3. Ветви искренности, переплетенные с счастьем

      Юэ Цинъюань не спал.       Или… Спал, но не так долго или спокойно, как стоило бы, но в этом не было ничего нового. Удивительно уже то, что он вообще спал, пока Ся… А-Цзю был так близко, и он уткнулся лбом в его бок и его волосы были такими мягкими, и Юэ Цинъюань просто чувствовал, что вот-вот снова расплачется как ребенок, потому что это было слишком.       А-Цзю не оставил его одного в той комнате. Он не ушел. Он мог уйти, как только успокоится, но не ушел. Он взял Юэ Цинъюаня с собой. Позволил ему пойти с собой. Повел, сжимая рукав так, будто он мог в любой момент развернуться или уйти. Словно у Юэ Цинъюаня действительно хватило бы сил, чтобы не последовать за ним. Последовать в комнату, которая может и не была его, но стала… Стала их на следующие несколько часов, и это уже больше, чем он мог представить. А-Цзю был рядом. Юэ Цинъюань мог осторожно и медленно гладить его по спине, иногда касаясь гладких волос, все еще заплетенных в косу, и сдерживать дыхание так, чтобы слишком резкое вздымание груди не потревожило его сон.       А-Цзю наверняка нужен сон, потому что раньше он никогда не засыпал после плача. Он мог часами жалобно вытирать огромные влажные глаза и шмыгать красиво покрасневшим носом, заставляя прохожих кидать им больше мелочи, чем другим детям. И после этого он, казалось, все еще оставался бодрым и уже в следующую минуту мог оказаться в драке.       А теперь он лежит рядом с Юэ Цинъюанем, свернувшись маленьким клубком и тихо дыша. Очень-очень медленно, осторожно и невесомо, заставляя его самого затаить дыхание от ноющей боли глубоко в груди.       Если бы Юэ Цинъюань не чувствовал медленное движение под ладонью, то мог бы подумать, что он совсем не дышит. Тонкие пальцы крепко вцепились в его верхнюю мантию и за все прошедшее время так и не ослабли, хотя он знал, что скорее всего мог бы легко убрать их, если бы захотел.       Он так и не сделал ни единого движения в сторону маленькой ладони.       И это была еще одна странная вещь. Весь А-Цзю казался… Маленьким. Неправильно тонким и хрупким там, где слишком бледная кожа выглядывала из-под объемных одежд. Он старался не смотреть, боясь ледяной лавины, прокатывающейся сквозь него каждый раз, когда он замечал очертания слишком острой кости, выпирающей из-под кожи. Но это не мешало ему продолжать чувствовать изгибы позвонков под пальцами и разгорающуюся бурю в груди от понимания, что А-Цзю все еще голодает. Возможно, по ужасной привычке или из-за отказа тела принимать здоровое количество еды, но все еще голодает. Юэ Цинъюань знает это чувство даже сейчас, когда ровное мерцание ядра уверенно удерживает его тело от распада. Но в этом и есть огромная разница между ними, заставляющая его тяжело сглатывать, даже если горло кажется невыносимо сухим.       Духовное присутствие А-Цзю настолько невесомое ощущение на самой грани чувств, что ему нужно сосредоточиться, чтобы уловить его.       И это страшно. Это пугает сильнее любой битвы и любого монстра, потому что он не знает, как это могло произойти. Почему его присутствие стало таким… таким призрачным, что кажется будто он вот-вот может оторваться от мира. Почему весь он стал таким эфемерным и словно скованным в тонком и хрупком сосуде, в который превратилось за эти годы его тело.       А-Цзю всегда был сильным. Сильнее и увереннее Юэ Цинъюаня. Его присутствие притягивало взгляды всех в округе и отступало только когда он сам этого хотел. Он мог сиять даже покрытый потом и грязью. Он мог бы…       Он мог бы все, если бы Юэ Цинъюань не облажался.       Не терпеть Цю. Не попасть в пожар. Не пройти еще сотни неизвестных и возможно жестоких дней, пока Юэ Цинъюань считал его мертвым, отчаявшись найти хотя бы тень. Мог бы не голодать и не скрываться. Не найти место среди суккубов, отказавшись от городов.       И разве это тоже не знак?       Сяо Цзю никогда не отдавал свое доверие легко. И никогда не разбрасывался ласковыми почти интимными именами. То что он называл его «Ци-гэ» — всегда было привилегией, а не данностью. Он не бы стал ласково называть суккуб Цзе-цзе если бы не считал их таковыми. Суккубы здесь стали самым близким к семье, что у него было, пока Юэ Цинъюань поддерживал жалкую имитацию жизни. Суккубы, а не люди.       Что сделали люди, если А-Цзю выбрал демонов? Почему теми, с кем он чувствовал себя настолько безопасно, что решил остаться, оказались демоны?       А-Цзю жил здесь. Он носил те же одежды, что и суккубы, которых они видели, когда прибыли. Знал расположение пещер и легко маневрировал меж развешанных тканей, словно совсем их не замечая. Демоническая энергия, заполняющая все это место, задерживалась вокруг него, словно сливаясь с совсем тонкой аурой, питая и защищая. Юэ Цинъюань мог чувствовать, как она делает что-то с ним, но не был уверен что. Ощущение бесконечно знакомое, но несоизмеримо чуждое. Это… не было злым. Но в самом своем происхождении его существование казалось неправильным       Возможно, если бы здесь с ними был Му-шиди, он смог бы сказать в чем дело.       Но его здесь не было и, возможно, Юэ Цинъюань слишком многое себе позволял, полагая, что А-Цзю согласиться на…       Клубок, в который свернулся А-Цзю дернулся, глубоко вздыхая и перевернулся на другой бок, плотно прижимаясь к нему спиной, словно ища больше тепла. Рука, которая все это время была сцеплена на ткани его мантии наконец разжалась, но начала медленно скользить по подушке, словно в поисках замены. Это простое действие делало что-то странное с сердцем Юэ Цинъюаня.       Он… если бы он мог предложить…       Конечно, он не стал бы так беспечно касаться руки А-Цзю. Тем более, когда он спит и не может отказаться. Он… даже если он не был против присутствия Юэ Цинъюаня, даже если он продолжил называть его Ци-гэ, насколько далеко простиралось его расположение? Насколько далеко позволено зайти, прежде чем он снова потеряет связь со всем, что имело значение? Он не знает. Не готов предполагать.       Но он мог бы предложить край рукава.       Юэ Цинъюань медленно приподнимает руку и осторожно приближает ее к ищущим пальцам. Черная ткань волочится за его запястьем, практически укрывая плечо, с которого из-за поворота сполз еще один слой шелка. Это долгое и сложное продвижение. Раньше Сяо Цзю всегда спал чутко. Вряд ли это изменилось сейчас.       Он почти у цели, когда тонкие пальцы А-Цзю дергаются и вместо края рукава хватают слишком низко наклонившееся запястье.       И Юэ Цинъюань делает самое худшее из всего, что только может, потому что он всхлипывает слишком громко и все-таки плачет, пока ужас и боль пронзают его до самых костей, замораживая и сжигая заживо одновременно. Он не уверен, что дышит. Не уверен, что его сердце не замерло раз и навсегда, когда мягкие нити инь легко потянулись к нему, приглашающе сплетаясь с его почти неподвижной ян. Когда они, тонкие, но устойчивые, тянутся все дальше, становясь больше и шире без единого препятствия или хоть какого-нибудь контроля, в отвратительном ужасном омерзительном по своей природе прерванном акте насыщения одного за счет другого.       Он не может остановить слезы, он не двигается — все что он есть это пульсирующая боль и ужас, ужас и боль от мгновенного осознания того, что было сделано с А-Цзю. Юэ Цинъюань дрожит и кусает губы, осторожно толкая свою ян, заставляя ее оплести прохладные потоки и медленно, невыносимо медленно, направить ее через контакт к ладони, к истерзанным и перекрученным меридианам в жалкой попытке хоть как-то вернуть потерянную энергию, прекрасно понимая, что разорванная связь причинит лишь боль. И он не может, не может позволить себе стать источником этой боли. Он уже, уже совершил немыслимое. Как он мог, как кто угодно вообще мог хотя бы подумать, что…       А-Цзю тихо стонет, сжимая пальцы так, что острые ногти впиваются в запястье.       — Ци…ге…       Он хмурится, сонно моргая, а Юэ Цинъюань шумно втягивает воздух и бесполезно всхлипывает, потому что он ужасен, ужасен, ужасен. Не имеет значение намерение. Он воспользовался А-Цзю одним из самых отвратительных способов. Продолжал пользоваться, эгоистично боясь причинить еще больше боли или позволить Ци свободно перетекать в него, заставляя энергию А-Цзю нестабильно мерцать.       Совершив ошибку однажды, он так и не смог остановиться.       — Ци-гэ, — скорее еще один стон, чем имя. Но Юэ Цинъюань заставляет себя посмотреть сквозь мутную пелену в глаза А-Цзю, потому что это меньшее, что он должен сделать. — Дыши. — его лицо слишком спокойно, слишком расслабленно для того, что сейчас происходит. Ему следует злиться. Следует оттолкнуть его и пронзить мечом. Он готов предоставить свой. — Ци-гэ сильный. Он делает все правильно. Ци-гэ может еще немного помочь этому?       Его голос тихий и тягуче сладкий, без единого намека на боль или отвращение. Если он позволит себе отвлечься от плача и дышать, то может вообразить даже ноты удивленного предвкушения.       — Д-да, — он выдавливает вместе с очередным слишком шумным всхлипом.       — Тогда Ци-гэ должен продолжать передавать этому Ци, пока он не отпустит его. — А-Цзю садится, легко маневрируя безвольным предплечьем Юэ Цинъюаня, чтобы опустить его себе на колени. — Ци-гэ понимает?       Он кивает, смаргивая влагу, и сосредотачивается на своей ян, чтобы выровнять поток до идеально совпадающего с извилистыми и изорванными стенками меридиан А-Цзю, аккуратно выстраивая форму, способную хотя бы на несколько минут, необходимых для полного усвоения Ци, задержать энергию внутри.       А-Цзю медленно разжимает пальцы.       — У Ци-ге хорошо получается. — он звучит зачарованно. Совершенно удивленно и странно довольно. Словно Юэ Цинъюань своей откровенно жалкой попыткой хоть как-то исправить ситуацию открыл для него сияние небес.       Тепло его ладони медленно отстраняется и последние ниточки Ци безобидно рассеиваются между ними. Юэ Цинъюань не двигается. Его рука продолжает лежать на коленях А-Цзю в опасной близости от его обнаженной кожи. Он… он должен отстраниться? Он должен отстраниться.       Он все еще не двигается.       Глаза А-Цзю отрываются от руки и ловят потерянный и полный сожаления, смешенного с болью, взгляд Юэ Цинъюаня, тут же тускнея.       — Ци-гэ… было противно? — слова осторожны, хотя должны звучать резко, обвиняюще. Лицо расслабленно, хотя темные ноты ожидания в глубине его глаз испытующе пронзают Юэ Цинъюаня насквозь.       — Н-нет. — он хрипит, пытаясь сделать полный вдох и тоже приподнимаясь, поддерживая себя свободной рукой. — Ци-гэ жаль, что он ранил А-Цзю. Он… — он сглатывает, не разрывая взгляда и признается, — Ци-гэ никогда не станет противно из-за А-Цзю. Ци-гэ зол на себя. На… кто? Кто сделал это с тобой?       А-Цзю моргает и наклоняет голову, молча изучая его лицо. Словно собирает и оценивает каждую черту и каждое движение. И Юэ Цинъюань ждет, потому что все решения, которые принимаются здесь не могут принадлежать ему. Здесь, между ними, власть решать принадлежит А-Цзю.        Юэ Цинъюань охотно устранит любые последствия.       — Если этот скажет Ци-гэ, что убил его, — медленные, но уверенные слова рвут туго натянутую нить внутри, о которой он даже не подозревал, пока она не лопнула. Жар, опаляющий грудь медленно отступает. — Что он будет делать?       — Ци-гэ спросит, помнит ли А-Цзю, где останки, чтобы он мог достать их и развеять душу. — он отвечает быстро, потому что это именно то, что он бы сделал. Это мелочь, по сравнению с тем, что он мог бы сделать, будь эта мразь жива, его совершенствование в любом случае быстро стерло бы все следы.       Он не ожидает услышать тихий фыркающий смех.       А-Цзю прикрывает лицо рукавом, но его взгляд искрится весельем. Морщинки в уголках глаз лишь выдают ухмылку, образ которой переворачивает все внутри Юэ Цинъюаня так, что боль отступает. Сердце бьется так быстро и громко, что он слышит его в ушах. Смех А-Цзю — это прекрасный звук. Глоток воздуха после удушья.       Он думает, что не слышал ничего лучше.       — Если бы… — он спотыкается, потому что это опасный вопрос. Опаснее многих, но желание задать его настолько велико и подавляюще, что он не думает — отказывается думать о последствиях, пока А-Цзю не выскажет свое мнение. — Если бы этот предложил А-Цзю пойти с Ци-гэ… А-Цзю согласился бы?       — А если бы этот отказался? — А-Цзю говорит так быстро, что он не успевает вдохнуть и ему приходится ловить себя, чтобы не подавиться воздухом.       — Ци-гэ… — он кашляет и выпрямляется, уверенно встречая испытующий взгляд над все еще прикрывающим лицо рукавом, — …Тогда Ци-ге спросит будет ли ему позволено остаться.       — И… бросить секту? — его голос звучит странно. Трещина неуверенности слышна, даже если он пытается ее скрыть.       — Ци-гэ пошел в секту, чтобы спасти А-Цзю, — голос дрогнул, но Юэ Цинъюань отказался позволить ему затихнуть, — И он остался только потому, что думал, что потерял все. — А-Цзю вздрагивает — Теперь у Ци-гэ нет причин оставаться.       Его шиди и шимей уже взрослые. Он думает, что они могли бы справиться без него. Юэ Цинъюань в любом случае старался вести дела так, чтобы если в один из дней он просто не сможет больше подняться, то секта не пострадает. Так есть ли разница, останется он там или нет, если просто вновь называть себя Ци-гэ заставляет его чувствовать невыразимое тепло и счастье, от которых путаются мысли?       — Тогда Ци-гэ идиот. — А-Цзю щурится на него из-за рукава, но его взгляд безошибочно доволен. Словно Юэ Цинъюань не ходил по безумно тонкому льду в одном шаге от утопления. Словно он не оскорбил его своей небрежностью.       Словно этих слов для него было достаточно. Одного невысказанного обещания больше…       …не оставлять его…       В этом все дело, не так ли? А Юэ Цинъюань правда идиот, потому что все еще не заметил эту жажду, сомнения, сковывающие А-Цзю. Осторожность его ответов. Встречные вопросы. Подавляющую сдержанность, которую Сяо Цзю раньше никогда не показывал так явно.       Страх, скрытый сотней мелочей.       — Да, — он отвечает односложно, коротко, потому что весь голос исчезает окончательно. Ком в горле возвращается, но еще не душит. Иглы вины пульсируют слабостью в руках.       — Этот подаст Ци-гэ и его другу чай. — А-Цзю прячет запястья в длинных рукавах и плавно обхватывает ладонь Юэ Цинъюаня. Прохладная ткань пускает мурашки по коже. — Ци-гэ проводит этого в главную комнату?       Юэ Цинъюань словно завороженный кивает, чувствуя, как пересохло в горле и легко следует за движением, когда он плавно поднимается, все еще не отпуская руку. Волосы А-Цзю растрепаны, а плечи скрыты только самой нижней мантией. Ему хочется снять собственную и накинуть ее сверху, но это было бы слишком самонадеянно. А-Цзю не принадлежит ему.       И, возможно, никогда не будет принадлежать. Не таким образом. Не после… всего.       

***

             Если не считать незначительных неудобств в виде небольшого эмоционального кризиса и потери Чжанмень-шисюна с его возлюбленным в логове чертовых суккубов, у Ци Цинци дела шли просто прекрасно.       За несколько чашек чая и без всяких отвлекающих факторов, служивших, чтобы заболтать незваных гостей, ей легко удалось выяснить, что этот рассадник демонов работает как обычный человеческий бордель. Со всеми необходимыми документами. И подробным учетом финансов тоже. Все мужчины, которые были названы в сообщении «жертвами» заплатили, чтобы разделить ложе с прелестными суккубами. И что более интересно, поскольку с Мадам Мэйин оказалось на удивление приятно иметь дело, Ци Цинци удалось в кротчайшие сроки просмотреть все выписки, дарственные и контракты.       Один из которых был заключен непосредственно тем самым дворянином, который отправил им просьбу о помощи.       Более того, этот ублюдок требовал, чтобы половиной платы за землю, переходящую в собственность непосредственно Мадам Мэйин вместе с прилагающимися к ней правами и разрешениями на проведение любых работ по сельскому хозяйству или добыче, стал неограниченный доступ для представителей его рода к услугам гнезда. Всего парой росчерков пера этот похотливый идиот не только узаконил нахождение демонов на людских землях, но и отдал им право, для получения которого некоторым знатным семьям приходилось годами кланяться перед императорскими чиновниками. И не важно даже, что эти шахты считались давно заброшенными. Деревья в этой области достаточно насыщены духовной энергией, чтобы лесозаготовочный бизнес процветал даже при самых малых усилиях. И, конечно, Ци Цинци знала, что на мужчин нельзя полагаться, когда речь заходит о красивых доступных цветах, разбрызгивающих нектар стоит лишь попросить. Она знала, что даже обещание прибыли не смогло бы остановить самых развратных. Но заключить такую сделку и обратиться в одну из крупнейших сект совершенствования?       Дважды?       Откровенная наглость, граничащая с оскорблением.       Печати представителей Хуанхуа, которые решили ответить на эту просьбу месяцем ранее, в бухгалтерской книге, услужливо предоставленной расслабленно наслаждающейся принесенными сладостями Мадам Мэйин, ее не удивили. Каждый раз отправляясь на миссии слишком близкие к нейтральным территориям с Цветочным Дворцом, она еще на шаг приближалась к абсолютной уверенности в полной неспособности его адептов решать дела, а не заметать их под ковер. Так, будто в обязанности остальных сект входит уборка всей грязи, которая остается после них.       То есть, нельзя сказать, что Ци Цинци очень приятно проводила время, но оно было хотя бы потрачено с пользой.       И возможно, но только возможно, она могла бы оценить литературный вкус Мадам и ее подопечных. Может даже быть, что она попутно совершила несколько сделок на эксклюзивные издания нескольких особо популярных серий, которые совсем не были написаны ее учениками. Но какое это имеет значение? Она выполнила миссию.       «Пропавшего» молодого господина уже вытащили под руки две милые человеческие женщины, которые не смогли найти работу в городе и в итоге устроились здесь, смешивая благовония. Ци Цинци лично проводила его до кабинета отца и во всех подробностях описала каким трагическим стечением обстоятельств может обернуться потеря его землями поддержки Цанцюна за предоставление ложной информации. Или, если он еще раз посмеет заставить их тащиться сюда из-за собственного идиотизма. Так что если мальчишка вернется и потеряет всю свою ян в объятиях суккубов или, что более вероятно, просто забудет в муках удовольствия есть и спать несколько дней подряд, это будет уже проблемой его отца.       Пока Мадам Мэйин или любая из ее девушек не выпотрошит одного из мужчин на глазах всего города, у них нет причин мешать их… бизнесу. Были они демонами или нет, пока этим делом не займется Лю-сначала-бью-потом-спрашиваю-Цингэ, им можно не опасаться за сохранность своего гнезда. Таковы законы этой империи, а Ци Цинци не в настроении устраивать скандал из-за кучки развратников.       Но была во всем этом деле одна деталь, которая не давала Ци Цинци покоя, и, по словам одной из молодых суккуб, принесших новую порцию закусок, совсем недавно она сладко дремала в одной из гостевых пещер в обнимку со своим возлюбленным…       И это просто возмутительно!       Как мог ее дорогой боевой брат, ее Чжанмень-шисюн воспользоваться потрясением от столь внезапного и трагичного воссоединения и возлежать в одной постели с таким хрупким и сладким бутоном, пропустив и свадьбу, и помолвку, и даже период полноценных ухаживаний?! Ужасно, оскорбительно, недопустимо! Как он может надеяться на счастливое будущее с любовью всей своей жизни, да еще и настолько прекрасной и манящей, если не поспешил узнать обо всех тяготах, которые могут ожидать их на пути?       Честное слово, Ци Цинци была о нем лучшего мнения.       Поэтому, единственное, что она могла сделать до того, как Юэ-шисюн своей ужасной рассеянностью и нетерпением незамедлительно разрушит свой единственный шанс на счастливое будущее, полное страстной любви, это хотя бы проследить, чтобы он не сделал ничего еще более возмутительного!       То есть, последовать за плывущими шагами Мадам Мэйин в «главную комнату», куда, по наблюдениям хихикающих суккуб, слоняющихся по пещерам, и должны были направиться Юэ-шисюн со своим возлюбленным. И для подачи чая, заваренного этими тонкими фарфоровыми руками — не меньше. Что Ци Цинци, как его вторая самая старшая из всех шимей, просто не может пропустить. Первая чашка чая после десятилетий разлуки…       Слишком волнительно. Чжанмень-шисюну лучше вести себя хорошо и ничего не испортить.       Ей совсем не хочется напоминать ему о том случае, когда он похвалил чай, специально заваренный настолько отвратительно, что даже Вэй-шисюн понял, что это было оскорбление, а не ошибка новичка. Но из-за его слов им всем пришлось допить его, чтобы их не обвинили в высокомерии по отношению к менее известным сектам перед всем собранием бессмертных. Ужасная ошибка с его стороны. Она до сих пор помнит этот отвратительный вкус.       Никто не сможет переубедить ее в том, что Юэ-шисюну требуется руководство в таких вещах. Это был совсем не единственный случай. Если бы она не знала лучше, то могла бы подумать, что он совсем не ощущает вкуса…       О.       Но… действительно, истина в том, что на самом деле она этого не знает, не так ли? Юэ Цинъюань никогда не говорил о своих предпочтениях в еде. Или о вкусе вообще. Он просто… ел и пил то, что не выглядело слишком подозрительно. Его комментарии никогда не отличались красочностью. Мог ли он… могла ли это быть одна из тех вещей, о которых он просто не говорил, а они не обратили достаточно внимания, чтобы заметить?       Неприятное чувство скрутилось у нее в животе, но Ци Цинци постаралась успокоить его, быстро и привычно прогоняя Ци сквозь тело. Сейчас не время. Она… ей стоит обсудить это с Му-шиди и, может быть, с Вэй-шисюном. Они были более близки с Чжанмень-шисюном. Конечно, Лю-шиди тоже часто шатался словно бешеный пес, ищущий драки, по всему Цюндину, что в его случае равносильно светскому визиту, но сколько из этого времени было потрачены на разговоры? Ци Цинци знает, что ее шиди на самом деле умеет говорить, но ему следует делать это почаще, вместо того чтобы общаться исключительно фырканьем и мычанием. Не все умеют читать мысли.       А Шан Цинхуа?.. безнадежно.       Это… так мало вариантов. Почему она не заметила раньше?       Занавеси перед ней раздвигаются, открывая просторную пещеру с достаточно высоким, чтобы не путаться в свисающих лентах, потолком, отвлекая от мыслей.       Обстановка пещеры больше напоминает общую столовую. Длинный стол с десятком подушек для сиденья находится прямо посередине, а у стен расположены достаточно высокие шкафы с парой лестниц, заполненные разноцветными книгами, свечами, засушенными цветами, стопками палочек благовоний и какой-то странной, вероятно, демонической мелочью. Один из стеллажей полностью отведен под хранение расписанных красками камней, которые могли быть как частью какой-то традиции, так и чьим-то праздным развлечением.       К горам разнообразных подушек, раскиданных по углам, она уже начала привыкать. Что, конечно, ужасно. Они провели в этом месте едва ли день!       Но самое интересное ожидало ее у дальнего конца стола. Там, совсем рядом к другому ответвлению прохода уже сидел Юэ-шисюн, а рядом с ним на коленях расположился его возлюбленный, расставляя чашки в идеальной последовательности и форме для официальной чайной церемонии, даже если положение его самого рядом с гостем, а не напротив, нарушало все ее правила. Явная демонстрация расположения и намек на близость, даже несмотря на раннюю дерзость Юэ-шисюна. Так восхитительно. Еще не все потеряно.       Она следует за Мадам Мэйин к ним, чувствуя непривычное нетерпение. Но разве ее можно судить? Теперь, когда они ближе, она по достоинству может оценить вид возлюбленного Юэ-шисюна. И он еще прекраснее, чем был до их воссоединения!       — Этот приветствует Мадам и Бессмертного Мастера. — изящный цветок будто расцвел, проведя ночь в объятиях Чжанмень-шисюна.       — Мадам, Ци-шимей, — но честно говоря, от ее гнева Юэ Циньюаня спасает лишь все еще сохраняющаяся вера в некоторую чистоту его намерений, происходящую в первую очередь из отсутствия опыта, конечно, но так же и из полного восхищения и мягкости взгляда ужасно красных и все еще немного опухших от рыданий глаз, направленных на юношу.       Иначе, она не уверена, как могла бы отреагировать, учитывая особенные обстоятельства его возлюбленного, и вид, который он собою представляет, кротко опустив взгляд и двигая чашки.       Коса, которую он носил, неисправимо растрепана в том виде непристойности, который присущ лишь небрежному пробуждению после ночи утешения. Одежды, очевидно лишь чудом не смятые, едва покрывают плечи. Один единственный слой и невинность уступит место вызову. Краска на полных блестящих губах лишь немного размазалась — совсем незаметно для несведущих глаз. И ох, ей нужно спросить, из каких материалов смешана его подводка, потому что несмотря на некоторую небрежность и истертость в линиях, она не размазалась от слез, которые, несомненно, были пролиты. Чуть слишком яркий румянец на щеках точно намекал на это более чем явно.       — А-Цзю не стоит вставать. Мы с Мастером Ци уже уладили все разногласия. — Мадам Мэйин опускается на подушку напротив Юэ-шисюна.       — Действительно. Мы могли бы вскоре покинуть это место, если только у Чжанмень-шисюна нет других дел. — она не скрывает своего взгляда на сидящего рядом с ним юношу, когда садится с другой от него стороны. Намек более чем достаточный, чтобы продолжить разговор все-таки прояснив дальнейшие намерения.       Тем более, что она все равно не позволила бы ему просто уйти, не сделав ни единого официального заявления. Просто нет. Не в ее смену. Не после того, как она осознала, насколько невнимательна была раньше.       — Насчет возвращения… — Юэ Цинъюань явно собирается сказать что-то неприятное, когда натягивает это извиняющееся выражение. И, ему так повезло, что его тут же перебивают, потому что она не уверена, что у нее хватит терпения после всей проделанной работы на какие-то ненужные глупости и увертки. Не с такими ставками.       — Ци-гэ не говорил, что он глава секты. — все тот же тихий и осторожный голос совсем не звучит возмущенно, хотя должен. Ци Цинци, несомненно, возмутилась бы, если бы ей не сообщили настолько важную информацию. Тем более что умалчивание никогда не играет на пользу в процессе искренних ухаживаний.       Но возлюбленный Юэ-шисюна только трогательно прикрывает лицо рукавом, стараясь скрыть растерянность, закончив разливать чай.       — Это… не казалось Ци-гэ важным. Вне зависимости от обстоятельств, Ци-гэ не откажется от своих слов. — он совсем не звучит расстроено. Уверенный тон и абсолютная забота во взгляде, по-прежнему прикованном лишь к одному человеку в этой комнате. Потрясающее зрелище. Ци Цинци никогда не видела, чтобы его внимание привлекло хоть что-то, кроме официальных бумаг. Наблюдать за Чжанмень-шисюном, когда он настолько беспросветно очарован, неожиданно приятно.       С таким взглядом он выглядит… более живим.       Не говоря уже об использовании такого интимного прозвища. Оно придает ситуации еще большую интригу. Насколько же близкими были их отношения до трагичного расставания?       — Тогда, этот посетит секту Ци-гэ, — он улыбается за рукавом и даже если Ци Цинци не видит его губ, по одному только изгибу тонких бровей она может сказать, что это самая очаровательная улыбка из всех, которые видел мир. Такая трата прятать ее в тканях.       Не удивительно, что Юэ-шисюн выглядит потрясенным до глубины души, пока страстная привязанность разгорается в его взгляде.       — Тогда А-Цзю стоит собрать вещи, пока эта закончит все дела с Мастерами. — Мадам Мейин подносит чашку к красным губам, явно наслаждаясь ароматом свежезаваренного чая. — Хотя эта и ее девочки были бы рады, если бы А-Цзю согласился их навещать.       — Этот всегда будет благодарен Мадам. — А-Цзю поднимается, чтобы низко поклониться, и только тогда Ци Цинци замечает, что все это время они с Юэ-шисюном, похоже, держались за руки через ткань. И это хорошо. Это значит, что он по крайней мере знает об ужасах, постигших его возлюбленного, и уважает его границы.       Меньше причин для Ци Цинци угрожать и запугивать в будущем.       Стоит ли ей готовиться к свадьбе в следующие годы?       Она лениво размышляет о том, какой наряд подошел бы ей для такого грандиозного мероприятия, когда наконец пробует чай, тут же удивленно отдернув руку.       Чай идеален. Лучший из тех, что ей доводилось пробовать, хотя она регулярно встречалась для ежемесячных чаепитий с Ли-шицзе. А пик Цин Цзин всегда относился к чайной церемонии с по-настоящему одержимым вниманием.       Чжанмень-шисюн должен полностью осознавать насколько ему повезло, что изящный бутон со столькими добродетелями уже готов опуститься в его руки.