Глава 34. Драма в лесу

Асока стояла под прохладными струями душа. Так хотелось успокоить нервы и прийти в себя, вернув возможность мыслить ясно. И в то же время не хотелось терять то, что подарила ей эта ночь во всех отношениях ставшая для нее переломным моментом. Спорить с этим не имело смысла да и не хотелось, ведь тогрута мечтала об этом почти с первой встречи с Энакином. Со своих четырнадцати и его двадцати. И теперь, когда ей сорок, а ему и того больше, все наконец произошло, так спонтанно, неожиданно для обоих, безо всяких признаний, ухаживаний и пути к сердцу друг друга. Хотя, нет, путь как раз и был, но долгий, мучительно долгий и тяжелый, начался с романтической сказки влюбленной тогруты-подростка, видевшей любовь как что-то красивое, а отношение как вечную сладость взаимного чувства. И завершился сейчас, уже двумя взрослыми людьми, зрелыми физически и эмоционально, пережившими немало боли и потерь, пройдя горькие испытания. Но именно они и научили их быть теми, кто они есть, ценя такие важные вещи как близкие люди и их любовь. Та самая любовь, которая является не романтической сказкой, а надежной и прочной связью двоих сердец, основанной на взаимном доверии, общности интересов, принципов, взглядов и души. Жизнь раз за разом доказывала это Энакину и Асоке, снимая с них шелуху юношеской наивности, часто грубо и неаккуратно, срывая целые пласты и оставляя взамен раны, что со временем превращались в рубцы, не позволяющие забыть цену этого знания. Но только если речь идет именно о любви. Асока замерла, перестав на время ощущать прохладу водяных струй душа. Вот оно, то, что царапало сердце, не давая полностью отдаться счастью от долгожданной близости с любимым. Близости, вот именно, ее ли как таковой желала Асока столько лет? Просто ли переспать с наставником? Нет, конечно же нет. Тогрута хотела прежде всего любви, того крепкого и взаимного чувства, которое свяжет их с Энакином воедино, породит притяжение друг к другу, когда им будет радостно не только в постели, а за ее пределами, разговаривать, проводить время, работать бок о бок и строить досуг, а чуть позже воспитывать детей. Чтобы им было хорошо не только в сексе, но и без него, а он являлся бы лишь дополнением, приятным бонусом ко всему остальному. Ведь как Асока поняла из откровений какой-то случайной знакомой из Восстания, то самый лучший секс бывает тогда и с тем, с кем хорошо и без него. И что это минимум, что могут дать друг другу два любящих существа и максимум, что могут дать нелюбящие. Переспать без обязательств, чисто ради удовольствия, а потом разойтись как чужие, либо продолжить общаться словно ничего не было. Самой Асоке такая политика казалась дикой и неприемлемой, просто невозможной, но многие девушки и женщины считали такое нормальным и в порядке вещей. Мужчины, кстати, тоже. Даже чаще, чем девушки. Ведь как Асока заключила из тех же откровений приятельниц, у парней отношение к близости телесной более простое и поверхностное, чем у девушек. У них нет столь глубокой эмоциональной привязки и способности чувствовать, для них вполне естественен и нормален именно такой секс - без чувств, обещаний и обязательств, просто ради сиюминутного удовольствия. Это не плохо и не хорошо, это просто факт, особенность половой психологии и нечего на это обижаться, следует просто принять. От этих мыслей Асоке сделалось жарко, потом холодно до мурашек и дрожи. Стало стыдно и неприятно, будто несясь с разбегу с крутой горы, она внезапно наткнулась на твердую стену. Обидно и горько от былых ожиданий и мыслей, показавшихся в один момент розовыми наивными мечтами подростка. Энакин не любит ее, не любил и не сможет. Он просто давно не имел близости, больше двадцати лет и оказавшись рядом с Асокой, точнее сказать, прижавшись к ее телу, ощутил природный зов инстинктов. И пошел у него на поводу, не встретив сопротивления, да и какое оно могло быть, когда Асока жила мыслями о подобном. И поневоле воспользовался ее чувствами, оторвавшись за двадцать три года воздержания. Не вина Энакина в том, что он - мужчина, темпераментный и с недавних пор здоровый, желающий доказать самому себе то, что он снова в строю. Может и должен жить как нормальный человек. И все его признания во время этой ночи значили не более, чем восторженные крики ребенка, получившего долгожданную игрушку. Вина у самой Асоки, что она придала слишком много значения случившемуся, позволила себе размечтаться и поверить в возможность большего. Вот была бы потеха, приди она сейчас к Энакину, вся такая восторженная, с улыбкой по самые монтраллы, еще и с завтраком на подносе, в лучших традициях мелодрам, скажет нечто типо: «Доброе утро, любимый, вот, подкрепись после ночи любви», а он ей в ответ такой: «Асока, нам надо поговорить, видишь ли, я здоровый мужчина, давно не видел и не знал женщины, а ты рядом, такая красивая, близкая, вот я и не сдержался, но, прости, этого более не повторится, я не в силах дать тебе ничего больше. Ты хорошая, добрая, интересная, замечательный друг и надежный товарищ, но, к сожалению, это все, быть с тобой как с женщиной я не могу, я не люблю тебя в этом смысле, давай сделаем вид, что ничего не случилось, забудем обо всем и станем общаться как прежде». Лицо при этом серьезное и бесстрастное, настоящая кислая мина, призванная не оставлять никаких надежд на иной исход, чем был только, что озвучен. Асока даже усмехнулась, представив на миг, что это произошло, но усмешка вышла горькой и невеселой, как прощальный привет мачтам из юности, которым отныне не должно быть места в ее жизни. Никогда, если она не хочет себе новой боли. Асока не хотела, как и новых иллюзий. Все, хватит, не нужно ей этого, отныне только суровая реальность, пускай не такая красивая и манящая как мечты, но за то и не таящая в себе никаких ловушек. И если и появиться теперь перед Энакином, дабы выслушать его неизбежную отповедь, то только не вот так, с лицом восторженной и наивной влюбленной, предвкушавший предложение руки и сердца, а серьезной и моральной готовой к удару, чтобы потом адекватно отреагировать, сохранив лицо и рассудок. Но следовало подготовиться, настроится на нелегкое событие, во время которого умрет часть жизни тогруты, длиной в двадцать шесть лет. Ровно столько длилась ее любовь и сейчас ее не станет, а Асоке предстоит это увидеть и остаться в живых. Это совсем непросто, все равно, что видеть как на твоих глазах жестоко казнят родное и любимое и существо. Но пережить это необходимо, чтобы в дальнейшем научиться существовать в реальности безо всяких иллюзий. И чтобы настроится на разговор с Энакином, Асока решила немного прогуляться по лесу, не готова она сейчас выйти к Скайуокеру и посмотреть ему в глаза. Поэтому, она вытерлась насухо и надев взятые с собой брюки, рубашку и сапоги, тогрута незаметно выскользнула через калитку и пошла по тропинке в сторону хвойного леса. Она все шла и шла, углубляясь дальше в чащу, вдыхая аромат хвои и лесной свежести. Тишина обволакивала как уютное одеяло, закрывая от всего и всех. Тем неожиданнее было вздрогнуть от резкого и громкого звука, разорвавшего блаженное затишье так резко и бесцеремонно. Асока остановилась, прижавшись к широкому стволу дерева. Прислушалась и скоро звук повторился чуть с другой стороны, следом и еще несколько раз. Звук был не похож на обычные звуки леса. Был каким-то непонятным, грубым и чужеродным здесь. Асока посмотрела по сторонам и скоро, на некотором расстоянии от себя заметила группу странных гуманоидов, расположившихся в небольшим пространстве между деревьями, на поваленном стволе. Трое, один трандошанин, другой - никто, а третий похож на родианца. Одеты во что-то зелено-коричневое, чтобы слиться с обстановкой леса. А рядом с ними, на сухой прошлогодней хвое лежало несколько рыжих акулов. Все они были мертвы. На шкурах явно выделялись дырки от выстрелов из винтовок, явно незаконных и самодельных, судя по грубой работе. А хвоя вокруг потемнела от крови. Лишь один зверь был еще жив, но уже умирал, его глаза потемнели и заволоклись пленкой, лапы бились в судорогах агонии, а из перерезанного горла толчками выливалась последняя кровь. Асока вздрогнула всем телом и едва сдержала слезы при виде столь явной жестокости и насилия в этом безмятежном мире. Она поняла, кто это был - браконьеры. Прилетели сюда в то время, когда охота запрещена, чтобы добыть побольше мяса и шкур акулов и после продать на черном рынке. Следом за шоком и болью пришла злость, что такое может происходить. Сейчас, когда только победили основное зло, Империю с ее тиранией. И вот опять кто-то нарушает закон. Не хочет жить мирно, продолжая убивать и разрушать. Хуже было то, что Асока ничего сейчас не могла сделать, ведь она была безоружна, а охотников трое. Однако, Сила была с ней и ничто не мешало ею воспользоваться. Так, двигаясь незаметно, тогрута ползком продвигалась между деревьями к стоянке браконьеров. Приблизившись достаточно, но настолько, чтобы те не видели ее, она снова укрылась за деревом и применяя Силу, медленно начала притягивать к себе все три винтовки, лежавшие рядом с поваленным стволом. Браконьеры пока ничего не замечали, довольные удачей, они распивали спиртное из стаканов и закусывали, широко улыбаясь и обсуждая удачное мероприятие. Когда оружие оказалось у ног Асоки, она по очереди дотронулась до каждого и Силой вывела из строя внутренний механизм. Снаружи винтовки выглядели по-прежнему, но стали полностью бесполезными, стрелять из них больше нельзя. Так же аккуратно она вернула их на место. После решила выбраться из леса и сообщить местному управлению о том, что происходит. Ведь пока охотники поймут, что оружие сломано, пройдет время, за которое Асока успеет сходить туда и обратно, ведь глава селения жил в крайнем доме. Тогрута снова опустилась на четвереньки и стала неслышно ползти к краю леса, выход был близко, уже стали видны крыши первых домов, скоро выберется. Она думала обо всем этом и не услышала шагов позади себя. Лишь когда ее чуткого слуха достиг очередной громкий выстрел, Асока поняла, что охотников было четверо и последний вышел из тени, убив первую жертву. Которая сперва вздрогнула, почувствовав сильный удар. Потом бессильно упала на хвою, постепенно лишаясь сознания, спустя пару минут оно снова вернулось, лишь затем, чтобы понять - браконьер ушел, посчитав конкурентку мертвой. Но он был неправ.