1492, лагерь близ Рощи Сильвануса

      На десятый день в окрестностях рощи, обыкновенно спокойных, поднялся сильный ветер. Он пришел с побережья Чионтар, а туда с Моря Мечей; опасаясь, что ветер перерастет в ураган, Цирсе велела сложить припасы в ларцы, а шатры переместить к подножью скал. Пока остальные суетились, они с Лаэзель расположились у костра, напряженно всматриваясь в темноту. Непогода — излюбленное прикрытие для разбойников и различных отродий.       Ветер трепал прядки, выбивающиеся из прически гитки, но сама она оставалась невозмутимой. Цирсе поглядывала искоса, размышляя, что же именно привело ее в эти богом забытые края. Дети Влаакит редко покидают астральный план, и обычно этому сопутствует какая-нибудь из ряда вон выходящая история, почти прозаическая. Одних вел зов приключений, вторых — месть, третьих — бегство от закона...       И уж совсем редко они посещали Фаэрун по любви, хотя бывало и такое.       — Ты выглядишь непривычно, знаешь. В этих краях почти нет гитьянки.       — Полагаю, я у тебя первая? — спрашивает Лаэзель, не поворачивая головы.       В голосе ее — вышколенная усмешка: не ядовитая, зато пропитанная чувством собственной исключительности. Пальцы Цирсе, до сих пор мерно отстукивающие по лежанке, непроизвольно сжимаются.       — Нет, — отвечает она после паузы. — Я уже встречала таких, как ты.       — И осталась жива? Похоже, у собрата были дела поважнее…       — Он был одним из лучших. Я могла доверять ему, как себе.       Лаэзель на мгновение опускает свое неизменно-высокомерное выражение, вскидывает глаза — интерес в их глубине вспыхивает и тут же гаснет, задушенный бесстрастной выправкой. Отблеск огня соскальзывает с землисто-зеленой щеки вниз, затем взбирается обратно, словно играясь.       — Судя по тому, как ты говоришь о нем, его уже нет. Значит, из лучших он не был.       — Ты потрясающе тактична, тебе об этом говорили?       — Никогда.       Разговор с Лаэзель, как водится, исчерпывает себя быстро. Они молча наблюдают за пляской огня в гуще дров, параллельно прислушиваясь к завывающему полумраку, а потом все вдруг стихает — будто кто-то нажал на рычаг, отключающий ветер.       Цирсе замечает, что что-то не так, но виду сперва не подает, прислушиваясь к своим ощущениям. Ноздрей касается болезненно знакомый запах — кожа, табак, сухоцветы, тошнотворно-сладкий мускус. Только одно существо в мире носит на себе этот запах, и от этого осознания пробирает холодным потом.       — Что случилось? — Лаэзель напрягается всем телом. — Эй!       Цирсе быстро поднимается на ноги, озирается, одновременно нащупывая кинжал в голенище своего сапога. Нет, только не это. Не может быть, чтобы он нашел ее.       Рафаил появляется словно из ниоткуда — тонкая игра иллюзорной магии, которую практически невозможно распознать, если не имел дел с исчадиями Ада. Движения неторопливые и по-кошачьи грациозные, кожа лоснится, воротник и рукава камзола накрахмалены, волосы аккуратно уложены назад. Для него безукоризненность — не верх устремлений, а насущная потребность, как, например, воздух. Степень перфекционизма, что маркирует безумие.       Он улыбается ей издалека, и все внутри Цирсе отзывается глухим протестом: что бы он не задумал, это не сработает. В конце концов, в одну и ту же ловушку не попадаются дважды.       — Так-так, — важно произносит Рафаил, и хрипотца в его голосе неприятно щекочет ухо. — Что я вижу! Дорогу к искуплению — или к настоящей погибели? Кто знает...       Лаэзель и Астарион становятся по бокам, со стороны палаток подтягиваются Уилл и Шэдоухарт, на ходу заряжаясь враждебностью. Рафаил подается вперед, выражение его лица с надменно-лукавого меняется на понимающее — словно он здоровается со старым другом.       — Что лучше подойдет к такому случаю? Может, слова колыбельной?       Цирсе предостерегающе смотрит исподлобья.       — То-то радости было мышке — что лисица, кота провела. Но кошачья лапа ударила... тут и песня к концу подошла, — он заливисто смеется, наблюдая за тем, как она меняется в лице. — Отменные в Кормире сочинители, согласись?       Она хранит молчание, не желая давать ему лишнего повода для болтовни. Глаза Рафаила обращаются к ее спутникам — изучают каждого в отдельности, примеряются, словно взвешивая их души на невидимых весах. Цирсе знает: нужно завершать этот диалог, и как можно скорее.       — Тебе лучше уйти.       — Как грубо, дорогая, — Рафаил улыбается, наслаждаясь своим превосходством. — Тавриэль. Необычайно грубо. Смею предположить, плебейская жизнь подпортила твои манеры. Может, нам стоит сменить обстановку, что скажешь?       Прежде чем она успевает возразить, все зримое кругом — костер, лагерь и лес — начинают дрожать, понемногу меняя свои очертания, словно рябь на поверхности воды.       Они оказываются посреди роскошного и мрачного зала. Высокие стрельчатые окна пропускают приглушенный свет, рассеивающийся в мозаичных узорах витражей, будто запертое внутри заклинание. Глубокие кресла, обитые темно-алым бархатом, расставлены вокруг обеденного стола. На потемневших от времени стенах тускло отсвечивают золоченые рамы, заточающие в себе блеклые, неживые полотна.       Стол ломится от угощений. На массивных серебряных блюдах покоятся ломти зрелых фруктов: янтарные дольки дыни, чернильные винограда, горки налитых яблок, а между ними — золотистые пироги, испещренные решетчатым узором. На переднем плане, среди плотных колбасных гирлянд и ароматных трав, застыло печеное поросячье рыло — грустное напоминание о цене этого пиршества. Чаши поблескивают, отражая огоньки свечей на своих гладких боках...       Съестное чудесно пахнет, но напоминает, скорее, театральные муляжи, нежели настоящую еду.       — Что за черт, — взрывается Лаэзель. — Куда ты нас притащил?       — Дом Надежды, — хозяин церемонно раскланивается. — Здесь усталые могут отдохнуть, а голодные — отведать то, что их душе угодно...       — Наши души сыты, спасибо, — отбривает Цирсе.       Взгляд бросается в сторону окна, затем к дверям, наскоро оценивая расстояние.       Это не иллюзия, он действительно куда-то их переместил. Судя по пейзажу за стеклом, в портовый город на побережье. Врата Балдура, быть может? Разведчики некогда упоминали, что у него имеется там убежище. Если весь этот фарс был нужен, чтобы сэкономить им время, пускай распинается на здоровье. Она призовет его к ответу, когда пробьет час. Сейчас — только бежать.       От Рафаила ее намерение, увы, не укрывается: легкий взмах руки — и залы оглашаются многочисленными хлопками, звяканьем крючков и защелок, поворотами ключей в старых замках. Затем все затихает.       — Я бы на твоем месте хорошенько подумал, — протягивает он, приправляя слова тонкой, но хорошо ощутимой угрозой. — В конце концов, эта трапеза может оказаться для тебя последней.       — Может, хватит ходить вокруг да около? — терпение Цирсе неумолимо убывает. — Хочешь поиграть в игры, ищи менее искушенного зрителя. Сходи крестьян попугай, например.       Рафаил хмыкает с притворным сожалением.       — Мне не удалось тебя развлечь? Ну что ж...       Пространство вновь начинает дрожать. Всполохи адского пламени охватывают Рафаила, с полминуты обласкивают его кожу, а затем уходят, оставляя после затухающие искры — и настоящее обличье, с двумя крыльями и массивными ребристыми рогами. Он никогда не умел отказать себе в удовольствии покрасоваться. Пометать бисер, так сказать.              — Что может быть лучше незнакомого дьявола? — Рафаил изображает задумчивость, затем тонко посмеивается над собственной шуткой. — Дьявол знакомый. Рафаил, к вашим услугам.       — Черт бы меня подобрал, — едва слышно произносит Уилл, и лицо его искажается в неприязненной гримасе. — Камбион!       — Ради чего ты притащил нас сюда? — Цирсе намерена вернуть разговор к его сути. — Говори, что тебе нужно.       Он придает себе задумчивый вид.       — Даже не знаю. Быть может, душа? И прежде чем ты попробуешь завязать дискуссию, поспешу заверить, дорогая: душа стоит очень недорого, когда в голове у тебя иллитидская личинка. Но я мог бы исправить это... — он щелкает пальцами. — Вот так!       Она издает строптивый смешок.       — Ты безумец, если думаешь, что я пойду на сделку. Возвращай нас обратно, иначе заплатишь.       — Не усердствуй так, милая, — Рафаил подходит ближе — настолько близко, что приходится запрокинуть голову, чтобы удержать напор его взгляда. — Стольких нужно заставить заплатить, а времени мало. Личинка убьет тебя раньше, чем ты доберешься до западной границы.       Рафаил хорохорится, как обычно, и все-таки он здесь, тратит время на велеречивые заверения и торги. Человек несведущий счел бы встречу судьбоносной, но Цирсе прекрасно знала, что демоны играются с судьбами, словно с игрушками-неваляшками. Любопытно, что ему понадобилось на этот раз.       — Мы все-таки попытаемся, — решительно говорит Уилл.       — На здоровье, — Рафаил отступает, небрежно отмахивается. — Попытайтесь! Побегайте. Поспрашивайте. Украдите что-нибудь. Ищите, покуда ваша кожа не начнет лопаться, а внутренности плавиться, ну или как там оно происходит...       Вернувшись к Цирсе, его взгляд загорается, будто намасленный факел.       — Без своих сил, дорогуша, ты что кошка без когтей. Мышке и напрягаться не нужно, чтобы сбежать из твоих лап. Когда надежда съежится и покроется ледяной коростой отчаяния, ты прибежишь ко мне, как миленькая.       — Предпочту умереть, спасибо.       — Тогда умирай. Меня мало интересует твоя судьба. В конце концов, — его белые зубы вновь обнажаются в самодовольном оскале. — Мы сделали превосходную копию, не так ли?       Цирсе чувствует на своей спине десяток недоуменных взглядов, усилием воли перебарывает желание ему врезать. Рафаил пляшет на острие ножа умело и вполне сознательно: недостаточно для разоблачения, но хватит, чтобы пробудить недоверие. Он прекрасно знает, куда бить. Для демонического создания нет большего удовольствия, чем кого-нибудь рассорить.       — Грядет большая война. У твоей головы — целых два хозяина, а вот союзников совсем нет...       — Переживу.       Последняя улыбка, которую дарит ей Рафаил, отдает высокомерным сочувствием. Так знать смотрит на детей-сирот, которых выкупает себе в прислуги, впоследствии воображая себя чем-то средним между родителем и любовником. Цирсе от этой улыбки пробирает отвращение.       — Ты говоришь так, потому что тебе до сих пор везло. Я буду рядом, когда везение закончится.              Когда он возвращает их обратно, все перестает казаться настоящим — и угрюмый дом, и бутафорский стол, и Рафаил с его паршивым языком. Ни дать ни взять дурной сон, наколдованный вражеским волшебником. Лагерь, благо, пребывает в том же блаженном спокойствии, в каком они его оставили.       Цирсе кожей чувствует, что они смотрят на нее. Даже Шэдоухарт, мало интересующаяся чем-либо, кроме своего дурацкого артефакта, выжидающе замерла в кругу с остальными.       — Мне показалось, что вы знакомы, — медленно произносит Уилл.       — Знакомы, — нехотя признает Цирсе.       — И как же тебя угораздило завести такое знакомство? — в голосе Гейла плещется любопытство. — Предположу, что история дьявольски интересная...       — Все как у всех. Рафаил оказывал мне кое-какие услуги.       — У тебя с ним был договор?       — Скорее, договоренность.       — Договоренность, — голос Астариона преисполняется ядовитого скептицизма — он явно не верит ни единому слову. — Типа, как между друзьями? Ну так взяла и попросила бы его нам подсобить, по старой-то дружбе.       Цирсе меряет эльфа тяжелым взглядом, но до ответного выпада не опускается. Свои последующие слова она выверяет и произносит очень медленно, осторожно, полагаясь на собственную убедительность — и на здравомыслие слушателей.       — Несколько лет назад, когда я была в затруднительном положении, Рафаил... он предложил мне кое-что нужное. Каждый выполнил свою часть договора. Я велела ему убираться, и с тех пор мы не виделись.       — Чем же ты расплатилась? — любопытствует Гейл.       — Какая разница, — Цирсе пожимает плечами. — Нельзя сотрудничать с авернитами. Подумайте вот о чем: если бы с нас было нечего взять, он бы не пришел. Он пользуется нашим страхом, но знает, что мы сумеем справиться сами.       — С этим я бы поспорил, — Астарион недовольно поджал губы. — Мы всюду бегаем, как умалишенные, а толку никакого!       Лаэзель смерила его презрительным взглядом.       — Хочешь продать душу дьяволу — вперед. Будешь прислуживать ему, когда как я — рассекать Астральный План верхом на драконе...       — Мы уже обмениваемся влажными фантазиями? — Шэдоухарт изогнула бровь. — Пока вы оба будете давиться щупальцами, я буду выпивать в «Эльфийской песне». Может, и за вас стопку опрокину.              — Как же иногда хочется тебя на куски порубить, — шипит Лаэзель, укладывая руку на эфес.       Цирсе прерывает спор звонким хлопком ладоней, а сама внутренне досадствует: спектакль Рафаила уже приносит плоды. Живые готовы пойти на многое, чтобы выжить, но это "многое" у каждого свое.       — Понимаю, вы устали, — примирительно говорит она. — Сейчас вам кажется, что ситуация безнадежна, но все может измениться в любой момент. Сперва отыщем Хальсина, а там посмотрим.       Им удается прийти к некому консенсусу, и в конце концов все разбредаются — кто отдыхать, кто караулить периметр. Добравшись до своей палатки, Цирсе бессильно опускается вниз, выдыхает. Рафаил — что проказа, так просто от него не избавиться: даже самый вежливый отказ не гарантирует, что они не попадутся в его ловушку. Быть может, именно его, отказа, он и ждет. Остается лишь наблюдать.       И помнить, что он непременно вернется. Всегда возвращается.