Penguin’s lullaby

Грудь Освальда тяжело, почти незаметно вздымалась. Если не приглядываться, он мог показаться мёртвым: бледное лицо, впалые щёки, бездвижное тело… Но он был жив. Ему ничего не угрожало. По голубоватым венам текла лошадиная доза обезболивающего. Эд сидел рядом, стараясь лишний раз не смотреть на марлевую повязку, обмотанную вокруг головы Кобблпота и скрывающую теперь уже отсутствующий глаз. Сердце при взгляде на кровавое пятно, пропитавшее бинт, каждый раз тягостно сжималось. Травма оказалась куда серьёзнее, чем думалось по началу. Держаться на ногах в первые полчаса Пингвину помогал адреналин, но, как только нахлынувшие эмоции стали рассеиваться, тот начал таять на глазах вместе с ними. Холодные пальцы обвивали чужое запястье, не отрываясь ни на секунду: больше часа Нигма провёл в буквальном смысле с рукой на пульсе — на всякий случай, опасаясь возможной непредвиденной реакции на введённый препарат. Всё случилось из-за него одного, и он прекрасно это осознавал. Если бы он среагировал раньше, если бы сам прикрыл собой Освальда от этой треклятой гранаты… А теперь на родном лице до конца дней отпечатался след от этой чудовищной, катастрофической оплошности. Карие глаза невольно вернулись к лежащему рядом, и на них стремительно стали наворачиваться слёзы. Эдвард не уберёг, не защитил, а единственное, что он мог теперь — просто находиться рядом. Пальцы сами потянулись к чужой прохладной щеке, остановившись от мягкой кожи в считанных миллиметрах. Но и этого оказалось достаточно. Под не случившимся прикосновением Освальд дёрнулся, болезненно застонав. Эд поспешно убрал руку за спину, но было уже поздно — одеяло зашуршало, а совсем рядом почувствовалась вялая возня. Не открывая здоровый глаз, Кобблпот стал ворочаться, потянувшись к повязке — видимо, хотел потереть раненое место, таким образом притупляя болевые ощущения. Ослабленная рука была вовремя перехвачена в воздухе, на что Освальд ответил протяжным, сдавленным мычанием. Взлохмаченная макушка заметалась по подушке — похоже, лекарство понемногу переставало действовать или боль была настолько невыносимой, что даже введение обезболивающего внутривенно не могло надолго её устранить. На лбу проступила испарина. Руки стали конвульсивно подрагивать. Побелевшие губы беззвучно зашевелились. Эдвард кинул быстрый взгляд на аптечку. Запакованные иглы для шприцов опасно блестели в свете напольной лампы. Если ввести ещё четверть дозы… Освальд сухо закашлялся — это, по-видимому, сказалось обезвоживание. И, как назло, рядом не нашлось ни стакана, ни кувшина: об этом горе-доктор просто не подумал. «Осёл!» — мысленно ругал себя Нигма. Вдруг со стороны изрядно помятой, взмокшей подушки послышалось невнятное бормотание. Без сознания, но вот-вот очнётся — не нужно было иметь обширных познаний, чтобы это понять. Эдвард бережно сжал чужую ладонь. Ему ответили вымученным стоном. — Эд.. — сквозь сон прохрипел Освальд. — Я здесь, — заверил мягкий голос прямо у его лица, — Я рядом с тобой, Оззи. В подтверждение своих слов, Нигма нежно, стараясь не разбудить, убрал прилипшие спутавшиеся пряди с вспотевшего лба. Смольные ресницы задрожали, заставив затаить дыхание. Голова расслабленно откинулась влево. Грудь под одеялом стала подниматься и опускаться ровнее, почти сравнимая с маятником.

***

Очки покоились на журнальном столе. Откинувшись на спинку дивана, Эд устало потёр переносицу, между делом скосившись на настенные часы. Уже час как перевалило за полночь, но Нигма не мог сомкнуть глаз. Подходило время менять повязку, а он всё не мог заставить себя намеренно или нечаянно, неосторожным движением, потревожить и без того беспокойный сон Освальда. Он всё-таки сделал ещё одну инъекцию, уже не боясь возможной аллергии. Собственные ноги и мозг отчаянно требовали разминки, но он сидел на кровати рядом с пострадавшим до тех пор, пока не понял, что только мешает тому отдыхать своим удушающим вниманием. Но причина, по которой Эдвард на время оставил караул, заключалась не только в усталости и заботе о крепком сне подопечного. Даже себе он не мог признаться в том, как невыносимо больно на самом деле было смотреть на Кобблпота и слышать его сбивчивые вздохи, полные страданий. На несколько секунд Эдвард прикрыл глаза, проваливаясь в недолгое полузабытье и наслаждаясь столь желанной тишиной. Не той опасной и напряжённой, а простой, спокойной, в которой можно раствориться и представить хоть на минуту, что всё действительно хорошо. Но минута — это слишком долго в его ситуации. Не прошло и пары мгновений, как из коридора послышался скрип половиц, неровный стук и тихие ругательства. К гостиной приближались явно с трудом дававшиеся шаги. Тут же надев очки, Эд подорвался к двери как раз тогда, когда с той стороны к косяку грузно привалилось обмякшее тело. — Освальд, что ты здесь делаешь? — встрепенулся он, подхватывая пошатнувшегося Кобблпота под руку, — Почему ты не в постели? — Я не могу спать, — выдохнул тот. — Что случилось? — испуганный голос дрогнул, — Тебе плохо? Освальд на секунду остановился, и Эд застыл на месте вместе с ним. Когда свободная рука Нигмы взметнулась в попытке поудобнее перехватить, Кобблпот вдруг предупреждающе вскинул ладонь, отмахиваясь от дополнительной помощи: — Тошнит, — так же тихо, одними губами прошептал он, — Голова раскалывается… И глаз… Он как будто горит. Придержав за талию, Эд всё же провёл Освальда к дивану и аккуратно усадил, опустившись рядом. — Тошнота это побочный эффект от лекарства, — густые брови сосредоточенно встретились у переносицы, — Остальное — последствие травмы. Ты ведь хорошо помнишь, что случилось? — В дурдом мне пока не надо, если ты об этом, — буркнул Пингвин, сморщив нос и в ту же секунду жалобно вскрикнув, — Эд, вколи мне ещё обезболивающего… — Не могу, — посерьёзнел тот, накрывая чужие руки своими, — Я уже превысил суточную норму, больше нельзя. Здоровый, красный от напряжения глаз стало затягивать влажной пеленой. На лбу, рядом с виском, выступила венка. Так выглядело терпение из последних сил. — Тебе следует прилечь, — спокойно констатировал Нигма, — После сильного стресса и такого количества препарата нужен покой.

***

..I light another candle

Dry the tears from my face

Nothing can protect me more

Than my mother’s warm embrace…

Слова давно знакомой песни обволакивали, словно накрывая невидимым пуховым одеялом. Глубокий голос Эда гипнотизировал, расслаблял, нагоняя сон на измотанное сознание. Когда-то давно те же строки маленькому Оззи напевала Гертруда Капельпут. Длинные пальцы заботливо гладили и перебирали растрёпанные чёрные волосы. Свернувшись калачиком на чужих коленях, Освальд провалился в сладкую дрёму. Его бледная кожа разгладилась, и теперь за серым, осунувшимся лицом узнавалась неувядающая молодость. Кажется — Эдвард не мог толком разглядеть — он даже улыбался. Такой хрупкий, беззащитный… После всего пережитого доверившийся. Ладонь Эда легла поверх угловатого плеча. Он не предаст его доверие — ни сегодня, ни когда-либо ещё — и не позволит рухнуть их шаткому, уязвимому миру. Переступая через скорбь и стыд, Нигма склонился к чужому лицу и замер, рассматривая танцующую тень от дрожащих ресниц, бледные, усыпавшие щёки и нос веснушки, что прекрасно складывались в созвездия, тонкие приоткрывшиеся во сне губы… Бабочка-парусник расправила размашистые крылья в его животе. Невесомый поцелуй влажным следом отпечатался на усеянном маленькими рыжеватыми звёздами виске.