1491, Сюзейл, королевская тюрьма

      Черный Клык. Так ее прозвали за длинные закопченные башни, что впиваются в небеса, будто гнилые зубы великана; мрачные стены, сложенные из бурого камня, напитаны вековой сыростью, спаяны стонами узников. Кровь, запекшаяся в швах кладки, напоминает о пытках, что царствуют здесь уже четыреста лет. За массивными дубовыми воротами, окованными черным железом, узкий проход ведет вниз, в подземелья — туда, где воздух густеет от вони человеческого пота, гнили и нечистот. Туда, где свет факелов еле лижет стены и пронзительно гудит пустота.       Камеры — жалкие норы, замазанные известкой, с крошечными бойницами вместо окон. Крысы тут важнее тюремщиков: они первыми встречают новых пленников и последними покидают умирающих. Чем глубже, тем меньше крысы боятся людей, и по их милости те, кого бросают в карцер, редко доживают рассвета. В казематах для знати ничуть не легче — там не убивают сразу, сперва ломают. Там бесконечные допросы, разбавленные скрежетом дыбы да ласками раскаленного железа...       Из Черного Клыка не выходят. Здесь не организуют побегов, не подкупают стражу, не подрывают решетки. Лишь один путь ведет наружу — костяной люк под виселицей, куда сбрасывают тех, кто испустил дух.       Эта тюрьма стала последним прибежищем Цирсе Арктур, и тому предшествовал целый ряд событий: две войны, одна помолвка, одно кровавое убийство. И суд, на котором она увидела лицо своего народа — настоящего народа, а не того, что шел с ней с юга на север, а затем с запада на восток. Оказалось, что народ не поднимал за нее мечи, не проливал кровь, не оставлял костей на полях сражений. Все это время он был здесь, в столице, и он ненавидел войну, а вместе с ней и Цирсе, красноликого знаменосца этой войны, ее разящее лезвие.       Ноги, которые двумя неделями ранее служанки парили в горячих ваннах и натирали маслами, ныне были худы, изранены, перепачканы в грязи и фекалиях. Правую лодыжку закусывало толстое кольцо, намертво прибитое к стене. Она была словно слепа и глуха: перед глазами не видела ничего, кроме серого тумана, и еще меньше слышала. Время он времени к решетке подходил какой-нибудь надзиратель, чтобы поглумиться, но уходил с раздраженным плевком, не получив никакой реакции.       Боль, раздиравшая тело последние сутки, постепенно притуплялась, оставляя вместо себя своего зудящего призрака. Колотые дыры в животе истекли и запеклись, забились мушиными яйцами; нечто омерзительно теплое и вывернутое наружу болталось между ног, но боли не ощущало.       Цирсе больше не противится. Она ждет своей участи с тем же телячьим смирением, какой ее ожидают праведники — смерть стала бы для нее освобождением, концом изнурительных мучений. Время перестало ощущаться давным-давно, и она не смогла бы сказать, сколько вот так просидела. В какой-то момент все погрузилось в непроглядную темноту, затем в отдалении заплескался сгусток пламени.       Скрип решетки в тишине показался пронзительным визгом, но ушей Цирсе он коснулся с сильной задержкой. Кто-то неразборчиво забормотал, а затем правой ноги коснулось что-то горячее и влажное, заставившее ее инстинктивно отшатнуться.       — Все хорошо, м'леди. Будьте спокойны!       Чей-то голос, смутно знакомый, но такой далекий.       — Это я, Лето. Все хорошо. Все хорошо.       Цирсе слабо подняла голову. Из-за завесы слипшихся волос и впрямь усматривалось его лицо — круглое, белое, веснушчатое. Привычный румянец куда-то схлынул, сделав его непривычно землистым и мрачным. Лето. Нет, это не может быть Лето. Ему не следует быть здесь.       — Как же не следует, — Цирсе поражается тому, что, оказывается, просипела последнюю фразу вслух. — Я ваш оруженосец, мне всегда следует быть там, где вы...       Влажное и горячее вновь возвращается, пробирается по ноге вверх, немилосердно жжется, касаясь воспаленных ран. Цирсе взвизгивает и брыкается, ловит на слух чей-то сдавленный стон. На минуту опасность как будто исчезает, затем раны опять начинает жечь, и она опять молотит ногами, прогоняя неведомое нечто.       Цирсе не сразу осознает, что пинками отбрасывает Лето, который пытается ей помочь. Ему приходится подняться три или четыре раза, прежде она расслышит вымученное:       — Это бальзам, м'леди, он очистит ваши раны. Так они заживут быстрее.       Цирсе все еще ничего не видит, но послушно обмякает, привалившись к стене. Сквозь стиснутые зубы вырывается полустон, когда раны прижигает вновь. Лето водит тряпкой по ее телу, омывая живот, ноги и то, между ними, стирая следы правосудия — грязь, кал, сперму и кровь. Когда тряпка касается месива в промежности, она болезненно вздрагивает и снова стонет.       В лицо утыкается деревянная миска, источающая разъедающе-резкий, омерзительный запах. Несмотря на полуобморочное состояние, Цирсе от него начинает нестерпимо тошнить.       — Вот, выпейте. Вы были со многими мужчинами. Это зелье поможет вам ничем не заразиться и не понести... Вы должны его выпить, м'леди. Ну же.       Она безропотно принимает миску, залпом осушает, чувствуя, как содержимое обволакивает иссушенное горло. Рвотный позыв, поднимающийся из глубин пищевода, подавляется последним усилием воли.       — Ублюдки, — шепчет Лето, и голос его предательски дрожит. — Да как они могли с вами так...       — Нет, — хрипло говорит Цирсе, облизывая губы — первая членораздельная речь за последние сутки. — Все правильно. Я чудовище. Так они обращаются с чудовищами.       Лето печально качает головой:       — Я не думаю, что вы чудовище. Я думаю, что мы все делаем то, чему нас учат... а у вас была херова туча учителей, вот что я скажу. И все они на свободе, смотрят на то, что с вами сделали.       Цирсе отворачивается, утыкаясь носом в сырую стену. Слушать, как он оправдывает ее — невыносимо. Она грязная, как свинья, от нее смердит смертью и унижением. Неправильно говорить, что она ни в чем не виновата. Шесть тысяч человек, присутствовавших на площади, засвидетельствовали справедливость наказания. Они все не могут ошибаться...       — Знаете, я ведь тоже хотел учиться, — продолжает Лето проникновенным шепотом. — У вас! Потому что хотел стать, как вы. Мне казалось, что нет жизни лучше. Но я ошибался, м'леди... Я был ослеплен блеском ваших доспехов, камнями в рукояти вашего меча. Думаю, и вы сами были ослеплены.       Цирсе внутренне протестует: если Лето прав, значит, все остальные ошибаются. Если бы они ошибались, это бы означало, что нужно что-то делать, а делать не хочется. Как и не хочется переубеждать. Нежная щекотка гильотины — вот чего жаждет душа.       — Вам ведь было нелегко, — по лицу Лето бежали крупные слезы, он утирал их рукавом рубахи. — Вы через столькое прошли! Простите меня, м'леди. От всей души молю вас, простите. Я глупый, глупый полурослик, я совсем не знал этой жизни, я не понимал...       Он пытается успокоиться, давит слезы тыльной стороной руки, шумно шмыгает носом — и вдруг смотрит на Цирсе во все глаза, словно впервые видит.       — А вы почему не плачете, м'леди? Все, что случилось — ужасно. Вам непременно нужно поплакать.       — Не хочу, — отзывается Цирсе мертвенным эхом.       — Надо, — серьезно говорит Лето. — Ну да ладно, с этим мы еще разберемся. Сперва нужно вас вытащить.       Цирсе внезапно охватывает тоска. Вытащить? О чем он говорит? Она ведь у себя дома, пусть и близка к смерти, как никогда прежде. Неоткуда ее вытаскивать.       — Я принес кое-какие вещи, — у ног что-то завозилось, зашуршало. — Негусто, конечно, но на первое время хватит. Я подмешал охранникам в еду сонного порошка, сейчас они крепко спят. Ступайте к главным воротам как можно скорее. За крепостной стеной собираются паломники Икстула, вы могли бы смешаться с ними. Вы должны бежать, м'леди! У вас еще остались друзья на западе, они вам помогут...       — Я никуда не пойду.       — Как это — никуда? — восклицает Лето, и голос у него одновременно испуганный и возмущенный. — Что это вы такое говорите, почему?       — Не хочу.       — Но вы должны! Вы — Цирсе Арктур, моя госпожа, и я не позволю, чтобы вас казнили. Ваша история еще не закончена.       — Цирсе Арктур нет, — возражает она. — Меня нет. Меня больше не осталось...       — Неправда. Вы должны бороться, м'леди, — жарко убеждает он.       — Нет, нет, я не могу. Ничего от меня не осталось.       — Не сдавайтесь!       — Но я хочу, — ее голос становится жалобным, откровенно позорным, хотя ей уже совершенно все равно. — Пожалуйста, оставь меня. Пожалуйста, не надо больше... Не хватит меня, Лето, не cмогу. Отпусти.       Полурослик замолчал, руки его безвольно опустились. Кажется, он начал понимать: госпожа его теперь там, куда ему не достучаться. Где слово — только звук, а время — просто инерция разлагающегося тела. Он понял не сразу, но окончательно, и тогда что-то изменилось, внутренний свет Лето несколько раз дрогнул и потух, свернувшись горьковатым дымом.       Потом он вдруг вскинул голову, и до Цирсе дошло, что нет, не понял и никогда не поймет. Потому что Лето — дурак, влюбленный во все на свете, оптимист самой несносной и редкой породы.       — Вы правы, — произносит он тихо, но твердо. — Это может быть вам не под силу, я не могу просить вас о таком, м'леди. Но я все-таки оставлю дверцу открытой, хорошо? Теперь все будет зависеть только от вас. Вы можете бежать, если захотите, а можете остаться и принять свою судьбу...       — Лето.       — Да, м'леди?       — Спасибо.       Она чувствует, как плеч касаются его мягкие ручки, как солнечные кудри щекочут шею. Цирсе подается навстречу, крепко и тепло обнимает в ответ, на секунду чувствуя себя как раньше, живой и готовой ко всяким свершениям. Они обнимаются долго-долго, но Лето в конце концов отстраняется, уводя за собой это прекрасное чувство, словно козу на веревке. На смену ему приходит дыхание смерти, обдающее затылок.       — Если вы не проснетесь завтра, я все равно не остановлюсь. Я решил покинуть Кормир, м'леди. Я больше не могу оставаться здесь, и потом, я всегда мечтал отправиться в путешествие, посмотреть мир... Знайте: я навещу всех, кто помнит вас, и сделаю все, чтобы вернуть ваше доброе имя. Люди должны знать правду.       Его шаги мягко шуршат по гнилой соломе, но в проеме ненадолго замирают, словно задумываются о чем-то. Цирсе поднимает глаза — и видит перед собой улыбку, открытую и простую, полуосвещенную пляшущим огнем.       — Прощайте, Цирсе, — говорит Лето радостно. — Или нет, не так: до скорых встреч!