Понедельник

             Вертолет набирал высоту.              Гавриил пролистывал бланки акционерных взносов по Эдему за последние шесть лет. Сумма, указанная напротив имени Врана Соболя, оптимизма не прибавляла.              Сегодня ему вновь предстояло встретиться с Люцием Морнингстаром, однако уже не в Суррее, а на круизном лайнере Соболя. Сеть общепита, которую беспринципный американец расплодил по всем Штатам, приносила ее владельцу колоссальные суммы, и вечеринка на лайнере у калифорнийского побережья была самым безобидным способом досуга, который Вран себе позволял.              Сэр Джейкоб советовал сыну начать торговаться от восьмисот тысяч. Верхним барьером установили три миллиона, но Гавриил сомневался, что Соболь не потребует отдельных условий. Он был другом Люция – и пусть, по расчетам Парадайз, глава Инферно-Стар не мог предложить больше двух миллионов – давнее знакомство позволяло Морнингстару обзавестись кредитом доверия у инвестора. Люций мог соблазнить Соболя не моментальной взяткой, а долгоиграющей финансовой стратегией. Такую карту Гавриилу с его тремя миллионами крыть было нечем. Но опять же, повторял он себе, отнюдь не факт, что стратегия у Инферно-Стар в действительности имелась.              Гавриилу хотелось спать. С долей зависти он посмотрел на брата, дремлющего в соседнем кресле кабины. Ну да, какое Азирафаэлю дело до акционерных взносов, когда за деcять часов полета можно всласть выспаться после раннего подъема в Суррее. Зачем отец вообще отправил его с Гавриилом? Решил потихоньку заняться младшим сыном и ввести его в дела компании?              Не самое подходящее время, по правде сказать.              Гавриил махнул рукой Гарри, чтобы тот принес кофе. Сегодня в вертолете работала хорошая команда. Отец лично выбирал бортпроводников, которые попеременно летали в одном из двух аэробасов Феллов.               Гавриил вытянул руку на подлокотнике и поморщился. Новый пиджак стеснял движения – локтевая ткань неудобно натягивалась, шов впивался в плечо. Гавриил решил, что по прилете в Калифорнию оставит пиджак в вертолете. Вечеринка Соболя едва ли предполагала официальный стиль одежды, хотя обычно именно в ней Гавриил чувствовал себя наиболее комфортно. Этот день не в счет.              Гарри подал чашку с кофе и бутылку воды – он знал здоровую привычку Почти Босса запивать эспрессо. Гавриил указал ему на Азирафаэля, во сне брат обнимал себя руками и ежился от кондиционера.               – И плед, Гарри, окей?               Если простывший Азирафаэль прилетит в Калифорнию с заложенным носом, его насморк не сделает чести обоим братьям, а сегодня им следовало выжать из себя максимум.              Сейчас, подумал Гавриил. Пара глотков кофе, и ему полегчает.              Через десять минут полета он вновь обратился к бланкам.

***

      А в это время в пятнадцати километрах от аэробаса Феллов над Атлантикой в том же направлении пролетал другой вертолет и принадлежал он корпорации Инферно-Стар.              Кроули не спорил, что у персонального аэротранспорта в разы больше преимуществ, чем у простых самолетов, однако необходимость сидеть в одной кабине с Хастуром и Лигуром в число радостей жизни явно не входила. Вторую свободную кабину монополизировал Люций для частных звонков. Кому и как он собирался звонить на высоте десяти километров над океаном, Кроули не знал, но спорить с боссом не решился. Он подозревал, что Люций всего-то хотел втихаря подремать после ночи в Суррее.              А вот Кроули спать не тянуло, хотя сон в вертолете казался самым адекватным времяпрепровождением. Но нет, к своему величайшему прискорбию, Кроули смотрел, как Лигур и Хастур рубятся в тетрис.              Что там говорят про льющуюся воду и горящий огонь? Можно смотреть вечно? Автор великой цитаты просто не видел, что происходит с лицами Хастура и Лигура, когда они заполняют горизонтальный ряд разноцветными клетками.              В какой-то момент Хастур вылетел из игры. И гнев из-за растраченных очков он решил излить на Кроули.              – Что ты пялишься?              – На тебя любуюсь, Хас.              Лигур оторвался от игры следом за другом.              – Зачем тебя вообще взяли? – в его вопросе не было презрения или зависти, скорее, обычное удивление.              – Чтобы я своим шикарным задом соблазнял Соболя, пока вы с Хасом будете взламывать его банковские счета.              – Че?              – В душе не ебу. Люц сказал лететь, ему, знаешь ли, не возразишь.              На этом собственно интерес Лигура иссяк. Хастур еще с полминуты буравил Кроули взглядом, но потом решил, что тетрис важнее.              На что бы убить оставшиеся часы полета?              Кроули налил минеральной воды. Он задумчиво повертел в руке бокал, наблюдая, как газовые пузырьки всплывают вверх и попутно растворяются в объеме воды. Продумать варианты побега для них с Азирафаэлем? Наладить связь со знакомыми юристами и спросить их про Эдем? Вдруг на лайнере найдется если не покупатель, то хотя бы инвестор, заинтересованный в продаже компании? Да, лучше заняться делом. Что толку глазеть на облака в иллюминаторе, если Азирафаэлю в соседнем вертолете рукой не помашешь? Кроули рассмешила воображаемая картина, но его мальчишеской улыбки ни Хастур, ни Лигур не заметили, погруженные в увлекательное приключение сдвига фигурок.       

***

      Они называли ее Чума. Хотя у нее, безусловно, были и имя, и фамилия (как фиктивные, так и вполне реальные), с Инферно-Стар она всегда работала под именем Чумы. В свое время Люций и Вельз приняли ее правила игры и не возражали против выбранного старухой псевдонима.               Да, она действительно была стара. Свой бизнес Чума начинала еще в пятидесятых, когда в ее подпольных фабриках цедили героин, а порошок прессовали в таблетки с увеселительным эффектом. Она была гением в нелегальных продажах и имела связи, о которых Люцию в нулевых доводилось лишь мечтать. Когда он основал Инферно-Стар, Чума на несколько лет стала его старшим наставником. Уже тогда она казалась дряхлой старухой.               И, как убедилась Вельз, прибыв на ее фабрику в понедельник днем, очень живучей старухой.               Внутри здания, где обитала Чума, пахло кислыми химикатами, сам воздух сделался мутноватым, загаженным зловонными испарениями. Бизнес Чумы хирел, в этом никто не сомневался. Люций все откровеннее старался отмежеваться от бывшей наставницы, поэтому Вельзевул, следуя его указаниям, свела связи с ней к минимуму. Однако приехать она была обязана. Старуха владела акциями Эдема, и с ее сгнившим трескучим голосом следовало считаться.               – Энни, ты ж мой солнечный свет, проходи скорей, – поприветствовала Чума, а потом высунула язык и капнула на него из синей пипетки. Вельз сомневалась, что жидкость была лекарством для спины.               А она и забыла до чего жуткий у старухи взгляд. Красные, воспаленные веки окаймляли желтые белки глаз, а черный зрачок был настолько раздутым, что от радужки остались лишь тонкие серые кружочки.               – Привет, мэм, – откликнулась Вельзевул на ходу. Она прошла мимо стола с колбами и целлофановыми пакетами.                Чума с наслаждением причмокнула.               – Ну? – крякнула старуха. – Нам нужны прелюдии, а? Мне предложить тебе кофе? Чай? Или не будем тратить время, и ты сразу начнешь умолять меня проголосовать за вас?               – Конечно, – кивнула Вельзевул. – Только сначала я пригрожу закрыть твой химзавод и выжму из тебя долг в пятьдесят тысяч, а затем поговорим мягко.               Будь у Чумы бровь, она бы ее вскинула, однако бровей у ее не было лет двадцать, поэтому над правым глазом аномально пошевелилась кожа.               – Энни. Думается мне, это ты должна лебезить, раз уж в моих старческих руках оказалась судьба вашей компании.              На данный момент в руках Чумы были лишь пузырек с пипеткой, и взгляд Вельз против ее воли скользнул по ним. Чума прищурилась.              – Угостишься, м-м?              – Нет, – Вельз резко захотелось покинуть фабрику. – Давай, заканчивай с этим. Мы обе знаем, что ты плевала на подлизывания, а мне не идет ломаться. Просто подтверди свой голос, и я оставлю тебя с твоими пробирками.               Едва договорив, Вельз поняла, что перегнула палку. У Чумы, помимо отравленного наркотой мозга, было развито чувство собственного достоинства.               – Прости, – поправилась Вельз. – Но и ты пойми, что на мне до хера висит. С тобой я хотя бы могу не притворяться, будто приехала только потому, что соскучилась.               С точки зрения тактики, это была правильная уступка в пользу старухи: Чума, чуть подумав, решила не обижаться.              – Ах, ты мое солнце, грубиянка Энни. А вот Микаэль Фелл не поленилась полюбезничать перед старой женщиной.               – Она была здесь?               То-то среди химикатов и плесени тянуло легким шлейфом французских духов.              – Агась, прямо до тебя. Наша принцесса хотела переменить меня к Парадайз Прайм.               Твою-то мать! Чума – хитрая, старая карга – не могла не воспользоваться приездом Микаэль…              – И что ты ей сказала?              – Что я ей сказала? Я сказала, что пока они не предложат мне сделку, перекрывающую вашу, я буду болеть за Инферно-Стар.              Вельз мысленно выдохнула.              – Спасибо, мэм, я передам…              – Кроме того, я сказала, что поддержку Парадайз она всегда найдет у Бланк.               Вельз застыла, в нос внезапно ударил запах нафталина.              – При чем здесь твоя дочь?               С биологической точки зрения, Бланк, разумеется, не была ребенком Чумы, тем не менее долгое время старуха видела в дочери азиатских мигрантов свою бизнес-преемницу. Пока однажды Бланк не взбунтовалась. Поворотный момент наступил, когда вместо загнивающего производства Чумы Бланк выбрала спонсировать нефтяные компании. Это было первое предательство по отношению к старухе; второе совершил Люций, когда отказался от своей наставницы.              – Мы с Бланк поделили акции Эдема, – с мерзким удовольствием проскрипела Чума.               – С какого хрена? Вы даже не разговариваете.               – Энни, – умилилась Чума. – Ты как дитя, честное слово. Чего не сделаешь ради бизнеса, не так ли? Тебе ли меня не понять? В моем соглашении с Инферно-Стар ничего не сказано про Бланк, а я перечитала даже мелкий шрифт.              Вельзевул вдруг захотелось ударить это сморщившееся, похожее на гнилую картошку лицо.               – И Микаэль Фелл поехала к Бланк, – не вопрос, утверждение.               – Не знаю, милая моя, – старуха вновь вытянула язык перед пипеткой. – Надеюсь, ты не в обиде. Я старая женщина, а Бланк пообещала наладить поставки из Африки, мне ее помощь в будущем не помешает. Ничего личного, ты же понимаешь, Энни.              – Только бизнес, да.               Интересно, есть ли шанс, что она успеет добраться до Бланк быстрее Микаэль? Чем ее купить в таком случае?              – Можешь не провожать.               Огромные зрачки Чумы, похожие на жирных мух, следили за каждым ее жестом.               – Точно не соблазнишься, золотце мое? – вкрадчиво спросила старуха, указывая на край металлического стола.               Вельз имела неосторожность проследить за ее костлявым пальцем. В ту же секунду она узнала таблетки. Как же Вельзевул ненавидела, что Чума знает ее столько лет.              – Нет, – твердо произнесла Вельз. Голос огрубел. – Я еду к твоей дочери, Чума.               Старуха зашлась в хлюпающем влажном кашле. Вельзевул почти бежала по заляпанным грязью коридорам фабрики и лишь оказавшись на улице, вдохнула полной грудью свежий здоровый воздух.               Воспоминания пришли позже.               Однажды Вельзевул сказала, что никогда бы не подсела на морфин, если бы Гавриил умел нормально водить.              Он приехал за ней в Эдинбург, когда Энн навещала брата в университете. В тот день она собиралась вернуться в Лондон на поезде, но возле дома Трейси ее ждал сияющий Гавриил на своем новеньком порше. Проехать большую часть страны за тем лишь, чтобы забрать Энн домой, определенно входило в топ-лист его романтических жестов. Восхищенные аханья Трейси и многозначительные взгляды, которые она бросала на гостя, свидетельствовали, что Гавриилу удалось ее впечатлить. Да и Энн, честно говоря, тоже.              Когда они выезжали из Эдинбурга, им позвонил Джейкоб Фелл. Ни разу еще Энн не слышала, чтобы отец Гавриила выражал такой неприкрытый восторг, однако новость была поистине фееричной. Парадайз Прайм дали добро на запуск INH. Джейкоб Фелл назвал это победой в поисках золотых приисков.              Ресторан, в котором Энн и Гавриил отметили успех компании, находился недалеко от М74. Они выпили несколько коктейлей с ядреным ликером и дольками апельсина, потому что лучшего придорожный ресторан им предложить не мог, а потом Гавриил поторопил ее вернуться в машину – ему не терпелось скорее оказаться дома, чтобы присоединиться к всеобщему празднованию. Энн не возразила, и то была первая ее ошибка.              Вторую она совершила, когда позволила Гавриилу разогнаться до девяноста миль в час. Вельз до сих пор помнила какие-то мелкие, въевшиеся в ее сознание детали: две верхние пуговицы на рубашке Гавриила расстегнуты, сам он очень красив в своем фиолетовом костюме, дворники стирают подсвеченные в темноте дорожными фонарями капли дождя, Бадди Холли поет, что любовь ждет тебя на пути, в салоне пахнет кожей сидений и древесным ароматом мужского парфюма, а машина летит на обочину. Энн чувствует, как новенький порш Гавриила заносит влево, она хватается за ручку двери и с неумолимой ясностью видит, как они летят на железное ограждение. Визг тормозов, Энн подкидывает вперед, и прежде, чем удар головой отключает ее от реальности, она успевает подумать, что именно так погибли родители.              Энн пришла в себя в больнице. Как оказалось, черепно-мозговой травмы она избежала, а вот в грудной клетке сломались два ребра. Гавриил же был почти невредим, только напуган до чертиков. Врач, покачивая седой головой, пробормотал, что они оба родились в рубашках.              Бампер, панели и капот были смяты так, что Гавриил решил не тратиться на ремонт и сразу отказаться от машины. В это время в Парайдаз приложили все силы, чтобы в СМИ не просочилась информация об аварии. Энн прекратили колоть морфин, хотя ребра нещадно болели. День сменился ночью, и ее нашли кошмары.              Ей говорили, что в ту ночь за рулем была мама. Теперь Энн снилось, что она ведет машину сама, а Гавриил, как и ее отец, сидит на заднем сиденье. За секунду до удара слева на пассажирском месте оказывался Тони. В ее кошмарах брат погибал первым.              Она не могла спать по ночам. Днем ее сжимал беспричинный страх. Гавриил, вторя врачам, твердил, что на нервное истощение действуют последствия травмы, болевой шок. Но ни удар, ни ребра здесь были ни при чем – Энн трясло от страха. Детский кошмар, который она, будучи ребенком, заставила себя забыть, вновь отыскал ее.              Поворотный момент настал в тот день, когда Энн сорвалась в Парадайз, эмоции вышли из-под контроля. Многие отнеслись к срыву с пониманием, но себе Энн такой ошибки не простила. В тот день она попросила Люция достать ей морфин. В тот день в ее голове, наконец, настал покой.              Она принимала наркотик маленькими дозами постепенно, уговаривая себя, что все дело в ребрах. Гавриил заметил изменения сразу (в отношении Энн он вообще отличался несвойственной ему чуткостью) и чуть не забил тревогу на всю семью. Он кричал на Энн, умолял ее бросить, один раз попытался смыть морфин в унитаз. А когда Гавриил узнал, что препараты от Чумы доставляет Люций, дело чуть не дошло до драки со старшим братом. Энн бесила его упертость: успокаивая внутреннюю боль, она исцелялась физически, и вскоре была готова отказаться от морфина. Но Гавриил видел в таблетках только зависимость.              Так прошло два месяца. Напряжение между Гавриилом и Люцием нарастало, однако больше в семье Морнингстар-Феллов никто о морфине не знал. О таблетках Энн не сказала даже брату. Полная тишина и никаких кошмаров.              Пока однажды кошмар не наступил наяву.              В октябре 1999-го случился скандал, Люций вылетел из Парадайз, и все, кто работал под его руководством, приготовились к чисткам. О том, что одной из жертв Феллов должен стать Тони, Энн узнала из переписки Гавриила. Брата она спасти не смогла – Энн Кроули настигли ее собственные грехи. Но так ли они были велики, чтобы карающим ангелом оказался самый близкий для нее человек? Гавриил сдал Энн всем. Семья, пресса, полиция – здесь вспомнились и косяки Парадайз, которые так соблазнительно было связать с наркоторговлей и Чумой. Гавриил настаивал на лечении Энн в клинике. Однажды, зайдя к ней в палату, он сказал, что это лучше, чем тюрьма, и что лечение – для личного блага Энн. Она прокричала ему убираться.              В октябре 1999-го Энн потеряла все. Гавриил же выиграл место наследника в семейной компании. Из клиники Люций вытащил Энн в феврале. В феврале Гавриил впервые выступил на INH как заместитель своего отца. Морфин Энн принимала еще три года, три года в новостях говорили о восхождении Феллов на Олимп теленовостей.              В какой-то момент Энн слезла с наркотиков сама, как и обещала Гавриилу однажды.              Вот только силы бороться она находила в чувстве предательства.       

***

      – Так когда, ты говоришь, собрание акционеров?       Микаэль отпила чай из стакана армуду. Сквозь чистое стекло просвечивал янтарный оттенок напитка, которым ее угостила хозяйка дома.              – Никто не знает точно, – ответила Микаэль. – Все может случиться на днях, нужен лишь повод.              – И меня позовут на голосование? – прошелестела Бланк.              Они сидели на полу, обложенные пестрыми подушками разных форм – от треугольных и округлых валиков до вполне классических, выпуклых с двух сторон диванных подушек. Микаэль не была уверена, какой именно традиции следует чаепитие у Бланк, но предполагала, что одной из восточных.              – Твоя доля акций подразумевает это.              Бланк кивнула, убаюкивая в ладонях маленький заварочный чайник. Ее лицо с характерными азиатскими чертами было красивым, почти изящным, но отчего-то Микаэль не могла заставить себя смотреть на него. Может, дело было в сальных белых волосах и неестественной мучнистой бледности? Или в жирной туши, что растеклась по правому глазу?              – Завораживает, – произнесла Бланк.              Что ее именно завораживало, Микаэль оставалось лишь догадываться. Насколько она знала, у Бланк было много интересной работы во многих интересных местах. Кувейтская нефтяная компания в Аль-Шувайхе, разработка высокотехнологичного средства для уничтожения сорняков в Америке, химзаводы в Китае и Индии – чем больше тонн углекислого газа выбрасывал тот или иной проект, тем активнее Бланк им интересовалась.              – В твоей компании одни мужчины, – заявила она. – Как тебе работается с ними? Сложно?              Микаэль аккуратно поставила стакан на блюдце.              Такой вопрос следовало предвидеть. Если правой рукой Бланк заправляла нефтяными корпорациями, то левой защищала женщин стран Азии от мужской дискриминации.              – Моя мать умерла, когда мне было тринадцать, я росла с братьями и отцом. Это закаляет, – Микаэль коснулась рукой залаченых кудрей. – К тому же мой отец прогрессивный человек, у него нет предрассудков о женском управлении в компании.              Отдай свой голос за нас.              – Бизнес идет в ногу со временем, – проговорила Бланк. – Приятно видеть, что в таких крупных телепроектах, как Парадайз Прайм и Инферно-Стар, участвуют женщины.              Упоминание компании Люция было неслучайным. Иными словами, Бланк предупреждала, что рассматривает оба варианта. Микаэль ждала условий, но Бланк снова удивила ее.              – Ты здорово расправилась с тем придурком из Франции.              Микаэль сглотнула слюну с остатками чая. Тем «придурком из Франции» был ее несостоявшийся муж. Отец Мюриэль.              – Разве?              – О, да, – улыбнулась Бланк. – Распиаренный Крез получил по заслугам прямо перед свадьбой, – пауза. – Или ты не считаешь его виноватым?              Ее отношения с Эммануэлем Бланк не касались вовсе. Микаэль пожертвовала женихом в угоду отцу, хотя изначально именно сэр Джейкоб настаивал на их сближении. Они запланировали свадьбу на втором месяце беременности Микаэль, но супругами не стали. За две недели до свадьбы политика Парадайз Прайм в отношении французских телекомпаний круто поменялась, и Эммануэль оказался неудобен. Микаэль скрепя сердце согласилась на разрыв и пообещала себе никогда не жалеть о принятом решении. Своей верностью семье она заслужила место в Парадайз подле отца.              – Вовсе нет, – заверила Микаэль. – Как ты и сказала, он был полным придурком.              Далеко не первая ее ложь и не последняя.              – С ними так и следует поступать, – поддержала Бланк. – Мне вот тоже одна парочка мешает. Выступить бы против них на вашем EFL, люблю этот канал.              Микаэль нахмурилась. Это же шутка, да? Пригласить Бланк на Eco-Friendly Life было все равно, что позвать Джека Потрошителя в лигу женского права.               – Как думаешь, это возможно? – продолжила Бланк.              Нет, не шутка. Просто условие сделки. Если у Микаэль и возникли слабые угрызения совести по поводу судьбы телеканала, она их отбросила. Отец в ее ситуации сделал бы тот же выбор.              – Конечно.              Да и в конце концов, Eco-Friendly Life это не INH.              На бледном лице расплылось выражение довольства. Телефон Бланк издал сигнал уведомления. Она прочитала сообщение, улыбнулась и доверительно наклонилась к Микаэль, словно та была ей близкой подругой.              – Представляешь, мисс Вельзевул желает встретиться со мной.              – И что ты ей ответишь?              Бланк вытянула короткие ноги на валик с японской вышивкой.              – Что на сегодня я устала говорить о делах. Но я ценю проведенное с тобой время, Микаэль Фелл.              – Взаимно.              – Приятно найти человека, который понимает тебя.              – Безусловно.              – Хочешь взглянуть на мою коллекцию персидских гобеленов?              Вообще-то, Микаэль не терпелось уйти. Ей следовало позвонить отцу, сказать, что им удалось переманить еще одного акционера и Кармин Цуйгибер будет не единственной, кто при продаже Эдема проголосует за Парадайз. Даже если у Гавриила ничего не выйдет с Соболем, у Феллов сохранятся пятьдесят процентов на победу. Отец должен знать, что их добыла для семьи Микаэль.              Тем не менее, арию с дочерью Чумы она была обязана допеть до конца. Таковы правила бизнеса и хорошего тона.              – С удовольствием, Бланк.       

***      

      В сгущавшихся сумерках круизный лайнер Врана Соболя сиял инфернальным светом. Разноцветные лучи светодиодных ламп сливались с блеском софитов, живая барочная музыка лилась на открытых палубах, а в залах диджеи крутили музыкальные новинки Америки. Кого только не было среди гостей: шоураннеры, политики, акционеры, актеры, акулы пиара, журналисты, законодатели мод и многие-многие другие золотые рыбки калифорнийского побережья. Лайнер Соболя был роскошен и порочен, опасен и притягателен, он мог сожрать и возвести на пьедестал, он мог уничтожить.              Раньше Кроули без проблем уживался в подобных местах. Брось его в воду, отрастит жабры – это было про него. Но сейчас, когда все чего он желал – сбежать подальше от мира больших денег и больших рисков, Кроули чувствовал себя неправильным гостем на чужой вечеринке.              Люцию было плевать. Люций веселился и заставлял веселиться других, он знал, что поддержка Соболя лежит у него кармане: они с Враном о многом успели поболтать за стаканом текилы. Кроули ушмыгнул от босса на вторую палубу к казино и бильярду. Оттуда открывался отличный обзор на все прибывающие катера с новыми гостями. Ночь только начиналась.              – Энтони Кроули? – восторженно произнесли справа от уха.              Кроули обернулся. Вот уж не ждал!              – Мэри Говорлива?              Молодая дама, одетая в изящный, но строго скроенный костюм бизнес-леди, всем своим обликом словно говорила, что она – Женщина Новой Формации.              – Мэри Ходжес теперь.              – Ох, мисс Мэри Ходжес, – Кроули уселся на бильярдный стол. Все равно никто не играл. – Ты сменила имя сразу, как сбежала от нас?              – Оно мое настоящее.              Мэри Говорлива. Нет-нет, Мэри Ходжес была тем самым исключением из правил, которое их наличие только подтверждает. Работая в Инферно-Стар на правах мелкой сошки репортера, за десятилетие незавидной карьеры Мэри оказалась замешана лишь в одном единственном случае корпоративного бардака, который, однако, позволил ей вырваться на свободу. По иронии судьбы Кроули был к тому причастен. Совершенная случайность – ошибка в системе коммуникаций – допустила ситуацию, когда четыре года назад Кроули и Мэри обеспечивали Адаму Янгу место генерального директора Эдема. Именно ей Кроули привез двадцатилетнего сына Люция на Бентли, и именно ей выдалась честь проводить его в штаб-квартиру медиастудии. Именно в тот день Люций был непозволительно щедр, разрешив Мэри отчалить от Инферно-Стар, чтобы организовать свой собственный бизнес.              – Чем занимаешься? – спросил Кроули. И не из учтивости, ему и правда было любопытно.              – Центр подготовки руководящих кадров.              – Сажаешь их перед проекторами и читаешь сомнительные слайды?              – Нет, кое-что интересней, – улыбнулась она. – Позволяю людям стрелять друг в друга.              Оу. Ну, у Мэри всегда работало воображение.              – Да, кхм, впечатляющий подход. И как на деле?              – Укрепляет командный дух, мои тренинги в топе лучших. Никогда бы не подумала, что корпоративное безумие будет приносить деньги.              Мэри обвела рукой палубу лайнера, намекая «мол, кому с малыми средствами разрешен сюда проход».              – А что ты? Не собираешься выйти в свободное плавание?              Кроули повертел в руке бильярдный шарик и запульнул его в лунку.              – Эм-м. Нет?.. Не знаю. Пока нет.              Не мог же он выложить ей свой план прямо здесь, на лайнере Соболя, где глухие обзаводятся слухом, а у немых развязываются языки.              – Зря.              – Ага, прочитай мне лекцию о свободе выбора, – второй шарик отправился догонять соседа.              – Выбор есть, лишь когда в него верят, – покачала головой Мэри. – Судьба не такая злодейка, как ее рисуют. Она подкидывает варианты, если мы их ищем. Другое дело, что человек не всегда желает их видеть.              – По твоей логике, всем индюкам на этом лайнере судьба засыпала золотом карманы за вовремя пойманный шанс, да и только.              – Кто знает, – поджала губы Мэри. Она повернулась к окну, выходящему на открытую палубу. – Может, мы сейчас плывем на Титанике, который нас всех погубит.              Кроули целился в лунку третьим шаром, когда Мэри встрепенулась.              – Гляди-ка! – она указала в окно. – Кажется, это тебя ищут, да?              Кроули проследил за ее взглядом.              – Черт.              Тихий оазис бильярдной угрожала снести толпа, следующая за черноволосым красавцем с искусно подстриженной бородкой Его Величеством Враном Соболем. Люций держался подле короля вечеринки и, завидев Кроули, махнул ему присоединиться.              – Еще увидимся, наверно, – пробормотала Мэри и выскочила в зал, не имея желания встретиться с бывшим боссом.              Кроули же не оставалось ничего другого, кроме как примкнуть к веселящимся. Вопреки его ожиданиям, Вран с Люцием отделились от толпы и вышли на декоративный помост гостевой палубы. Во всем беззаботном буйстве боссы вечеринки не переставали следить за часами.              – Смотрите, кто нам плывет, – Соболь указал на приближавшийся к лайнеру катер. – Ни дать ни взять Феллы.              На катере, конечно, не была написана фамилия его пассажиров, но фигуру Гавриила на носовой площадке было трудно не узнать. Феллы значились в списке Соболя в числе особо важных гостей.              – Там должны быть два сынка Джейкоба, – подтвердил Люций.              – Надо же, – саблезубо улыбнулся Вран. – У нас на ужин Гавриил Фелл с подливкой из младшего.              Подливка из… младшего?              – Готовься, что Гавриил будет ублажать тебя весь вечер, – Люций толкнул Соболя в плечо. – Не отшивай его сразу, я хочу повеселиться.              Вран покачал головой, глаза его были плотоядны и пусты.              – Я сначала займусь младшим. Я слышал, он – дружок Кармин Цуйгибер. Мне это не нравится.              Сердце Кроули подскочило к горлу и застряло там на несколько суетливых ударов. Вран Соболь не шутил, ведь он выбрал сторону, и теперь собирался бросить противников Люция в прожорливый желудок лайнера. Катер неумолимо приближался, и Кроули в свете ламп уже видел белоснежную макушку.              – За такое стоит выпить, – произнес он так, словно был третьим крутым парнем в их компании бессовестных ублюдков. – Если кому текилы, говорите, я иду грабить твой бар, Вран.              – Бери золотую, – посоветовал Соболь. – Если уж гулять, то по-королевски, так, Люц?              Глава Инферно-Стар скользнул бесстрастным взглядом по кузену.              – Поторопись, Тони, а то пропустишь представление.              – Ага. Если что, начинайте без меня.              Кроули помчался по ступеням вниз, потом запрыгнул на деревянную бочку и секунд десять вертел головой в поисках знакомой прически каре-трапеции. Заметив в массе разнообразных голов Мэри Ходжес, Кроули спрыгнул с бочки и, усиленно работая локтями, пробился к столику, за которым она болтала с молодым человеком, чьи волосы напоминали хохолок попугая.              – Мэри, на минуту! – Кроули схватил ее за локоть.              – Извини, я сейчас… – Мэри не успела договорить, как Кроули притеснил ее к краю палубы. Благодаря лишним ярдам в ширине, средняя палуба открывала неплохой обзор на верхнюю площадку.              – Энтони, что происходит? Ты в курсе, что я сейчас говорила с Бербеджом?              – Э… С кем?              Тем временем к катеру Феллов спустили лестницу. Кроули видел, как Гавриил взялся за поручни и потянулся…              – Ричард Бербедж, Энтони! Он же восходящая звезда... Ты видел его последнего Гамлета? Мы с подругой ходили в кино и…              – Мэри, мне очень нужна помощь!       Руку с золотым кольцом на мизинце, что взялась за поручень, Кроули узнал бы из тысячи. Теперь его сердце выбрало стучать в ушах.              – Что…              – Видишь того парня? По лестнице поднимается.              – Гавриил Фелл?              – Нет, другой.              – Светленький?              – Да! Это его младший брат…              – Азирафаэль, я слышала.              – Сейчас он взойдет на палубу, и ты подойдешь к нему.              – Это еще зачем?              – У него есть книжный магазин, куча знакомых в издательстве, – тараторил Кроули. – Притворись, что ты его знаешь, заведи разговор.              – Что?.. О чем мне говорить с ним?              – О долбанном Гамлете, не знаю, о Шекспире. Блять, Мэри, придумай тему. И быстрее, потому что…              – Кроули!              Он схватил ее за плечи, заставил посмотреть на себя.              – Просто уведи его оттуда, Мэри. Пожалуйста, уведи. Я буду должен, окей?              Похоже, что-то в выражении лица Кроули убедило ее в серьезности просьбы. Она перевела взгляд на Азирафаэля, который поднялся на гостевую палубу вслед за братом, потом на Люция и Соболя, обратно на Кроули.              – Хорошо, я это сделаю, но ты вернись к Ричарду и извинись, – Мэри поправила пиджак. – Ты вел себя грубо.              – Понял-понял. Пожалуйста, поторопись.              Повторять ей не требовалось, давешняя работа репортера все еще не вытекла из ее жил. Привалившись к периллам, Кроули следил, как Мэри Ходжес подбегает к компании Соболя, всплескивает руками и активно пожимает Азирафаэлю ладонь. Она не переставала говорить и производила впечатление безумной фанатки, которая после долгих лет обожания кумира получила шанс узреть его воочию. Десять из десяти за игру, Мэри. Если Азирафаэль и удивился ее напору, то довольно быстро взял себя в руки, а его растерянность сменилась теплой любезностью, с которой он, видимо, родился на свет. Кроули с облегчением заметил, что Соболь не выдержал трескотни Мэри и переключил внимание на Гавриила. Люций же странно хмурился, поглядывая то на одного Фелла, то на другого, но молчал. Спустя полминуты болтовни Мэри удалось-таки увести Азирафаэля к музыкантам.              Что ж, теперь он действительно должник Мэри Ходжес.              Хотел бы Кроули и сам оказаться на ее месте: стоять с Азирафаэлем возле сцены, поднести ему бокал с шампанским. А как ему шла сиреневая рубашка, которую он надел на вечер! Интересно, Азирафаэль специально взлохматил кудри или просто не расчесался после полета? Бардак на голове ему безбожно шел…              Кроули поймал выразительный взгляд Мэри, спохватился и, следуя обещанию, отыскал в толпе хохолок попугайчика.              – Ричард Бербедж? – окликнул Кроули, перекрикивая музыку. – Простите, что украл у вас Мэри, мне срочно потребовались ее навыки репортера.              Бербедж был таким низеньким по сравнению с Кроули, что попугайский хохолок не доходил ему даже до подбородка.              – Мисс Ходжес работает репортером? – напрягся актер.              – М-м, нет, это в прошлом. Сейчас у нее свой стартап.              – Гм.              Ричард Бербедж производил впечатление человека, хронически больного пессимизмом.              – Вы заразились синдромом Гамлета? – брякнул Кроули, который в минуты стресса забывал следить за языком.              – Что?              – Простите, хрень ляпнул, – мимо проходил официант с напитками, и Кроули взял две стопки с дольками лайма. – Выпьете?              – Как вас зовут?              – Кроули.              И они выпили, а затем заказали еще по одной. В какой-то момент Кроули обнаружил, что почти со знанием дела обсуждает проблемы современного кинематографа.              – И фильмы дерьмо, – констатировал Ричард-Попугайчик, который поведал Кроули, что вырвался в Калифорнию из бедного канадского городка. – Я просто теряю время.              – Ты чертовски знаменит, приятель.              – Среди любителей британской классики. Но в остальном полная жопа, ни одного нормального ток-шоу, ни одной комедии…              – Я люблю комедии.              – Я тоже, – Ричард-Попугайчик осушил стопку.              «Да по тебе особо не скажешь», – подумал Кроули, но смолчал.              Тут в микрофон объявили, что в концертном зале на нижней палубе начинается хип-хоп баттл, за которым последует церемония вручения шуточных премий от Врана Соболя.              – Ты пойдешь? – спросил Бербедж.              – Не знаю. А ты?              – Пойду. Хочу посмотреть, как развлекаются эти пьяные богатые придурки с миллионами в карманах.              О том, что Ричард-Попугайчик был таким же пьяным богатым придурком на лайнере Соболя, Кроули решил вслух не замечать.              – Удачи, приятель.              Он проводил Бербеджа до широкой лестницы вниз, куда на вечеринку стекалось все больше гостей, а сам улизнул на верхнюю палубу. Теперь она была свободна: океан, звезды и полное отсутствие людей. Как бы то ни было странно для человека с его заработком, но за всю жизнь Кроули ни разу не тусовался ночью на корабле.              На глаза ему попалась винтовая лестница, которая примыкала к левому краю кормы. Чуть подумав, Кроули осторожно поднялся по ее опасным, спиралевидным ступеням. И не пожалел о подъеме. Он оказался на смотровой площадке – совсем миниатюрной, не больше беседки в Сент-Джеймском парке, однако вид на океан открывался потрясающий. Сатанинский шум лайнера остался внизу, отрезанный от красоты панорамы. На пару мгновений Кроули замер, завороженный природной красотой побережья Калифорнии, а потом набрал сообщение.              Ровно через семь минут на лестнице послышались шаги.              – Ты уверен, что никто не заглянет сюда? – спросил Азирафаэль.              Ох, ты ж… А ведь Кроули и забыл про сиреневую рубашку под белым пиджаком. Фонари по краям палубы красиво подсвечивали ее нежный цвет в вечерней темноте. Ангел казался действительно… ну, Ангелом. Каким-то неземным существом из мира звезд, но никак не сыном медиамагната Джейкоба Фелла.              – Не-е, кому до нас есть дело, когда Соболь устраивает концерт? Как тебе Мэри?              – Мэри? – Азирафаэль зачем-то оглянулся.              Он вообще выглядел взволнованным и уставшим, будто демонический корабль Соболя выкачивал из него силы.              – Ты с ней говорил.              – А, мисс Ходжес, – Азирафаэль рассеянно провел ладонью по лбу. Может, у него снова головные боли? Кроули знал, что этот недуг генетически передался Азирафаэлю от отца. Джейкоб Фелл вечно жаловался на мигрень в те дни, когда компания или смерть жены вызывали особенно тягостные переживания. – Это ты ее подослал, она мне потом сказала. А я все пытался вспомнить, на какой оксфордской конференции по художественной прозе мы могли встречаться.              Краем рубашки Кроули протер стекла очков.              – Я тут подумал во время полета, – начал он, вертя в пальцах металлическую оправу. – О наших перспективах.              – О наших?              – Да, Азирафаэль, о наших. Потому что в деле Эдема увязли мы оба. Вернее, совсем не увязли, если посмотреть с другой стороны.              – Кроули…              Он бы отложил разговор до следующего раза, но медлить и дальше было нельзя. Теперь, когда они прилетели в Америку, ситуация рисковала сорваться со дня на день. Инферно-Стар и Парадайз Прайм были готовы открыть огонь в любой момент, и им с Азирафаэлем следовало убраться до начала бойни.              – Я о том, что Люций блефовал насчет тебя. У него ничего нет про утечку данных Apple, ты свободен... Мы свободны теперь.              Азирафаэль коснулся рукой перилл. Только сейчас Кроули обратил внимание на гравировку, окаймляющую ограждение. Осьминог, похоже, или… Кракен, пожирающий корабли? Азирафаэль не смотрел на ограждение, не смотрел на Кроули, он смотрел на океан. И глаза его не сияли.              – Послушай, мы им не принадлежим, ясно? Когда мы уйдем от них, они ничем нас не прижмут. Мы можем это сделать. Я верю, что можем.              – И куда бы мы ушли? – голос опустился до непривычной хрипотцы, Азирафаэль сглотнул и продолжил ровнее. – Если бы мы и правда рискнули. Куда, Кроули?              Пенный шелест волн и морской ветер будто подтолкнули Кроули в спину, он отпустил перилла и сделал шаг к Ангелу.              – В Ритц для начала. Я же обещал.              Азирафаэль наконец посмотрел на него, и тут Кроули понял, почему он прежде так упорно отводил взгляд. Азирафаэль боролся с собой. Боролся с тем, кем он был всю свою жизнь, и с тем, чего по-настоящему хотел. Боролся с мыслью о желанном прошлом, которого у него никогда не было, и будущем, которое он мог бы получить.              – Просто представь это, – сказал Кроули мягко, как редко себе позволял. – У нас не будет ни компаний, ни акционеров, не будет корпоративных встреч и пиар-менеджеров. Только мы, Азирафаэль, это можем быть мы.              В их молчании было слышно, как рокочет океан под форштевенем лайнера, разрезающим волны острым носом.              – А семья, Кроули? – Азирафаэль сжал губы в горькой усмешке. – Что насчет тебя? Ты сможешь сказать сестре, что бросаешь ее? Дело ведь не в Парадайз, я просто… Кроули, ты должен меня понять. Они малоприятны, да. Порой жестоки. У них атрофировано всякое представление о морали, они пойдут по головам ради выгоды, и все же, – Азирафаэль перевел дыхание. – И все же они не всегда были такими. Ты помнишь это, как и я.              Кроули помнил. А еще он помнил тот урок, который усвоил двадцать лет назад.              – И оно осталось в прошлом, Азирафаэль.              Кроули шагнул совсем близко.              – Твоя семья, – прошептал он. – Скажи мне, что ты счастлив с ней. Нет, смотри мне в глаза. Смотри мне в глаза и скажи это.              Азирафаэль попытался отстраниться. Но Кроули схватил его за лацканы пиджака, прижав Азирафаэля к стене площадки. Лицо Ангела замерло всего в нескольких дюймах от его.              – Скажи правду хотя бы ради себя. Скажи, чего ты хочешь на самом деле.              Азирафаэль не сказал. Он накрыл ладонями кулаки Кроули, желая оторвать его от себя, однако ладони, словно не слушаясь своего хозяина, замерли на чужих руках. И два сердцебиения спустя Кроули понял, что Азирафаэль ему сдался.              А потом раздался щелчок.              Вспышка ночной камеры.              И волшебный мир над океаном рухнул.              – Что это было? – зазвенел голос Азирафаэля.              Они оба знали что. На лестнице под ними застучали торопливые шаги.              – Стой! – выкрикнул Кроули в темноту.              Оттолкнув Азирафаэля в центр площадки, он помчался вниз, перепрыгивая ступени витиеватой лестницы.              – Стой, блять, я заплачу!              Не пробежав три последние ступени, фотограф сразу сиганул на деревянный пол, однако Кроули успел схватить его за край рубашки. Человек дернулся, рука потянулась за ним и Кроули потерял равновесие. Он больно ударился коленями о железные ступени, но успел разглядеть лицо фотографа. Кроули не помнил его имени, но знал, что этот человек работает на Соболя. А следовательно, и на Инферно-Стар.              «Его прислал Люций», – дошло до Кроули с какой-то чистой, холодной ясностью. Потому что у Кроули было задание, которое он предпочел проигнорировать, потому что Люций был дьявольски проницателен, потому что появление Мэри Ходжес не могло не натолкнуть его на подозрения.              Скомпрометируй его как-нибудь, свяжи чистенького Фелла с Инферно-Стар. Маленький скандальчик, тебе не впервой.              Было поздно, Кроули понимал. И все же он поднялся с колен и, прихрамывая, погнался за фотографом в толпу на нижнюю палубу. Пахло потом, пахло дорогим парфюмом, Фредди Меркьюри пел, что всех раскачает. Фотограф растворился в человеческих потоках и, возможно, уже передал трофей заказчику.              Кроули задрал голову к потолку и позволил массе людей несколько минут покачать себя в своих волнах. Он тоже устал бороться, он устал проигрывать возле финишной черты, он устал опаздывать… Поздно. Всегда было слишком поздно.              Когда он вернулся к Азирафаэлю, тот уже спустился со смотровой площадки и наматывал круги по верхней палубе, прижав к уху телефон. На его вопросительный взгляд Кроули покачал головой.              – Нет, я его не видел. Не знаю, – проговорил Азирафаэль в трубку и шепнул Кроули: – Ты успел увидеть?              – Это был человек Соболя.              Паника в глазах Азирафаэля росла в геометрической прогрессии.              – Да, от Соболя, ты права. Я… Блять. Да, да. Кроули. Энтони Кроули, Кармин, я же сказал… Знаешь, это не главное, что меня волнует в данный момент. Думаешь, они это завтра напишут? В каких деталях? Мы стояли близко друг к другу и… Нет, мы не целовались, Кармин. Откуда я знаю, как это преподнесут? Я понимаю. Просто скажи, ты можешь что-нибудь сделать? У нас голосование на носу, если… Да, проверь, пожалуйста. Думаешь, мне стоит? Хотя я бы все равно не стал. Гм, да, ладно. Держи меня в курсе.              Азирафаэль сбросил звонок и опустился на табурет для персонала.              – Кармин считает, его подослали специально.              – Она права.              – Что это значит?              Кроули мог быть мерзавцем во многих вещах. Он мог шантажировать, мог играть на чувствах, мог угрожать и выдавливать деньги, мог предавать партнеров – как-никак, Кроули был человеком Инферно-Стар. Но врать в глаза Азирафаэлю он не мог никогда. Не в таких вещах.              – Помнишь, как Люц докапывался до тебя в Суррее? – Кроули не знал, куда деть руки. И когда он успел снять солнечные очки... – Он задумал переманить тебя к нам, в Инферно-Стар, и дал мне что-то вроде задания. Маленький скандальчик с твоим участием…              – Ты знал о фотографе? – в мелодичном голосе Ангела прорезались фелловские нотки, которые ему совсем не шли.              – Нет! Черт, да я и согласился только для вида, чтобы выиграть нам время. Я не собирался… я никогда бы не посмел, Азирафаэль. Не с тобой. – Кроули шагнул ему навстречу, Азирафаэль подался назад.              – Ты должен был рассказать мне.              – Послушай, фото ведь ничего не меняет. Если мы уйдем, оно никак не повлияет на нас, это только предлог…              – Ты должен был рассказать мне, – повысил голос Азирафаэль. – До того, как я к тебе пришел, до того, как ты написал мне. Ты должен был, Кроули.              Я лишь хотел тебя защитить.              Теперь молчание заполняли не колыхания волн, а рваные музыкальные ритмы из концертного зала. Азирафаэль поднялся с табурета.              – Знаешь, я думаю, что в конечном счете мы не лучше их, – он оправил белые лацканы. – Может, мы это и заслужили.              – Не говори так.              – Я говорю правду! – голос Азирафаэля дрогнул. – И мы никуда не сбежим от нее… От них. Мы несем ответственность, как и все.              – Брехня.              – Не для тех, в кого ты стрелял, Кроули.              Лучше бы Азирафаэль его ударил. Зачем он был так жесток? Зачем давил на прошлое, от которого Кроули бежал уже шесть лет? Почему отказывался бежать вместе с ним? Неужели Кроули был настолько хуже его родни?              – Я тоже хорош, – продолжил Азирафаэль, с какой-то резкостью он дернул рукой, точно хотел остановить себя, но не стал. – Все лондонские издательства были со мной на связи… Я покрывал Парадайз с Оксфорда, врал в интервью, хотя мог рассказать им в любой момент. О том, что скрывается за нашими новостями, – Азирафаэль сглотнул, отвел взгляд к краю кормы. – Правда в том, что я не лучше моего отца, Кроули.              – Это ничего не значит.              – Значит. Для меня. И для тебя тоже должно бы.              Кроули сжал губы, и вот вновь октябрь 1999-го. Двадцать лет назад Джейкоб Фелл отправил мальчишку Тони Кроули за решетку, двадцать лет назад Джейкоб Фелл не пощадил Энн, но Азирафаэль…              – Ты бы так не поступил.       Порыв соленого, влажного ветра обдул их лица. Кроули ненавидел этот калифорнийский ветер, ненавидел весь лайнер, ненавидел Соболя с его шпионами, ненавидел Инферно-Стар, ненавидел то, кем все они стали – дети из семьи Фрэнсис Морнингстар.              Азирафаэль стянул с себя белый пиджак, прижал его к животу, будто прикрывая кровоточащую рану, и обошел Кроули.              – Куда ты?              – Выпить.              – Азирафаэль…              – Кроули, пожалуйста! – сорвался он. – Отпусти меня, ладно?              Слова кольнули. Когда-то они уже расставались так – с единственной разницей, что уходил тогда Кроули.              – Ладно.              Азирафаэль спустился с палубы, Кроули слышал, как удаляются его шаги, как скрип досок растворяется в дьявольском шуме вечеринки. Он задрал голову к звездам и почувствовал себя очень одиноким под сверкающим великолепием вселенского полотна.