4. Тени союзов - рождение споров

      Ци-гэ чертов идиот.       «Это… не показалось Ци-гэ важным»       Тупой, бессмысленно огромный наивный придурок.       «Чжанмень-шисюн»       Абсолютно невыносимый дурак.       Шэнь Цзю пришлось прикрыть лицо рукавом, чтобы не бросить в него чашку. Кто вообще в здравом уме откажется от места лидера одной из крупнейших в Цзянху сект? Кто будет настолько совершенно и неподражаемо глуп, чтобы отказаться от ресурсов, власти, влияния, связей и безопасности, которые могло предложить его положение? И ради чего? Просто потому что…       «…Ци-гэ не откажется от своих слов»       Чертов придурок, дурак, тупица, идиот.       Шэнь Цзю чувствует, как губы дрожат, растягиваясь в ухмылку.       Который принадлежит ему.       Который готов отказаться от высокого положения ради него. Который просто… просто… решил выбрать его.       Ну не дурак ли?       — А-Цзю снова показывает клыки. А-Цзю доволен? — Тао-цзе выплывает из-за угла, окутанная туманом полупрозрачных тканей, совершенно не скрывающих ее фигуры.       Он поднимает руку, прикрывая рукавом нижнюю часть лица, наконец замечая, насколько на самом деле широко улыбался, и проводит языком по верхнему ряду зубов, цепляясь за выступающие клыки. Хм, ему следует быть осторожнее. Если он собирается показать себя невинным и приятным украшением перед подчиненными Ци-гэ, не стоит так откровенно демонстрировать следы демонических искусств. В конце концов, праведные заклинатели не слишком хорошо реагируют, когда на их территории появляются те, кто от них отличается.       Те, кто представляет угрозу их достоинству и чести.       Возможно, после того как он надежно привяжет свое присутствие к Ци-гэ, придет время обнажить клыки и показать когти. Но до тех пор?       Он слаб. Беззащитен. Так легок и хрупок, что одно неверное движение тренированных рук может заставить его разбиться. Истина, совершенная в своей неопровержимости. Кто посмеет усомниться в его невинной безобидности, когда тело начнет разваливаться без чужой энергии? Только злодей и бесчестный мерзавец, недостойный места среди праведных сердец, незапятнанных тьмою.       Он знает эту игру. Играет в нее годами.       Сотканная из истины ложь проста и легка. Все что нужно — лишь придать ей форму. Окружить мягким кружевом застенчивых взглядов и робких движений. Тишиной голоса и покорностью слов. Сильные заклинатели так ценят свою честь и широту жестов в сторону убогих и беспомощных, что скорее сами перережут себе глотки, чем обнажат истинные желания под пристальными взглядами товарищей, жаждущих занять их место и обрести праведную славу мастеров, разоблачивших зло, скрывавшееся под именем секты.       Никто не посмеет его тронуть, пока самые высокопоставленные и сильные люди секты считают его невинным цветком, согнувшимся под ветрами судьбы, и лишь чудом сумевшим устоять. Мягкая фигура, нежная скромность и нерушимая преданность. Красивое дополнение к доброте, мощи и доблести их лидера.       И трагедия разбитых, разлученных сердец… Мадам Мейин всегда ткала самые изящные истории. Если версия, рассказанная Шэнь Цзю, была полна страдания и крови, то эта… Ни слова о боли и отчаянии, сопровождающих рвущуюся от удушающего страха предательства душу. Ни одного жеста, обличающего жестокость и злость, преследующие каждое решение, которое он принял, чтобы оказаться здесь. Ни единого взгляда, обращенного к нему как к равному, в присутствии «Мастера Ци».       Мастерство, достойное восхищения.       Он должен ей подарок. Возможно, стоит уговорить Ци-гэ купить несколько хорошо скроенных дорогих мантий. С драгоценной вышивкой. Он же теперь богат, правильно? Такая мелочь никак не должна отразиться на кошельке лидера секты…       — Мм, этот просто был удивлен, — Шэнь Цзю не собирается признаваться Тао-цзе, что его сердце пропустило удар, когда Ци-гэ сказал, что готов отказаться от своего положения ради него.       Как упустил вдох, когда он признался, что Шэнь Цзю значит для него все.       Идиот.       — А-Цзю снова обманывает свою Цзе-цзе, — она надувает губы, строя ужасный в своей очевидной наигранности обиженный вид. — Этой стоит замолчать и не рассказывать ему, что Мадам сказала Мастеру Ци, пока А-Цзю нашел утешение в объятиях Красной нити.       — Тогда этот будет вынужден собирать свои вещи в одиночестве. — он нисколько не впечатлен ее попыткой заставить его краснеть. Они слишком давно знакомы, а Ци-гэ это все еще Ци-гэ. Ей следует придумать нечто большее, чем упоминание о совместном сне, чтобы смутить его.       — А-Цзю жесток. — она хмурится и обходит его полукругом, обхватывая руками и грудью прижимаясь к спине. — Эта отказывается покидать А-Цзю, пока он не искупит вину. — ее ладонь легко проскальзывает под мантии и привычно прижимается к коже.       Он резко выдыхает от контраста между ее прохладной и терпкой энергией и горячим, тягучим словно мед, сладким Ян, который влил в него Ци-гэ.       Еще одна причина следить за ним. Если у Ци-гэ хватило глупости попытаться публично отказаться от поста лидера секты, он мог бы так же легко убить себя из-за собственного идиотизма или испортить чистую сильную Ци, текущую под кожей. Такую приятную, что еще мгновение и Шэнь Цзю пришлось бы признать, что в предложении Цзе-цзе попробовать питаться Ян было нечто более рациональное и полезное, чем очередная попытка заставить его надеть более откровенные наряды, примеряя роль искусной соблазнительницы.       Сила Ци-гэ… приятна. Всего пара осторожных капель заставила его почувствовать себя лучше, чем целая ночь в объятиях Цзе-цзе.       Тело кажется таким легким, что это почти несправедливо.       — Тогда этот вынужден просить снисхождения, — он быстро ныряет под ее локоть, разворачиваясь и подхватывая на руки одним легким движением под краткий визг и веселое хихиканье.       Только потому, что у него нет времени стоять с ней посреди коридора. Ничего более.       — А-Цзю, это подло! — она жалуется, но все равно обхватывает шею и прижимается ближе. — Но, если А-Цзю хочет, эта Цзе-цзе окажет ему честь.       Конечно, что угодно.       Он мычит и наконец заходит за поворот противоположный тому, откуда пришла Тао-цзе, привычно ускоряя шаг. На таком расстоянии улучшенный слух физических совершенствующихся все равно не должен уловить изменения в его походке, поэтому нет смысла продолжать сдерживать себя, когда ему нужно упаковать так много вещей.       В конце концов, он не знает когда снова сможет навестить гнездо, а посылкам, проходящим через руки заклинателей, принимающим все, что должно оказаться на территории секты, доверять нельзя. И это если он тактично умолчит о том, что Мадам Мейин — единственная в гнезде, кому он мог бы позволить прикоснуться к своим вещам. Просто во избежание катастрофы.       Стоит ли упоминать о том, что это вторая пещера в шахтах, которую он решился назвать своей?       Путь не более извилист, чем вся подземная система, но гораздо длиннее, чем последовательность поворотов от спальной комнаты Цзе-цзе до кабинетов Мадам Мейин. Простая предосторожность, дарующая множество способов запутать преследователей при штурме или устроить несколько перекрывающих ходы обвалов, чтобы замедлить погоню, если понадобится. Упуская несколько тайников с парализующими порошками, смешиванием которых он увлекся после одного особенно досадного инцидента с ледяными демонами, конечно.       Спокойствие требует безопасности. Шэнь Цзю не потерпит меньшего.       Чем ближе к широкой пещере с высоким сводом, тем меньше становится цветных лент и тканей. Вход прикрывает только полупрозрачная сероватая занавесь из путины ядовитого крылатого желтолапа. Он сдувает ее точным кратким выбросом Инь, которую Тао-цзе тут же восполняет, не прекращая хихикать из-за следов Ян, которые находит в его меридианах. Шэнь Цзю делает вид, что не замечает полного любопытства взгляда и постоянного ерзанья, выдающего нетерпение.       Он широкими шагами пересекает комнату, игнорируя разрозненные части скелета предположительно демонической змеи, которые он обнаружил на месте охоты какого-то небрежного заклинателя, и осторожно опускает Тао-цзе на край одного из пустых столов. Две верхние мантии оказываются там же, вместе с кинжалами и отравленными иглами. Третий слой и нижнее платье, оставляющее плечи открытыми, Шэнь Цзю после недолгих раздумий решает все-таки оставить. Нет нужды менять их сейчас.       — Будет ли Цзе-цзе столь любезна, чтобы пролить свет на глупость этого недостойного? — он легко скользит к шкафам, подхватывая один из самых вместительных мешочков цянькунь, украденных у слишком занятых сплетнями учеников. И если он задумается о тех детях немного дольше, то может даже припомнить, что их форма напоминала цвета одной из вершин Цанцюна.       Возможно, именно поэтому он не собирается прикладывать излишних усилий. Невнимательных путников в дороге ожидают лишь потери. Если в секте Ци-гэ не способны научить детей простейшим истинам, ему придется убедиться, что его кошелек от этого не опустеет.       Тао-цзе хватает выдержки ровно на одну очищенную от элексиров полку, прежде чем сдаться.       Кости, и органы в сосудах Шэнь Цзю оставляет на месте. Стопки талисманов исчезают в мешочке, вшитом в один из изгибов ярких тканей, услужливо сложенных в мантию. Несколько платьев и мантий скрываются в дорожном свертке.       Пока они с Ци-гэ занимали гостевую комнату, Мадам Мейин любезно предложила Мастеру Ци выслушать его полную трагедий историю. Очень мило с ее стороны позаботиться о благополучии одного из подопечных, слишком робком, чтобы самому завести разговор о такой деликатной проблеме, и слишком хрупком, чтобы выдержать всю тяжесть раскрытия истины, когда последствия жизни в качестве игрушки беспринципного ублюдка ударят в полную силу без привычной поддержки. Мастер Ци похоже склонна к драме и некой форме преданности Ци-гэ как ее шисюну, если интерпретация Тао-цзе ее поведения верна. Произнести слова подобные клятве для человека, которого она впервые встретила? Та еще глупость, если бы не ее связь с Ци-гэ. Ему придется самому убедиться в прочности всех отношений внутри секты, но это неплохой результат. Учитывая слухи, которые он слышал, о размерах хребта Тяньгун, удивительно уже то, что их встречи не ограничены безразличной вежливостью.       Хотя… Шэнь Цзю фыркает, осторожно сворачивая несколько свитков, которые еще не успел до конца расшифровать. Речь идет о Ци-гэ. Конечно, у него будут хорошие отношения со всеми.       Это просто… черта Ци-гэ.       Ци-гэ добрый, слишком добрый, вежливый и всегда приятный. Даже с теми, кто явно не заслуживает его расположения. Идиот. Шэнь Цзю и не следовало ожидать иного.       В конце концов, только такой простак как Ци-гэ мог не только терпеть присутствие Шэнь Цзю, но и почему-то… наслаждаться им.       Плотные черные мантии, вышитые знаками, защищающими от пламени и влаги, сворачиваются и прикрывают несколько дневников с описанием артефактов, которые он складывает следом, пока Тао-цзе переключается на рассказ о книгах, которые упоминала Мастер Ци. Приятно слышать, что благородные праведные леди из самых высоких слоев общества не так далеки в своем стремлении к пошлому разврату, который осмеливаются называть литературой, от суккуб, научившихся читать только потому, что Шэнь Цзю никогда не останавливался в попытках открыть для них больше возможностей для досуга, чем перемещения от цветника до городских рынков.       Обстановка приятна, даже если следы его присутствия тают один за другим. Сверток с одеждой, приготовленный просто для поддержания образа, уже пополнен простой потертой шкатулкой с косметикой и связкой его любимых шпилек, вырезанием которых Шэнь Цзю занимался если находил телегу, готовую его подвезти. Оружие прячется по одеждам и мешочкам с привычной легкостью.       Кости прячутся по шкафам, чтобы не собирать пыль. Кольцо со скрытым лезвием на пальце и тонкие острые серьги в ушах блестят в тусклом свете свечей. Мантии снова скользят по плечам, а Тао-цзе радостно соглашается поправить косу и провести его до выхода, пока раздраженно ворчит о том, что он «упустил великолепный шанс привязать к себе красную нить обязательствами правильно разделенного ложа».       Шэнь Цзю лишь хмыкает на каждое из ее замечаний. Он знает, что она… все цзе-цзе не до конца понимают его проблему. Это нормально. Он сломан, а они нет. Стремление подтолкнуть его к естественному порядку вещей разумно. Ужасный и глубокий дисбаланс Ци в его системе легко контролируется парным совершенствованием с тщательно подобранным партнером. Не их вина, что он просто… не может.       Что его тошнит от одной только мысли.       — Эта будет скуча-ать. — Ли-эр висит у него на шее уже почти ке, после того как они выходят из гнезда. Ее не волнует ни пристальный взгляд Мастера Ци, ни обеспокоенное ерзанье Ци-гэ, который то ли чувствует непонятно откуда взявшуюся вину, то ли настолько хочет поскорее забрать его в свою секту, что просто не может устоять на месте.       Глупость. Как будто Шэнь Цзю откажется пойти с ним.       — Ли-эр следует вести себя приличнее, если она хочет, чтобы А-Цзю согласился навещать чаще. — Тао-цзе которую бесцеремонно оторвали от него, как только глубокие части пещер остались позади недовольно вздернула подбородок.       — А Тао-цзе не грубить! — Ли-эр зашипела, даже не повернувшись к ней.       — Эта грубила?!       — Грубила. И угрожала. И еще…еще… А-Цзю, Ли-эр не хочет оставаться одна. А-Цзю возьмёт ее с собой? — невинности слез, свернувшихся в уголках ее глаз, могли бы позавидовать младенцы.       Взгляд Мастера Ци полон искреннего страдания. Такого тяжелого, будто ей не приходится постоянно иметь дело с кучей возбужденных маленьких девочек на вершине фей, к которой она явно принадлежит, если нежные цвета лотоса на ее мантиях не простая прихоть. Бурю эмоций, которая скрывается за постоянно меняющимся блеском в глазах Ци-гэ, Шэнь Цзю даже не пытается понять. Он не уверен, что готов или может отделить одни чувства от других.       Ци-гэ кажется просто… Довольным. За Шэнь Цзю. По какой-то причине.       — Мм, А-Цзю постарается навестить Цзе-цзе. Ли-эр не должна плакать. — он осторожно вытирает влагу рукавом, и она неохотно отступает, в последний раз проводя запястьем по открытому участку кожи на шее, оставляя не только капли энергии, но и тонкие следы своего запаха.       Суккубы — чертовы собственники. Одни из самых ревностных территориальных демонов. А о него уже столько раз тёрлись только за этот день, что любой другой демон учует его принадлежность к гнезду. Неважно сменит ли он одежды или попытается очистить кожу, перебивая их запахи духами. Это нечто более тонкое, более животное, то, что не доступно людским чувствам, но прекрасно ощущается и сильными, и слабыми демонами.       Обещание защиты. Дома. Места, куда он сможет вернуться.       Шэнь Цзю может уйти, но все еще будет принадлежать им.       Он еще раз гладит Ли-эр по голове и все-таки поворачивается к Ци-гэ, который тут же выпрямляется, а шаткая улыбка с ямочкой на левой щеке расползается по лицу, делая его еще глупее и красивее обычного.       Фу. Будто статной фигуры и великолепных одежд недостаточно. Его лицо просто…       Красивое. Не бледное изящное и гладкое без единого пятнышка, а немного угловатое, с улыбкой, скошенной влево, потому что правая сторона скорее всего так и не восстановила полную чувствительность после обморожения, которое он получил, когда их разделили, чтобы отправить перетаскивать ящики зимой для приезжего каравана. Шэнь Цзю из-за маленьких размеров быстро признали бесполезным, приказав следить за животными в сарае, но Ци-ге повезло меньше. У него не было возможности прижаться к живому теплу, чтобы избежать ужасного холода, поразившего город той зимой.       Маленькие морщинки на носу. И веснушки. Побледневшие и едва заметные, но все еще оставшиеся на переносице и под глазами, продолжая притягивать взгляд.       Мастер Ци смотрит на Ци-гэ и его улыбку с таким потерянным взглядом, будто впервые его видит. Странно. Ци-ге всегда нравилось цеплять это глупое выражение на свое лицо. В этом нет ничего необычного.       Он не собирается думать о том, как холод пронзил бы все внутренности, если бы он не смог найти ни единого следа от того Ци-гэ, который улыбался ему в грязном вонючем переулке, кутаясь в разлагающиеся ошметки одежды и цепляясь пальцами за узлы в сальных волосах.       Шэнь Цзю медленно подходит к нему, и рукой, свободной от дорожного свертка дергает за рукав. Просто чтобы проверить может ли и насколько прочны ткани. Гладкие серебряные стяжки вышивки даже не дергаются. Поверхность легкая, не мнется и отказывается растягиваться вне зависимости от того, как сильно он ее сжимает. Хм. Хорошо. Ему пришлось бы ущипнуть Ци-гэ, если бы он так и не научился правильно пользоваться деньгами.       Ему требуется два вдоха, чтобы решить, что попытка пропустить блестящие темные волосы, собранные в очень тяжелый на вид гуань, сквозь пальцы будет слишком скандальной для нежного образа, который следует сохранять для публики.       Мастер Ци рядом с ним задыхается, почти хватаясь за сердце, но успевая оборвать движение, не говоря ни слова, чтобы остановить Шэнь Цзю или сделать замечание Ци-гэ, который снова замер, просто молча разрешая ему делать все, что хочется.       Забавно. Он старается не ухмыляться. Значит ее устраивает такая вольность по отношению к лидеру секты? Позволена ли она только ему из-за истории, которую она придумала для них, или кто-то другой уже пытался претендовать на место рядом со статным Чжанмень-шисюном?..       Он обрывает себя. Вопрос в ином. Сколькие пытались и как далеко им удалось продвинуться. Шэнь Цзю приходится наклонить шею, чтобы встретиться с темными радостно сияющими глазами Ци-гэ. Да, именно в этом проблема. Он красив, богат и силен.       И принадлежит Шэнь Цзю.       Стоит ли доказать это пропажей нескольких наглецов, которым не хватит мозгов, чтобы отказаться от претензий на то, что им не принадлежит, или публичной демонстрации привязанности будет достаточно? Не то чтобы Шэнь Цзю собирается позволить Ци-гэ уйти.       Больше нет. Никогда. Он знает себя. Шэнь Цзю жадный. Эгоистичный и подлый. Легко вступающий в кровавые драки за то, что считает своим. Ци-гэ… Лучше не думать, что это изменилось. Рано или поздно он все равно узнает о темных тайнах, скрывающихся в рукавах его ярких мантий.       Вопрос лишь в том, насколько он будет готов принять Шэнь Цзю… Таким. Не податливой жертвой обстоятельств. Выжившим, нашедшим путь к продолжению борьбы, когда все его достоинство безжалостно вырвали и растоптали, оставив тонуть в придорожной грязи и чужих прихотях.       — Ци-гэ повезет этого на своем мече? — он склоняет голову и даже не собирается выпускать рукав. Мастер Ци может продолжать смотреть на него почти с физически ощутимым разочарованием, ему все равно. Шэнь Цзю не собирается доверять ей свою жизнь. Даже если она женщина. Она не Ци-гэ. И если Ци-гэ уронит его с меча во время полета, то вина будет лежать полностью на нем и Шэнь Цзю, который неверно оценил его предполагаемую искусность навыков.       Он не смог бы стать лидером секты без выдающихся способностей, правильно?       — Ци-гэ думал отправиться в город и арендовать повозку…       — И потрать на путь целую неделю вместо одного дня? — Мастер Ци избавляет его от необходимости придумывать более мягкую формулировку. — Чжанмень-шисюн должно быть забыл, что должен посетить Му-шиди в ближайшее время.       В ее голосе нет настоящего жара или возмущения, но беспокойство все равно проскальзывает сквозь приподнятую бровь и сложенные на груди в открытом вызове руки.       — Но этот мастер… — он проглатывает все, что хотел сказать, словно сомневаясь в истинности заявления, готового сорваться с губ, настолько, что заранее признал его неубедительным. Подозрительно. Кто такой «Му-шиди», если Ци-гэ — сам лидер секты — не уверен, что может пренебречь визитом к нему?       Шэнь Цзю пристально следит за каждым движением, пока он неуверенно поворачивается к нему, приподнимая один из своих мечей.       — А-Цзю когда-нибудь летал на мече? — в его голосе странное предвкушение.       — У этого… Не было возможности. — он застенчиво опускает глаза, крепче сжимая пальцы в ткани рукава.       Наглая ложь, конечно, но его первый и последний полет на мече был так давно и так досадно омрачен удушающим жаром мешка на голове, что с тем же успехом его могло и не быть. Так что нет. Это будет его первый раз, и он будет с Ци-гэ.       — Тогда Ци-гэ надеется, что А-Цзю понравится скорость. — он протягивает руку, заставляя меч в ножнах парить, и Шэнь Цзю приходится все-таки отпустить рукав, чтобы принять предложение. Меч послушно застыл на месте, невысоко над землей, а Ци-гэ бессловно предлагает убрать сверток Шэнь Цзю в один из своих рукавов, лишь кратко замирая, словно удивляясь его легкости. — А-Цзю должен встать настолько устойчиво, насколько сможет. Ци-гэ будет держать его и установит щит от ветра, если А-Цзю будет неудобно.       Он согласно мычит, позволяя помочь ему подняться на ножны перед Ци-гэ. Чувство парения странное и непривычное, но приятное. Шэнь Цзю пытается не кусать губы в предвкушении головокружительного полета и скорости, заставляющей сердце подскакивать к горлу. Смутные воспоминания о тянущем чувстве в животе и силе ветра замедляют дыхание. Широкие руки на плечах удерживают от волнительной дрожи.       — А-Цзю может дернуть рукав Ци-гэ, если ему не понравится.       Это единственное предупреждение заставляет Шэнь Цзю задрать подбородок, чтобы поймать хитрые искры веселья в сияющих янтарем на солнечном свету глазах.       Блять.       — Чжанмень-шисюн, что…       Мастер Ци не успевает договорить, когда Шэнь Цзю уже понимает, что собирается сделать этот безумец, и поддается назад, плотнее прижимаясь к нему спиной. Очень вовремя, потому что Ци-гэ этого достаточно, чтобы поймать его на потакании своему помешательству и сорваться с места так быстро, что воздух пропадает из легких. Мастер Ци кричит им вслед, вскакивая на собственный меч, но все что волнует Шэнь Цзю — это тепло позади и отдаляющаяся земля. Рев ветра и устойчивый гул силы, заставляющий меч дико разгоняться, но не трястись и не шататься, угрожая разбить их в кровавую кашу о землю.       Он думает, что слышит, как она шипит ругательства, пытаясь угнаться за ними, но это не имеет значения, когда Ци-гэ делает резкий разворот разгоняясь.       Чертов ублюдок.       Шэнь Цзю не может сдержать восторженный смех, когда дыхание снова перехватывает, а ветер свистит в ушах.       Полет прекрасен. Настолько, что угрожает снова вызвать слезы.       Он чувствует свободу так близко… Белизна облаков и небесная синева разрезающие зеленый горизонт.       Проклятый безумец. Шэнь Цзю чувствует, как он лучится довольством. Ему не нужно даже оборачиваться.       Чертов Ци-гэ.       

***

             У Му Цинфана было плохое предчувствие.       Конечно, после внезапного отклонения Ци Лю Цингэ ничего столь же ужасного, неприятного или слишком неожиданного не произошло, но в этом и проблема. Он привычно погряз в осенней рутине сбора и сушения, сбора и варения, сбора и перетирания, сортировки, расфасовки, учета десятков, сотен трав, просто необходимых для лечения большинства травм, получаемых учениками ежедневно, и, к сожалению, совершенно недоступных в зимние месяцы. Забылся в монотонном перечислении дел, как и каждый год до этого.       Настолько, что замер, когда взгляд зацепился за записку-напоминание проверить здоровье Чжанмень-шисюна, которую он начал оставлять для себя в кабинете в начале каждой осени после несчастного случая, в результате которого Юэ-шисюна на целую неделю пришлось запереть в Цяньцяо, чтобы восполнить истощение, до которого он успел себя довести, запершись в своих комнатах и отказываясь от визитов учеников. После тех дней осенние месяцы всегда ощущались им как тихая угроза, заставляя суетиться и проверять здоровье Чжанмень-шисюна не менее раза в три-четыре дня, посылая доверенных учеников к главному ученику Цюндина, следящему за всем, что приносится в его покои.       Включая еду.       Заставить Юэ-шисюна есть всегда было сложно. Но осенью его нежелание становилось глубже, сильнее, безжалостнее. Иногда Му Цинфану приходилось просить Шан Цинхуа подтолкнуть организацию внеплановой встречи пиковых лордов с большим числом закусок и напитков, чем обычно только потому, что в окружении людей Чжанмень-шисюн легче соглашался принять еду. У него есть подозрения, что он делает это только, чтобы сохранить хороший вид и никого не обидеть, но если это поможет накормить его, Му Цинфан будет прибегать к подобным мерам столько раз, сколько потребуется.       Шан Цинхуа в таких случаях прекрасный союзник, даже если причины, по которым он так стремится как можно чаще покидать собственные покои беспокоят Му Цинфана столь же сильно, как проблемы с едой Юэ-шисюна.       Жаль, что ни один из его дорогих шисюнов не склонен к откровенным разговорам.       Стук распахнутой двери, врезавшейся в стену, отвлекает его от записки с запоздалой мыслью навязать свое присутствие на Цюндине, как только Ци Цинци приведет Чжанмень-шисюна с миссии, если он снова решит пренебречь своим визитом, оправдываясь плохой памятью или занятостью.       Он ожидает увидеть Лю Цингэ, который в очередной раз ворвется к нему с требованием вернуть разрешение на выход за барьеры секты, но, к своему удивлению, встречается с расфокусированным взглядом Вэй Цинвэя, который выглядит так, будто стал свидетелем чьего-то вознесения…       О нет, если в этом году обнаружится еще один вознесшийся отшельник с Ку Син, который пребывал в уединении так долго, что само упоминание о его существовании стерлось из истории, он подаст прошение на отпуск.       Подаст и закроется в спальной комнате Юэ-шисюна, как самом тихом и единственном месте, куда никто не решается заглядывать после… еще одного досадного инцидента.       Сон тоже был концепцией, о которой Чжанмень-шисюн говорил с нежеланием. Таким, что Му Цинфану было бы уместнее сказать, что он вообще о ней не говорил.       — Вэй-шисюн? — он быстро оставляет свиток со списками поставок и протягивает руку по привычке пытаясь проверить его состояние. — Что-то случилось?       Вэй Цинвэй наконец отмирает, двигаясь, чтобы закрыть дверь и полностью игнорируя попытку Му Цинфана помочь стабилизировать его эмоциональное состояние. Грубо. Он привык ценить податливость Вэй Цинвэя в вопросах здоровья и регулярных осмотрах — такое пренебрежение слишком необычно.       — Вэй-шисюн? — он пытается снова, на этот раз громче. Но Вэй Цинвэй продолжает молчать, словно в глубоком потрясении. И это откровенно тревожит. Что могло случиться… пожалуйста, пусть это будет не еще одно фатальное отклонение Ци. Лю Цингэ устроил достаточно волнений. Му Цинфан сломал руку и несколько ребер, пытаясь его успокоить. Еще одной такой драки в ближайший месяц он не выдержит.       — Я… — Вэй-шисюн все-таки говорит, снова смотря на Му Цинфана каким-то совсем растерянным взглядом. — Му-шиди, этому мастеру кажется, что у него галлюцинации. Или… проклятие? Или…       Он бормочет совсем неразборчиво и Му Цинфану приходится подавлять раздраженный вздох. Если его боевой брат проклят, в таком поведении нет его вины. Или, возможно, он просто хочет так думать, потому что иначе удерживать себя от метания игл становится совершенно невыносимо. Он целитель. Его долг помогать. Досчитать да десяти…       — Тогда Вэй-шисюн, возможно, позволит этому целителю проверить его меридианы? — он спокоен. Все в порядке.       — А, это… — Вэй Цинвэй снова засуетился, но все-таки протянул запястье. Хорошо.       Му Цинфан мягко проталкивает Ци в его меридианы, готовясь обнаружить любые признаки волнения или следы чужого вмешательства, но не находит… ничего. Вообще.       — Вэй-шисюн, с тобой все полностью в порядке. — нет он не звучит раздраженно. Пока нет, но он опасно близок к этому, потому что если не срочность, то что позволило Вэй Цинвэю подумать, что заставлять его волноваться и портить двери кабинета это прекрасное времяпрепровождение? Если ему нечем заняться, то у Му Цинфана более чем достаточно теплиц и садов с ядовитыми растениями, которые недоступны младшим ученикам. Конечно, его боевой брат мог бы быть достаточно любезен, чтобы помочь или не беспокоить его в самый загруженный сезон?       — Но я… этот… этот видел Чжанмень-шисюна…       Му Цинфан не должен испытывать желания ударить пациента. Хотя, с другой стороны, Вэй Цинвэй полностью здоров…       — Да, Ци-шицзе и Юэ-шисюн как раз должны вернуться с миссии. — он мысленно считает до десяти. Потом еще раз.       — Нет, это… Юэ-шисюн был не один на мече. Не с Ци Цинци — Вэй Цинвэй быстро поправляется, похоже замечая раздражение в его взгляде. — Этот мастер видел… девушку? Мужчину? — он прикрывает глаза, словно пытаясь вспомнить ускользающее видение. — Безумно красивая…       Что?.. Хорошо. Досчитать до десяти. От десяти до одного.       — Если Вэй-шисюн не станет более конкретен в целях своего визита этому Му-шиди придется его выгнать. — это прекрасно, что Чжанмень-шисюн уже вернулся. Это значит, что если Му Цинфан поймает его до того, как он закроется в кабинете, то у него останется больше времени на инструктаж по сбору златоглавой поющей шелковицы и, возможно, в этом году никто из учеников не впадет в пятидневное забытие, потому что невнимательно отнесся к построению не пропускающего звуки барьера.       — Юэ-шисюн привез с собой на Сюансу прекрасную деву, которой помог спуститься с него, и обнял, а потом предложил проводить в свои комнаты. — Вэй-шисюн поспешно выпаливает все, чему стал свидетелем совершенно растерянным тоном. Словно это не он ведет себя глупо, а Му Цинфан не понимает весь масштаб произошедшей трагедии.       Хорошо… так хорошо, возможно, это не хорошо. Почему это не хорошо? Возможно потому, что миссия, с которой вернулся Юэ-шисюн должна была привести в одно из гнезд суккубов… и да, тогда сообщение Вэй-шисюна действительно должно заставить его почувствовать смятение.       За исключением лишь того, что все чары суккубов направленны на немедленное удовлетворение потребности в двойном совершенствовании, а не красивых жестах сердечной привязанности.       Тогда в чем все-таки проблема?       Он озвучивает свой вопрос, встречая очередной непонимающий взгляд Вэй-шисюна.       — Но Юэ-шисюну не нравятся девушки! — Вэй Цинвэй громко восклицает. Излишне громко, учитывая, что Му Цинфан не активировал талисман тишины и его возгласы прекрасно может услышать каждый, кто проходит по коридору. Но, хорошо, дело не в этом…       — Мы действительно собираемся обсуждать личную жизнь Чжанмень-шисюна, когда это все может быть просто недоразумением, которое — он делает упор на эти слова, — даже если не недоразумение нас не касается?       — Нас это очень даже касается, потому что Лю-шиди уже много лет ухаживает за Юэ-шисюном, а теперь его место пытается занять кто-то другой! — Вэй Цинвэй так размахивает руками, что едва не сбивает с полки несколько книг и боги, это нелепо.       — А Лю-шиди знает, что он «ухаживает за Юэ-шисюном уже много лет»? — Му Цинфан больше не пытается скрывать свое раздражение, потирая пальцами переносицу.       — Ну… он… может не говорил об этом прямо, но его действия…       Может ли кто-нибудь напомнить, почему он вынужден терпеть выходки своего шисюна?..       Клятва секте. Хорошо. Прекрасно. Досчитать до десяти…       — Вэй-шисюн, при всем уважении, у этого целителя много работы. Он пойдет и проверит Чжанмень-шисюна согласно своему графику, поэтому пожалуйста…       — Чжанмень-шисюн привел в секту суккуба?! — возмущенный крик Лю Цингэ настолько громкий, что его могли бы услышать по всему хребту.       О боги. Му Цинфан знал, что плохое предчувствие никогда его не подводит.       Он проверяет иглы. Просто на случай… не важно. Вэй Цинвэй быстро разворачивается, явно собираясь выскочить навстречу злобно топающему по коридору Лю Цингэ, но не успевает даже подойти к двери, когда игла врезается в кожу, тут же заставляя его обмякнуть. Му Цинфан без особой осторожности сдвигает его в сторону, но оставляет в более удобном положении, только чтобы потом не тратить время на растягивание мышц, хотя с его стороны просто ради справедливого возмездия за бессмысленно утраченные нервы стоило бы оставить его страдать от затекших конечностей.       Шаги в коридоре на мгновение замирают, ясно показывая, что Лю Цингэ услышал шум падающего тела. Но что ж, это хорошо. Му Цинфан легко выходит в коридор, не собираясь скрываться, и до того, как Лю Цингэ успеет выкрикнуть еще одну жалобу по поводу слухов, которые он только что услышал, посылает две иглы одним точным движением. И спокойно наблюдает, как Лю Цингэ отбивает одну, но не успевает блокировать вторую, падая на пол подобно Вэй Цинвэю.       Хорошо. Ему все равно положено оставаться в постели еще не менее десяти дней. Лишь бесконечное терпение Му Цинфана спасало его от участи быть насильно запертым в лечебной комнате.       Как жаль, что его выдержка все-таки нашла свой предел.       Му Цинфан перешагивает через безвольное тело и размеренным шагом покидает коридор, перехватывая первого попавшегося ученика.       — Твоим шибо требуется отдых. Пожалуйста, передай своим шисюнам, чтобы они помогли им устроиться. — голос снова принимает привычные ноты приятного спокойствия.       Как все-таки прекрасны иглы. Жаль, что Чжанмень-шисюн выработал к ним иммунитет. Проще пробить камень, чем его кожу.       Ученик, один из тех, кого только в этом году приняли на пик, взволнованно принимает приказ, тут же убегая за поворот. Хорошо. Хоть кому в этот день интересны его слова.       Путь до Цюндина так же быстр как обычно. За исключением того, что на вершине царит странное оживление. Ученики шепчутся, пытаясь понизить голос и спрятаться в тени, но Му Цинфану все равно удается уловить отголоски разговоров.       «…красивый…»       «…Шицзюнь так улыбался…»       «…возлюбленная…»       Очень интересно. Но все еще не его дело. Му Цинфану просто нужно удостовериться, что здоровью Чжанмень-шисюна ничего не угрожает, закончить работу и потом у него будет шанс нанести ему настоящий дружеский визит на чашку чая, за которой, если Юэ-шисюн захочет, он расскажет ему, что стало причиной столь бурных волнений.       — Чжанмень-шисюн, — он быстро приветствует лидера секты у самого порога его личного дома, соединенного с павильоном, в котором находится его рабочий кабинет. Лучше отвлечь его сейчас, чем потом. Му Цинфан знает. У него было множество шансов убедиться в этой простой истине.       — А, Му-шиди. — Юэ-шисюн разворачивается почти неохотно, и за его широкой фигурой Му Цинфан замечает вспышку ярких фиолетовых одежд. — Этот шисюн думал перенести свой визит на следующий день?       — Чжанмень-шисюну следует лучше заботиться о своем здоровье, если он считает, что после миссий с высокой вероятностью отравления он может пренебречь визитом к целителю. — он пропускает каплю сарказма в голос. Это далеко не первый и, конечно же, не последний раз, когда ему приходится вести подобный разговор.       — Ци-ге нездоров? — незнакомый тихий голос раздается из-за спины Юэ-шисюна мгновенно приковывая все его внимание. Му Цинфан невольно ловит себя на том, что впервые чувствует себя настолько незначительным. Сегодня какой-то особенный день? Как жаль, что ему не сообщили.       — Нет, это…       — Вполне возможно, это может оказаться правдой, если этому целителю не будет позволено проверить состояние Чжанмень-шисюна. — Му Цинфан делает ставку. Если это дева… нет, голос хоть и мягкий, но явно мужской. Если этот мужчина — тот самый спутник, из-за которого Вэй Цинвэй решил разрушить мирное течение его загруженного дня, то Юэ-шисюн может оказаться гораздо более склонен прислушаться к нему, чем к словам своего преданного шиди.       К большому сожалению этого самого шиди, конечно.       — Ци-ге не должен отказываться от заботы своего шиди, — на этот раз голос звучит более настойчиво, хотя все еще довольно робко, затихая к самому концу фразы. Му Цинфан замечает, как тонкие пальцы дергают рукав черных мантий, а потом незнакомец делает шаг, полностью выходя из-под прикрытия Юэ-шисюна, который просто замер, не отрывая пристального взгляда от закутанного в фиолетовые и розовые женские мантии юноши.       И, возможно, Му Цинфан понимает, почему его появление вызвало столько волнений. Молодой человек с такой красотой вполне мог бы принадлежать к суккубам, особенно когда их метки на его бледной ауре настолько ярки, что практически полностью заслоняют ее демоническим сиянием. Хотя столь бледная кожа и слишком тонкая фигура невольно вызывают в нем волнение. Даже если его телосложение изначально склонно к худобе, виднеющиеся в вырезе мантии слишком острые ключицы говорят об истощении.       Еще раз, кто это и почему Чжанмень-шисюн счел разумным не привести его на осмотр?       — Ци-гэ… — Юэ-шисюн быстро обрывает себя и выпрямляется, все-таки переводя свой взгляд на Му Цинфана. Как вежливо с его стороны обратить внимание на его присутствие. — Му-шиди, этот шисюн извиняется за грубость. Это Шэнь Цзю, мой дорогой и очень близкий друг, — он делает такой акцент на словах «дорогой» и «близкий», словно совсем не осознает искр, блестящих в его глазах при виде своего «друга».       С тем же успехом он мог бы сразу признаться в своей вечной любви к этому хрупкому молодому человеку и у Му Цинфана не возникло бы ни единого вопроса. Но, конечно, все его шисюны почему-то любят ходить кругами и увиливать от прямых разговоров. Он помнит.       — …А-Цзю, это Му Цинфан, Лорд Цяньцяо и наш лучший целитель.       Му Цинфан прищуривается. Ци-гэ и А-Цзю, да? Или это чары, или Чжанмень-шисюн забыл упомянуть о чем-то, что «шиди вероятно было бы неинтересно слушать». Снова.       Боги, хорошо. Он может проявить терпение. Особенно когда зеленые глаза Шэнь Цзю так ни разу не оторвались от пальцев, сжимающих рукав Юэ-шисюна.       — Этот приветствует Бессмертного Мастера Му, — Шэнь Цзю низко кланяется, пока Чжанмень-шисюн смотрит на него с ярким беспокойством, словно собираясь убедить, что такое обращение излишне.       И настолько низкий поклон правда излишен, а нежелание поднимать взгляд заставляет Му Цинфана внимательнее следить за манерами Шэнь Цзю. Замкнутость и робость в каждом его движении может быть признаком скрытых или сердечных травм. Осторожность, внимание, терпение — он напоминает себе заповеди Шицзуня. Отчитать Юэ-шисюна можно будет позже, когда они останутся наедине.       — Шэнь-гунцзы друг Юэ-шисюна, если ему будет удобно, он может обращаться к этому Мастер Му или Му-дайфу. — Му Цинфан кланяется в ответ, получая тихий, почти благоговейный вздох, который невольно заставляет задуматься получал ли раньше этот юноша подобное обращение. — И, Чжанмень-шисюн, возвращаясь к вопросу, по которому этот целитель прибыл. Будет ли ему дозволено провести осмотр?       Нерешительность на лице Юэ-шисюна — такой же отказ, как неозвученный приказ убираться с пика. Но Му Цинфан ждет, потому что он сделал ставку.       И она принесла ему выигрыш.       — Конечно Му-шиди, позволь проводить тебя в комнаты.       Все, что ему было нужно — слабый рывок тонких бледных пальцев за рукав и полный волнения взгляд широких зеленых глаз.       Му Цинфан нашел слабость Юэ-шисюна. И он собирается полностью ею воспользоваться, чтобы заставить его наконец уделить внимание своему здоровью. Он не сможет сбежать, когда у Му Цинфана есть поддержка такой силы. Шэнь Цзю может быть хрупким и нуждаться в помощи, но в его власти без лишних споров заставить Чжанмень-шисюна сделать то, на что у Му Цинфана могли уйти часы, а иногда и дни.       Он не настолько глуп, чтобы упустить такую возможность.