1492, лагерь близ Рощи Сильвануса

      В тот день в лагере можно было наблюдать два исключительных явления: во-первых, ходячий скелет, способный к членораздельной речи, а во-вторых, бутылку сухого кормирского двадцатидвухлетней выдержки, которую Гейл нашел в заросших руинах и предусмотрительно припрятал.       О последней Цирсе до поры до времени ничего не знала. По возвращении она расположилась в своей палатке, чтобы изучить фолиант, обнаруженный в одной из усыпальниц: грани позолоченной обложки украшали резные узоры, в центре красовалась восьмиконечная звезда с отверстием для ключика. Цирсе кое-как сломала замок, уронив на него увесистый камень. Страницы заполоняли имена мертвых богов, написанные на древнесаламском языке — а значит, до эпохи Просвещения. На последних страницах практически каждое имя было перечеркнуто, а некоторые вообще вымараны так, что и не разберешь.       Цирсе почти добралась до середины списка, когда услышала за спиной деликатное покашливание. Огонек свечи подпрыгнул, раздразненный сквозняком, затем затанцевал на фитиле с прежней спокойной грацией.       — Я не помешаю? Тебя давно не видно...       — Ты очень кстати, Гейл. Проходи.       Она отложила книгу и небрежно потянулась, разминая плечи. Гейл несколько мгновений колебался, словно раздумывал, затем сел напротив, доставая что-то из-за спины. Голубоватое стекло нарядно блеснуло в свете свечей.       — Кормирское, — он многозначительно потряс бутылью в воздухе. — Тысяча четыреста семьдесят четвертый. Печальный год для Кормира, разумеется, но урожай тогда выдался на удивление хорошим.       — Пришел похвастаться находкой?       — Скорее, распить ее в приятной компании. Рискну предположить, что среди тех, с кем нам приходится путешествовать, у тебя вкус на такие вещи самый изысканный.       — Я не пью спиртное.       — Я обыкновенно тоже. Но мы сейчас в необыкновенных обстоятельствах, не так ли? Грех отказываться от такого чудесного вина!       Взгляд у Гейла цепкий, испытующий, хотя он и старается прятать его за располагающей улыбкой, периодически подбрасывает в костер беседы остроумную шутку. Две медные чарки, отливающие зеленоватой патиной, появляются перед ними как по волшебству. Не встретив более возражений, Гейл откупоривает бутылку и разливает вино; чарки поднимаются в воздух и гулко чокаются, пуская по своей поверхности легчайшую вибрацию.       — За потрясающие находки, — восклицает он, поднимая бокал. — И за... м-м... новых друзей. Признаюсь, градус экзотичности поднимается. Гитьянки, теперь живые мертвецы. Что дальше? Кентавры? Тритоны? Аасимар?       — Мне достаточно нынешнего разнообразия, — признается Цирсе.       — Слышал, в Кормире разнообразие тоже не особенно приветствуют. Если кто-то из нелюдей желает обосноваться в столице, ему учиняют всяческие проверки и поборы, не говоря уже о тех, кто метит на важные должности.       — Правда? Не знала, но спасибо, что поделился.       — Всегда пожалуйста. Может, когда-нибудь и ты расскажешь мне что-нибудь интересное.       Она провела пальцем по краю бокала, лениво наблюдая за тем, как густое вино подрагивает в свете свечи. Пахло оно, как и ожидалось, изумительно: терпкой ягодой, солнцем, запертым в стекле, и чем-то еще — неуловимо-дымным, почти призрачным.       — Велен не больно-то интересное место, если ты об этом, — Цирсе пригубила вино. — Обычный портовый городишко, таких десятки вдоль побережья. Но говорят, трактир у нас самый лучший.       — Полагаю, тебе не разрешали посещать такие места?       — Какая разница? Теперь мне разрешено все.       — За это тоже следует выпить.       Бока кубков вновь соприкасаются, разнося по палатке звон, за этим следует несколько шумных глотков. Цирсе устало подпирает голову рукой, чувствуя, как голова кружится и приятно покалывает с непривычки.       — Должен признаться, я впечатлен. Велен действительно унылое место, одни торгаши да моряки. Твои родители точно были там белыми воронами, раз дали тебе такое образование.       — Умение читать и писать не назовешь выдающимся образованием.       Гейл понимающе кивнул. Его свободная рука потянулась к древнему фолианту, бровь изогнулась, выдавая любопытство, а глаза лукаво стрельнули в ее сторону. Вероятно, он успел заметить, как она склонялась над этой книгой, покуда читала ее.       — Саламский, — протянул он. — Знал я когда-то одного священника из Мулука, который мог читать на этом языке. Такая редкость! Я и сам им не владею, к сожалению. Столько древних трудов можно было бы прочесть...       — А твой священник сейчас где? — не растерявшись, спросила Цирсе. — Возможно, он смог бы разобрать, что здесь написано.       — Боюсь, он умер, когда я еще был ребенком. Но идея здравая.       Гейл откинулся назад, задумчиво поглаживая бороду, но взгляда не отвел. Цирсе вновь спрятала нос в бокале. Вино разливалось по телу бархатным теплом, убаюкивало, расслабляло — именно этого, вероятно, он и добивался. Напрасно! Всегда ведь найдется, чем парировать. Когда его губы дрогнули, готовясь обронить очередной проникновенный вопрос, а она пальнула своим:       — Ты как будто меняешься. Все в порядке?       Он едва заметно напрягся, повел плечом, и Цирсе поняла, что попала в точку. Такая мудрость гуляет в западной Сембии: никто не расспрашивает дотошнее, чем тот, кому есть, что скрывать.       — Ты стал бледнее, и синяки у тебя под глазами выглядят совсем плохо.       — Ах, это… — Гейл, подобной наблюдательности не предвидевший, заметно стушевался. — Не скажу, что глаза твои тебя обманывают, потому что это не так. Я действительно страдаю довольно редким… недугом.       — Более редким, чем... — Цирсе многозначительно постучала пальцем по виску.       — О да! По ститистике, вероятность заразиться личинкой немного выше, хотя обе участи незавидны.       Цирсе подозрительно воззрилась на него, собиралась спросить, не напитался ли он темной магией, но вовремя прикусила язык. Она знала о волшебниках, совершавших паломничество в Тхултантар, чтобы поглотить магический концентрат; обычно такие эксперименты приводили к тому, что он выходил из-под контроля и начинал коллапсировать. Порою этот процесс растягивался на месяцы, превращая своих носителей в бомбы замедленного действия.       Неужели Гейл совершил ту же дурацкую ошибку? При первом знакомстве он показался ей авантюристом, но не дурачком.       — Ты сейчас серьезно?       — Более чем, — в голосе его — самая мрачная уверенность. — Последствий можно избежать, если поглощать силу магических артефактов. Об этом я и хотел попросить, если бы тебя не затруднило...       До Цирсе с запозданием дошло, к чему вел этот разговор. Гейл заглянул не для того, чтобы изобличить ее, или же не только для этого. Нет, им двигала крайняя степень нужды: ему нужны были предметы, принесенные ими с последних вылазок.       — Позволь мне уточнить. Все это время ты носил в себе эту заразу, но решил нас о ней не предупреждать. Теперь мы должны отдавать часть своей добычи, чтобы продлить тебе жизнь. Все верно?       — В общих чертах, — вид у него был искренне сожалеющий. — Сама понимаешь, о таком не рассказывают первому встречному, да я и не знал, сколько мы пропутешествуем в таком составе.       — Но ты решил рассказать мне об этом сейчас.       — Убедился, что тебе можно доверять, — огонек, пляшущий на кончике свечи, отражается в тепло-карих глазах Гейла, вдумчивых и серьезных. — Ты невероятно рассудительна, Тавриэль из Велена. Тебя ведет ум, а не эмоции. Ты формируешь мнение, основываясь на знаниях, а не других мнениях. Ты умеешь договариваться получше прожженных купцов. Кроме того, — на его лице вновь прорезается улыбка. — Тебе ли осуждать кого-то за умалчивание? Уж не знаю, чего от тебя хотят ищейки...       — Ничего, ведь они ищут не меня.       — Надеюсь, что это так. С кормирцами на хвосте наше милое путешествие может закончиться преждевременно.       Как и с волшебником, рискующим взорваться в любой момент, подумала Цирсе, а вслух сказала:       — Я не могу принимать такие решения единолично, сперва обсужу все с остальными. Но так и быть, на мою долю можешь рассчитывать.       — Спасибо, Тав. Я правда это ценю.       Разговор со всеми его полунамеками, по-видимому, утомил и самого Гейла, потому что следующие несколько минут они потягивали вино в полной тишине. Цирсе бездумно скользнула взглядом к пологу — в узкой расселине между шторок синела полоска ночного неба, подернутая перламутровым светом луны. За пределами палатки трещал и шептался костер, перекатывался угольными вздохами.       — Слышала историю о Кормирской шлюхе?       — Нет, — она залпом осушает кубок. Гейл подливает вина ей и себе, рука его двигается плавно и неспеша. Похоже, следователь в нем на какое-то время отключился, уступив место ученому.       — Мне не доводилось бывать в Кормире, но люди, приходившие с запада, говорили, что у короля была наложница. Могущественная ведьма, воительница. Во славу своего господина она разбивала многотысячные армии и захватывала новые территории, сея всюду ужас, смерть и пурпурные знамена.       — Предположу, что она делала это не в одиночку. Полководцев вечно перехваливают...       — Пожалуйста, — Гейл поморщился, вскинул руку. — Не нужно изображать невежественность, тебе не идет. Я не питаю особой симпатии к войнам и тем, кто их ведет, но преуменьшать роль генералитета? Больше двадцати лет Кормир жил под давлением Тхултантара, но потом при дворе появилась ведьма — и город, терроризировавший половину Фаэруна, пал. Триумф ее, однако, длился недолго. Очень скоро собственный народ ополчился против нее, заковал в цепи...       — Это тебе зайды в Глубоководье рассказали?       Взгляд Гейла на мгновение стал рассеянным, словно его отбросило в воспоминания.       — Мой хороший друг принимал участие в этих событиях, — загадочно ответил он. — И больше всего он любит две вещи: набивать живот и рассказывать истории. Так вот! Наложница рассчитывала, что после победоносных войн король женится на ней, но Азелар возжелал заключить брак с Алирис, аристократкой из Ордулина, чтобы положить начало эре дружбы и процветания между Кормиром и Сембией. Чудесная женщина, я слышал. Добрая, богобоязненная, и при дворе ее любили.       Цирсе задумчиво покрутила чарку в руках.       — Что же было потом?       — Разумеется, ведьма жестоко убила соперницу, что там еще могло быть, — хмыкнул Гейл. — На бедняжке Алирис не было живого места! Виновницу изловили близ восточной границы, когда она пыталась утопить тело в болотах. Поговаривают, что наказание было... ужасающим. Пытки продолжались три дня, а на четвертый назначили казнь.       — Женщину, разбившую гоблинов и нетерийцев, одолела кучка кормирских стражников? Что-то в твоем рассказе не сходится.       — Придворные маги нашли способ подавить ее магическую силу — так говорят. Однако ведьме все равно удалось сбежать. Когда стражники пришли, чтобы отвести ее на плаху, камера пустовала. Теперь она разгуливает на свободе и, по слухам, вынашивает план мести.       — И ты думаешь, что ищейки пожаловали в Элтуриэль по ее душу, — подытожила Цирсе.       — Не исключено. Я думаю вот о чем: ошейник, о котором говорил Рорэй, может быть артефактом, который сдерживает магию Рауматар. Если это так, то вещица определенно стоит внимания. Представь не могу, сколько в ней должно быть мощи!       — Ты хотел бы заполучить этот ошейник?       — К нему прилагается ведьма-убийца, а я совсем не безумец, — Гейл пожал плечами. — Но чисто теоретически, он мог бы замедлить энтропию на долгое время...       — Твоим аппетитам можно только позавидовать, — отмерла Цирсе. Пожалуй, грань между авантюристом и дураком становится тоньше, когда он начинает говорить о своих амбициях вслух.       — Мне это уже говорили.       Они еще немного поболтал, постепенно уводя разговор в сторону, делая его очаровательным и ненатужным. Цирсе вскоре прикончила последний глоток, облизнула губы. Гейл галантно поклонился и засобирался наружу, прихватив опустевшую бутылку.       — Знаешь, — он на мгновение замер, приподняв полог. — Кормирцы всегда казались мне слегка надменными, а вот с ведьмой я бы познакомился. Тот, кого разыскивают в четырех королевствах, не откажется от хорошей сделки.       И, не произнеся более ни слова, растворился в темноте.