1484, дворец в Сюзейле, Вострая Башня

                   

Музыка: Ramin Djawadi — Dr. Ford

             Башня Релдрика время от времени приходила к ней во снах. Обыкновенно безрадостным, дурноватым предзнаменованием — когда дворец сыпался, подобно песчаному изваянию, башня падала самой первой.       В жизни она была странной: неестественно тонкой, утыканной шипами на козырьке крыши, почти лишенной окон. Вздымалась над Кормиром, как игла, воткнутая в бархатную подушечку на столе швеи; дворец, а затем и город расстилались вокруг нее пестрым ковром. Камень, образующий башенный цилиндр, был черен и шершав, будто перед укладкой его вывернули наизнанку. Воздух вокруг от вкраплений магии тяжелел, вязко заполняя легкие. Здесь чувствовалась особая сила. Так, на прошлой неделе Релдрик подарил воспитаннице изящную перьевую ручку, и по всему было видно: прежде чем попасть к Цирсе, она долго пролежала в этой башне — стоило коснуться пера, как скопившееся в нем Плетение отзывалось мелкой вибрацией на кончиках пальцев.       Магию, как и физику мироустройства, невозможно объяснить на известных гуманоидных языках. Глубоко она постигается лишь теми, кто становится служителем этой науки. Но почувствовать ее могут абсолютно все.       Массивные двери, тронутые рунической вязью, распахнулись без человеческого вмешательства; каждый шаг отзывался гулким, почти потусторонним эхом. В глубине прихожего зала, в кружеве пыли под редкими разливами света, ожидал хозяин этого места. Издали он казался скульптурой, высеченной умелым резцом: высокая и статная фигура, свободное нефритово-серое одеяние, аккуратно зачесанные волосы. Когда он улыбнулся, морщинки приветливо скучились близ висков.       Для человека своего возраста, однако же, Релдрик выглядел совсем неплохо.       — На сей раз без опозданий, как я погляжу.       — Маришка усердно следит за тем, чтобы я не опаздывала, — Цирсе слегка поклонилась. — Думаю, вам следует повысить ей жалованье.       — Об этом можно подумать.       Они двинулись по пустынному коридору, подпертому двумя строями колонн. Стены покрывались фактурными барельефами, сценами древних войн, чьи участники давно истлели пеплом. Лики богов — воителей, охранителей, проводников удачи — парили над баталиями царственно и безмолвно, раскидывали руки, словно напитывали бойцов светом своего благословения. Многие позабыли, но в былые времена войны велись именно так.       Последний барельеф изображал поле по завершении битвы. Разница между победившими и проигравшими на нем размылась окончательно: всюду валялось брошенное оружие, изорванные стяги, фрагменты тел. Вдоль вышагивали три жреца, несущие перед собой ритуальные книжки — именно они занимались осмотром и утилизацией тел до эпохи Просвещения, когда народы Фаэруна еще не знали о существовании трупных бактерий и полагали, что болезни рождаются от гнева богов, когда мертвыми занимаются невоцерковленные персоны.       — Очень мрачно, — не удержалась Цирсе.       — Напоминания другими не бывают.       — О чем они напоминают вам, магше?       — О сути богов, — ответил Релдрик, перехватывая ее любопытный взгляд.       — Настоятельница Оспра говорит, что замысел зарождается в нашем разуме...       — С точки зрения индивидуалистской. Однако боги имеют общую суть. Их можно сравнить с детьми, увлеченными игрой: они лепят человечество, как плохо вымешанное тесто. Их улыбки сияют, когда одна фигурка ломает другую. Порой они могут пустить слезу, когда их последователи гибнут, но стоит новой забаве занять их разум, старые игрушки откладываются в сторону.       Цирсе слушала очень внимательно. Голос придворного мага был низок и тягуч, замирал в каскадах башни величественным эхом; в его интонациях временами проскальзывала неясная жесткость — будто где-то под гладью речи таилась сдержанная неприязнь.       — Я не понимаю, магше, — осторожно сказала она. — Мне казалось, вы относитесь к богам... с симпатией.       — Я уважаю их силу, но симпатизирую? Отнюдь, дитя.       — Разве следует так говорить? Они могут услышать, а на носу большая война!       Релдрик скупо усмехнулся, будто услышал хорошо знакомую шутку.       — Ты знаешь, почему я назначил тебя генеральшей?       — Это будет возможностью проявить себя.       — Несомненно. Когда народ увидит тебя в действии, то больше не забудет. Это важно, потому что ты всегда будешь при Азеларе. Ты станешь его воплощением, как Избранные становятся воплощением богов, которым служат.       — Вам же не нравятся боги.       В глазах Релдрика мелькнуло сдержанное сожаление.       — Язык и образность, с помощью которых они общаются со смертными, придумал не я, но ничто другое наш народ не понимает настолько хорошо. Не можешь побороть — возглавь.       — Смертному такое не по силу, — уверенно заявила она.       — Смертный сам не знает, что ему под силу. Боги не в магии, которой мы пользуемся, — палец волшебника многозначительно постучал по виску. — Они вот здесь.       Цирсе еще гадала, к чему он ведет, когда они вышли на широкий огороженный балкон. Внизу, в квадратной зале, тонущей в тягучем полумраке, раскинулась суровая сцена: паутина толстых цепей отходила от стен, покрытых трещинами, рытвинами и небрежными пятнами, следами разных магических экспериментов. В углах стояли четыре фигуры в безликих масках, выкованных из серебра — по всей видимости, ученые маги, происходящие из Калимшана. Ей уже доводилось встречать подобных в королевском дворце Альмрайвена, при дворе великого визиря.       В центре площадки сидел Азелар — обнаженный и неподвижный, замерший в тисках натянутых цепей. Голова его была низко опущена, лицо скрыто за волосами. А вот стражников, обыкновенно сопровождающих его, поблизости не было. Цирсе затаила дыхание, ощутив, как ледяной страх скользнул по коже. Первым порывом было броситься вниз, однако Релдрик удержал ее, опустив руку на плечо. Внутри вскипело возмущение.       — Что здесь происходит?!       — Ритуал договора. Его проведут архимаги из Мемнона. Баша отправил их сюда...       — Мне это не нравится.       Релдрик спокойно оперся на перила, глаза его блеснули в полутьме.       — Принцу нужен Покровитель, — негромко, но жестко произнес он. — Ты умная девочка, Цирсе, ты понимаешь это лучше других. Лишь некоторые рождаются с силой. Остальные — получают ее, как могут. Платят цену, какую могут.       В голосе придворного волшебника не было ни горечи, ни сожаления, лишь отточенная ясность — безжалостная, как нож хирурга перед рассечением живой плоти. Костистая ладонь его поднялась, отдавая беззвучный приказ.       Взметнулись руки магов, обнажая светящиеся татуировки на запястьях. Зал наполнил сухой треск неизвестных слов, шепот тяжелых, как свинец, заклинаний; содрогнулись и вздохнули стены, выпуская из своих швов темные волны — густые, тягучие и дрожащие, нечто среднее между жидкостью и пламенем. Они пробежали по цепям и оплели Азелара, жадно въелись в его кожу, забились в рот, глаза и ноздри.       Затем зал прорезал первый мученический крик.       — Хватит, — Цирсе решительно шагнула вперед. — Так нельзя. Я это остановлю!       — Ты можешь, — бросил в спину Релдрик. — Но помни: сейчас у Азелара нет того, что есть у тебя. Окажись он в кольце врагов, ведьминские разряды не придут на помощь. Он просто умрет.       Нога Цирсе, уже почти переброшенная через парапет, замерла в воздухе. Она не смогла сходу сообразить, чего хочет — прекратить мучения любимого принца здесь и сейчас или позволить ему сгореть, чтобы заполучить эту силу. Невольно вспомнилось, каково это — когда материя расступается и съеживается по первой приходи, когда дремучая энергия щекочет ладони, готовясь вырваться смертоносным залпом. Ощущение нечеловеческой власти, полное отсутствие страха за самого себя.       Цирсе, не верящая в саму концепцию свободы, чувствовала себя свободной лишь тогда, когда прибегала к магии.       За последние четыре года на Азелара покушались уже дважды: многие влиятельные люди в Кормире и за его пределами противились власти нынешнего принца. Сир Талфайр, с другой стороны, частенько рассказывал ей про орков, гоблинов и прочую нечисть, прущую с северных границ, выжженных пустошей Анароха. Они любят убивать и не знают ничего другого, кроме убийства...       Внизу Азелар бился в конвульсиях. Глаза его мученически закатились, полностью сокрыв зрачки, изо рта обильно повалила пена. Кожа на руках и спине пошла крупными волдырями, а затем полопалась, обнажая вываренную плоть. Страданиями, что он испытывал, сердце Цирсе разрывалось на части.       — Мы желаем ему одного и того же, — продолжал тем временем Релдрик. — Не уходи. Азелару будет спокойнее, если ты останешься.       Его голос обрел странную, почти отеческую нежность, почему-то пугающую больше любых угроз. Хотя магше, разумеется, не стал бы ей угрожать, это было не в его духе. Он выходил из себя крайне редко, давил и принуждал — никогда.       Усилием воли она заставила себя отодвинуться от парапета, сцепила руки на груди, стиснула зубы, но взгляда не отвела.       — Война надвигается, Цирсе. Возрождаются мертвые боги. Города и страны заполонят новые знамена, а понесут их сущности, о которых в нашем плане даже не слышали. Мы должны быть готовы.       Азелар больше не кричал. Его тело обмякло в цепях, пропуская по коже едва заметную дрожь, ожоги обильно сочились сукровицей. Он дышал часто и тяжело, но, кажется, был в порядке. Насколько вообще может быть в порядке мальчишка, впустивший в себя частицу Внешнего Бога...       Цирсе обогнула парапет и сбежала вниз по лестнице, на ходу стягивая с себя плащ. Азелар поднял глаза, зеленовато-ореховые, подернутые розовинкой от полопавшихся капилляров; слабо улыбнулся, прошептал что-то неразличимое. Цирсе бросила плащ ему на колени, обняла с осторожностью, стараясь не касаться опаленных участков. Она чуть не плакала от облегчения.       — Ты как?       — Отлично, — улыбка Азелара понемногу затвердевала. — Теперь со мной Азатот. Мы сможем биться вместе, Цирсе!       Он стиснул ее неожиданно крепко, прижал к вздымающейся груди, и сердце Цирсе пустилось взволнованной скачкой. Впрочем, уже через секунду пришлось подхватывать Азелара, вложившего, по-видимому, в этот порыв все свои силы — веки его, обрамленные длинными ресницами, затрепетали, голова безвольно откинулась в сторону.       Цирсе одной рукой поглаживала принца по волосам, а другую сжимала в кулак так, что ныли костяшки пальцев. Азатот, могущественнейший из Внешних Богов, ведающий хаосом как одним из столпов мироздания — потому что, как известно, живые существа и цивилизации обитают на стыке порядка и хаоса. Он был не просто богом, нет — сердцем и разумом Астрального Плана. Истории известно не более десятка случаев договора с этой необузданной сущностью.       Неужели магше Релдрик нашел способ ее подчинить?       — Не перенапрягайся, — тихо сказала Цирсе, когда тело принца вновь зашевелилось в ее руках. — Древние слишком сильны. Пройдет много времени, прежде чем ты сможешь пользоваться этой силой...       — Пусть так, — ответил он едва слышно. — Я всему научусь.       Цирсе подняла голову, прицельно вглядываясь в лицо Релдрика. Он в это самое время смотрел на них — взглядом тяжелым, но не лишенным гордости. Словно они совершили нечто вынужденное, но справились лучше, чем он от них ожидал. В голове все пульсировало наставление, жестокое и справедливое: каждый желающий обрести силу платит за нее, как может. Обретающие — повышают свои шансы на выживание. Цирсе не нравился такой порядок вещей, но он, как и многое другое, был придуман и выверен задолго до ее рождения.       И она принимала его.       В конце концов, все умные девочки принимают.