Глава 12. Сила

После того взрывного выступления в «Echoes» каждая встреча группы могла обернуться катастрофой. Между Мануэлем и Финном искрило, как между оголенными проводами, и любая мелочь грозила коротким замыканием. Напряжение копилось, копилось, и вот… В тот день все началось как обычно: лязг гитарных струн, привычный треп, Сара и Джейк пытаются разрядить обстановку дурацкими шутками. Никто не чуял беды. Мануэль рассеянно теребил свежий пирсинг в брови, когда вдруг выпалил: — У меня новый материал. Он раздал листы с текстом, и пока все читали, в студии стало душно. Финн побледнел, вчитываясь в строчки: — Какого… Ману, это за гранью. Мы такое петь не будем. Мануэль вскинул бровь и усмехнулся: — И почему же? — Издеваешься? — Финн потряс листком перед его носом. — «Скользни глубже»? «Трахнуться еще еще раз»? Это ж чистая порнография, твою мать! — Это искусство, придурок, — прошипел Мануэль. — Настоящие чувства. То, что заводит людей. — Может, хоть немного подправим? — осторожно сказала Сара. — Это слишком… откровенно. — Подправим? — Мануэль оскалился. — Чтобы опять звучать, как сопливые подростки? — Эй! — вступился Финн. — Наши старые песни классные! — Они детские, — отрезал Мануэль. — Пора вырасти из пеленок. Джейк подал голос: — Слушай, принцесса, мы все за эксперименты. Но это уже какой-то треш. — Треш? — вспылил Мануэль. — Вы просто зассали выйти из своей уютной песочницы! А я не собираюсь прозябать в детском саду! — Да что с тобой стало?! — заорал Финн. — Ты как будто одержимый! Мануэль растянул губы в злой улыбке: — Я просто нашел свой путь. Жаль, что тебе не хватает яиц идти за мной. — Слаб? — Финн с грохотом швырнул микрофон. — Очнись! Эти песни уже не про музыку. Они про твое больное эго! Мануэль шагнул к нему: — Завидно, что я могу дать публике то, о чем ты можешь только мечтать? — Ребята, хватит, — сказала Сара, но ее голос утонул в криках. — Пошел ты! — Финн схватил рюкзак. — Хватит этого дерьма! Хочешь быть гребаной звездой? Вперед. Без меня. Джейк выронил палочку, и она укатилась по полу. — Ты уходишь? — растерянно спросила Сара. Финн обвел всех тяжелым взглядом: — А что мне остается? Это уже не наша группа. И ты, — он ткнул пальцем в Мануэля, — уже не тот друг, которого я знал. Что-то в груди Мануэля екнуло, но он задавил это чувство злостью: — Прекрасно, вот и катись. Без тебя справимся. — Надеюсь, оно того стоит, Ману, — сказал Финн, разворачиваясь. — Богом клянусь, надеюсь, не пожалеешь. — И что теперь? — выдавил Джейк, когда дверь за Финном захлопнулась. Мануэль потянулся к волосам, зацепив свежий пирсинг. Боль немного прояснила мысли. — Теперь делаем то, что должны были давно: уходим во тьму. Жестче и по-настоящему. — Может, притормозим? — Сара прикусила губу. — Возьмем паузу и все обдумаем? — Какая пауза? Мир не ждет, — сказал Мануэль. — Вы со мной или как? Сара с Джейком озадаченно переглянулись, но спустя несколько секунд неохотно кивнули. Мануэль развернулся к микрофону с мрачной ухмылкой. Где-то глубоко ныла потеря друга, но зато теперь никто ему не помешает. — Сначала, — рявкнул он. — И на этот раз реально вложитесь.

***

Вечером Мануэль ворвался в студию Дэниела: — Финн ушел, совсем. Хлопнул дверью! Дэниел медленно поднялся из-за пульта и притянул его к себе: — Так и должно быть, малыш, — он зарылся пальцами в спутанные пряди и чуть потянул, заставив Мануэля запрокинуть голову. — Ты же чувствуешь, что происходит, когда берешь микрофон? Этот огонь всегда горел в тебе, а не в нем. Финн никогда не мог заставить толпу дышать в такт музыке, а ты… — Дэниел ласково погладил его дрожащую нижнюю губу, — ты держишь их за горло. Мануэль вцепился в его рубашку: — Просто кажется, что я всех тащу куда-то силой. Ребята едва успевают, они… Дэниел оборвал поток слов, взяв его лицо в ладони, и склонился ниже: — Слушай меня внимательно, Ману. В настоящем искусстве нет полумер. Ты должен рвать вперед и прожигать этот чертов мир насквозь, даже если кто-то сгорит позади. Только так создается величие. Мануэль кивнул, чувствуя, как под взглядом Дэниела тают сомнения. — Я тебе верю, — прошептал он. — Во всем. Глаза Дэниела блеснули, и на лице расплылась улыбка, от которой у Мануэля по коже пополз холод. — Отлично, — сказал Дэниел. — Потому что я собираюсь показать тебе новые грани творчества. Позволишь? Мануэль снова кивнул, и Дэниел неторопливо достал из кармана маленький белый квадратик. Мануэль уставился на таблетку. С виду безобидная, но он знал, что это за дрянь. Захотелось отшатнуться и сказать «нет», но и попробовать тоже захотелось. — Я как-то планировал дожить хотя бы до двадцати, — он нервно усмехнулся. — Мануэль, — Дэниел присел рядом, — вспомни Хендрикса, Моррисона. Они не боялись экспериментировать. Шли по краю и стали легендами. — Ага, и где они сейчас? В Клубе 27, — он попытался улыбнуться. — Это опасно, Дэн. — Жизнь опасна, малыш. Искусство опасно. Хочешь быть великим или остаться никем? Перед глазами пронеслись бесконечные уроки в душном классе, где каждый день был похож на предыдущий. Отец, качающий головой над его табелем: «Музыка не прокормит тебя, сынок». Финн с искаженным обидой лицом. Дверь репетиционки, захлопывающаяся за его спиной. — А, к черту все, — выдохнул он с деланной небрежностью и потянулся к таблетке неуверенными пальцами. — Давай устроим рок-н-ролл. Он закинул горький квадратик на язык и стал ждать. Ощущения пришли не сразу. Сначала по затылку поползло тепло. Тонкой струйкой оно стекло за шиворот и — уже гуще — расползлось по спине. Красные светодиодные ленты вдоль стен больше не казались прямыми. Они зашевелились в такт его дыханию, будто дышали вместе с ним. Тени в блоках звукоизоляции были такими глубокими, что захотелось сунуть туда руку и проверить, есть ли там дно. — Ну как? — Дэниел положил ладонь ему на колено, и тепло от нее смешалось с теплом от затылка, встретившись где-то посередине. Мануэль хотел ответить, но слова вдруг показались лишними, и он просто кивнул. Голова была непривычно легкой. Дэниел улыбнулся и протянул ему гитару: — Тогда играй. Когда гриф лег в ладонь, Мануэль чуть не застонал. Лакированное дерево было гладким и прохладным, и каждая струна отдавалась отдельной ноткой ощущения. Он провел ногтем по одной, чтобы почувствовать, как приятно она дрожит. Дрожь ушла в пальцы, из них — дальше в руку и расползлась по телу кругами, как по воде. Он заиграл, не думая, и мелодия полилась сама прямо из груди, где еще полчаса назад лежал тяжелый ком, а теперь стало пусто и просто. Дэниел включил запись. Ну конечно. Мануэль улыбнулся и заиграл громче. Он не знал, сколько времени прошло. Но в какой-то момент Дэниел протянул ему стакан с водой и сказал пить. Вода оказалась ледяной до ломоты в зубах, и это было прекрасно. — Хочешь попробовать кое-что еще? — голос Дэниела прозвучал ниже обычного. Горло снова пересохло, хотя он только что пил. — Да, — Мануэль еле сглотнул. — Хочу прочувствовать все. Дэниел наклонился, и его глаза оказались совсем рядом: — Доверяешь мне? Мануэль снова поразился, какие же они темные. Зрачок сливался с радужкой, и у этой черноты точно не было дна. Сунь руку — и не нащупаешь ничего. От этой мысли член в штанах мучительно уперся в ширинку. — Полностью, — выдохнул он. — Хорошо, — Дэниел провел пальцами по его щеке: четыре теплые точки от виска к подбородку. — Потому что то, что я хочу показать, может быть жестким. Точно уверен? Мануэль кивнул, впитывая прикосновение. Сердце колотилось так, что казалось, проломит ребра. Пульс бился везде, даже в губах. Дэниел взял его за руку и повел к дивану в углу: — Если что-то будет слишком, просто скажи, и я остановлюсь. По телу Мануэля прокатился жар. Он поднял взгляд и усмехнулся: — Не дождешься. Час спустя он лежал на полу, хватая воздух. Тело ныло от царапин и укусов, но вместо боли была странная эйфория. Он наблюдал за Дэниелом, возившимся с аппаратурой. Красный свет окутывал его мягким сиянием, а когда он двигался — будто тянулся следом. — Как ты? — спросил Дэниел, не оборачиваясь. Мануэль прислушался к ощущениям: — Живой. Кажется, впервые по-настоящему живой. Он не мог объяснить это чувство. Боль будто пробуждала что-то глубоко внутри. Каждая метка на коже доказывала, что он существует и чувствует. Дэниел опустился рядом и стер пот с его лба: — Вот почему мы здесь, — прошептал он. — Настоящее искусство рождается из боли. Теперь понимаешь? — Да, — Мануэль подался навстречу ласке. — Идем, — Дэниел поднялся и протянул руку. — Нужно отдохнуть. Мануэль ухватился и с трудом встал. Мир качался и плыл. Дэниел обнял за плечи, направляя к выходу. Колени подгибались, пальцы скользили по перилам. В спальне Мануэль упал на постель и зарылся в простыни, пропитанные запахом Дэниела. Сон накрыл сразу.

***

Солнце затопило спальню и высветило следы прошлой ночи на их телах. Мануэль лежал, впитывая новые ощущения. Мышцы отзывались сладкой тяжестью, напоминая о пережитом. В голове туманилось от усталости и непонятной легкости. Дэниел лениво перебирал его волосы: — Как себя чувствуешь? Мануэль прикрыл глаза, пытаясь разобраться в эмоциях. Внутри все дрожало, пугающе и восхитительно одновременно. — Странно, — он облизнул губы. — Будто меня вывернули наизнанку и собрали заново. Дэниел приподнялся на локте и внимательно посмотрел на него: — Жалеешь? Мануэль не ответил. Что-то изменилось этой ночью, сдвинулось глубоко внутри, и вдруг захотелось рассказать то, о чем он всегда молчал. — Никому не говори, даже ребята в группе не знают. Думают, просто слабое здоровье было в детстве. Дэниел уловил значимость, и его пальцы замерли на шее Мануэля. — Расскажи. Мануэль набрал воздуха и наконец выдавил: — Я родился почти мертвым. Дэниел не ответил, но пальцы на шее, там, где еще чувствовались следы его хватки, стали мягче и нежнее. — Сэм родился первым. Крепкий и здоровый, — сказал Мануэль потолку. — А я… Он забрал почти все в утробе. Врачи говорили, чуть не поглотил меня полностью. — И с тех пор ты хочешь доказать, что жив? — тихо спросил Дэниел, положив руку ему на сердце. — Поэтому тебя так влечет к краю? Мануэль повернулся на слова. В глазах Дэниела было какое-то новое понимание и даже… трепет? — Теперь ясно, почему ты так реагируешь на боль, — задумчиво продолжил тот. — Она возвращает тебя к жизни. Напоминает, что ты выжил и победил ту первую слабость. Мануэль не знал, что сказать. Никто и никогда не понимал его так глубоко. — Вчера… — он запнулся. — Ты наконец почувствовал себя живым, — Дэниел склонился ближе и оставил поцелуй на плече. — Раньше и сам не осознавал, как сильно в этом нуждался. — Да, — выдохнул Мануэль. — Именно так. Дэниел очертил его губы: — Я покажу тебе еще столько способов чувствовать себя живым. Позволишь? — Да. Пожалуйста. — Хорошо. Помнишь, что я говорил? Все переживания — в музыку. Мануэль кивнул. В голове уже звучали новые мелодии. — Тогда пиши, — Дэниел подтолкнул ему блокнот. — Выплесни все и не сдерживайся. — А если получится слишком откровенно? — В искусстве нет «слишком», забыл? Просто будь честным с собой и с музыкой. Мануэль перевернулся на живот, стиснул ручку и закрыл глаза. В воспоминаниях боль переплеталась с наслаждением, страх — с восторгом, а стыд — с гордостью. Слова пришли следом: «Bruises on my skin, proof that I'm alive Every touch a spark, makes me want to survive I'm losing myself just to find what's real In this dangerous game, I finally feel Beautiful pain, coursing through my veins Beautiful pain, breaking all my chains In your arms I fall, in your eyes I rise Beautiful pain, make me realize» Мануэль остановился и перечитал. Нет, это уже слишком. Но вспомнив слова Дэниела о честности в искусстве, он продолжил: «Whispers in the dark, promises of more You see through my scars right down to my core My body screams to stop, my soul begs to stay In this twisted dance, I'll find my way Is this death or rebirth? Is this heaven or earth? I don't care anymore Just give me more» — Все, — он откинулся на подушки. Глаза Дэниела пробежали по тексту, и губы растянулись в улыбке: — Это бомба, малыш. Чистое, мать его, искусство.

***

Домой он вполз, когда солнце уже заливало гостиную ярким светом. Он надеялся проскользнуть тихо: родители должны были уйти на работу, а Сэм — на тренировку. Но подняв глаза, Мануэль неловко застыл. Сэм торчал в коридоре, все еще в домашнем. — Черт, Ману! — он метнулся к нему. — Ты где был?! Мануэль попытался выпрямиться, но его повело: — Господи, успокойся. У нас прорыв с новой песней, потеряли счет времени. Сэм шагнул ближе. Его взгляд прилип к шее, и глаза расширились: — Это что за… — он протянул руку. — Это синяки, что ли? Мануэль прикрыл горло и отшатнулся: — Отвали! Не твое дело. Сэм нахмурился: — Черт, ты что-то принял? У тебя глаза стеклянные… — Нет! Я чистый! Это… фанатка, понял? Оттягивались всю ночь. — То есть песни вы не писали? — Сэм недоуменно поднял бровь. — Писали! — огрызнулся Мануэль. — А потом… потом я познакомился с девчонкой в баре. Что тут такого? — Ну да, — скептично заметил Сэм. — Ты на девушек даже не смотришь — и вдруг провел ночь с какой-то фанаткой? Щеки залило огнем, и Мануэль прошипел: — На что ты намекаешь? Сэм отступил, тоже краснея: — Ни на что, просто… — Просто что? Думаешь, все обо мне знаешь?! Сэм вскинул руки, пытаясь успокоить, но было видно, что слова задели его. Он шагнул ближе, разглядывая синяк: — Да не в этом дело. Слушай, этот след похож на пальцы. Что реально случилось? — Ничего не случилось! — взорвался Мануэль, пятясь к стене. — Этот синяк не твоего ума дело! И моя ориентация тоже! Хватит копаться в моей жизни! Почему ты не можешь просто отвалить?! — Потому что я за тебя боюсь, идиот! Я тебя таким никогда не видел! — Тебе везде мерещится какой-то криминал. Может, дашь мне просто жить? Мануэль протиснулся мимо брата и рванул в комнату, грохнув дверью. Колени тряслись, и он сполз на пол, обхватив их руками. Да, Сэм не зря психовал. Но как объяснить ему то, чего Мануэль сам не понимал?