Часть 3

Работа в автосервисе на удивление давалась легко, с редкими уточнениями. Ей действительно нравилось работать руками, хоть, раньше и сторонилась подобного. У неё считай в последнее время труд именно ручной и был, но оказалось, что привносить что-то хорошее, а не разрушающее, тоже бывает приятно. Руки все перепачканы, ибо перчатки порваны в местах нескольких, субстанцию непонятную от того и пропустили на кожу девичью. Лучше пусть в масле машинном будут, чем в крови чужой, но ей, впрочем, и последняя жидкость не мешала совсем. Все понятия эфемерные у неё отсутствуют напрочь, она никогда правильной не была, быть впрочем и не хотела вовсе. Нравилось ей это ощущения отличия от большинства, отличатся стала, но далеко в том контексте мечтательном. Не совсем же дура. Куда ей в театр, у неё образование незаконченное, та и способности совсем не выдающиеся, если мастеру верить. Желания, как и внешность по мнению людей знающих на возвышенные не тянут совсем, скорее типичные для подобной провинциалки мечтающей. Максимум, что ей светило — второстепенная роль в каком-нибудь не больно популярном представлении, в театре всеми забытом, где овации навряд ли звучали в последний десяток лет. Реальность её после крови, решила ещё и в машинное масло окунуть, чтобы та корни собственные не забывала, и она кажись принимала новый виток жизни собственной. Не оправдались грезы, не получилось добиться чего-то впрямь значимого, но просто проживать годы собственные в относительном спокойствии все ещё позволено. Да, совсем не похоже на детские надежды, но все ещё весьма сносно, все ещё с голоду риска помереть нет, все ещё достаточно терпимо для того, чтобы она могла смириться. Её вполне устраивает жизнь подобная, где мечты останутся мечтами, как оказалось на практике. Не смертельно совсем занятие какое-то другое, даже если то куда более приземленное. Наследственность все же взяла свое, ей ковыряться в машинах со временем понравилось, и она даже удовлетворение своеобразное почувствовала по окончанию. Стоит в спецовке этой и понятия не имеет почему решила по отцовскому следу пойти, но ответ, как обычно прост, она путь наименьшего сопротивления выбирает. Понимает, что с её способностями и умениями толком и податься некуда, актриса с незаконченными высшим никому не нужна, наемников по объявлению не набирают, а в автосервис к бате пойти можно всегда. Здесь по крайней мере есть гарантии какие-то, что никто приставать не будет, что на бабки не кинут, что это не какой-то бордель под прикрытием, где паспорт заберут. Риска пережитого ей на всю жизнь хватит, и с неё уже достаточно. Пусть и проебала все что могла, но не повод ведь убиваться теперь, от страданий лучше не станет. Принимает все происходящее как-то слишком спокойно, от чего сама находится в состоянии своеобразном, от отсутствия осознания эмоций собственных. Возможно безразличие пугающее — просто шок, от обстоятельств сумбурно появившихся, несмотря на все она тоже человек, какой никакой. На дверь, что ржавчиной внизу покрываться начинает опираться, когда куски краски в спецовку грязную впиваются яро, а другие обламываются со звуком противным. Промеж губ сигарета дешевая, а в глазах напротив взгляд порицающий, но прятаться поздно уже, она ещё лет в шестнадцать за «Беломорканал» этот отхватила так, что до конца жизни хватит. Аргументы физические действовали на неё из ряда вон плохо, даже хуже разговоров простых, которые её родитель, впрочем, тоже игнорировал. — Смолишь до сих пор? — вопрос риторический для девчонки, которая клуб дыма выпускает. — Ты тоже, — словно оправдывается, способом прегрешений чужих. — Я тоже. Странная манера семейная соглашаться отрешено, когда тебе другие о чем-то неприятном говорят, неудивительно, что она и эту черту нейтральную переняла. Похожи, как не крути, родитель и ребенок все же. Тот сигареты такие же курит, а точнее она их тырила раньше, а в последствии сама покупать начала. Ему на неё смотреть как-то грустно, он конечно под градусом нередко с надежд девичьих насмехался, или к более доходчивому способу обращался несколько раз куда попадёт заезжая. Давно все это было, она выросла, он, впрочем, тоже, она глядит глазами опустошенными без надежд давних, он, впрочем, тоже. — Домой поехали, — оглашает мужчина. — Я на своей, — кивает. — Хочешь? — Та мне ж завтра ехать, — отмахиваться. — С тобой можно? — вопрошает. — Можно, если оно тебе надо, — уточняет зачем-то. — Ты поменялась. — Ты тоже, — усмехается. — Спокойный такой. — Время и твоего старика не пощадило, — хмыкает. — А ты на меня похожа стала, раньше как мать была. — Это комплимент? — Тебе решать, — глаза уводит. — Переодевайся давай. Её подобная апатичность удивляет, она его знала другим, он её тоже, но было бы странным, если бы никто из них за прошедшие семь лет не изменился. Жизнь не стоит на месте, они также, для неё, к сожалению, для него, к счастью. Иногда что-то сменяется, девчонка потеряла себя, надежду и веру в иллюзорно счастливое будущее, мужчина стал мягче, ввиду обстоятельств сложившихся. Возможно ей и впрямь стоило на землю спуститься, выбирая путь более простой и очевидный. Когда тебе семнадцать ты энергична и полна амбиций, когда тебе семнадцать ты веришь в осуществление мечты собственной, когда тебе семнадцать ты себя исключительной и достойной считаешь, когда тебе семнадцать у тебя вера в обстоятельства благоприятные нерушимая. Когда тебе двадцать четыре у тебя смирение приходит, когда тебе двадцать четыре ты верить во что-либо перестаешь, когда тебе двадцать четыре и у тебя на руках кровь чужая ты себя человеком стоящим не считаешь, когда тебе двадцать четыре начинает действительность видеться. Столицу она не покорила, зато столица покорила её, универ не закончила, зато тот карьеру не начавшуюся закончил, люди её не прикончили, зато многих положила она. Абстрагироваться пытается, но невозможно при действиях подобных оставаться воздушной и легкой, ты невольно становишься мрачной и безразличной. Человеческая жизнь — высшая ценность, и она её отбирает оценивая ту в не больно толстую пачку зеленых купюр, у неё понятий человеческих не осталось. Убийство оправдать можно. Месть, несчастный случай или превышение самообороны — причины по которым люди обычные и адекватные весьма в крови пачкаются. Наемное убийство оправдать нельзя. Действие несущее за собой лишь материальную подкорку, никакой идеи в этом нет. Не соврет, если скажет, что добрых девяносто процентов людей до дня их кончины не завидной, не то чтобы не знала, даже не видела. Абсолютно чужие, абсолютно безликие особи. В её глазах у них нет ни семьи, ни детей, ни чувств как таковых, словно манекены, пластмассовые, блять, человечки, или попросту мишени. Душит, режет, стреляет, ничего при этом не чувствуя, ей и вправду все равно. Забавно, как при этом она умудряется испытывать жалость, но к другим, к тем на чьем холодном теле заработать нельзя. Парадоксально, но при этом настолько заезженно, что аж тошнить начинает. Любой браток при матери становится мягче в разы, но она хуже братка вышеупомянутого, ибо даже у того есть убеждения какие-то. По правде это не мешает при отце пытаться быть подобием человека нормального, но он почему-то в собственном воспитании не сомневается совсем, хотя, стоило бы. — Немец? — издалека приглядывается, зрение не лучшее имея. — Мерседес, — ближе подходя констатирует. — Кабан, бать, — улыбается по капоту хлопая. — Ну и выражаются у вас, конечно, — тон пониманием сквозил. Подобный вокабуляр был свойственен братве новоявленной, и Олег был далеко не интеллектуальным элементом, но два плюс два в голове сложить смог. Торговка обыкновенная на рынке, а легенда была именно таковой, хоть изначально на действительности и строилась, не смогла бы за всю жизнь на автомобиль подобный заработать. У него до сего момента сомнения в словах женских не было, ибо деньги, которые та ежемесячно присылала содержали сумму весьма посильную, а о большем та не заикалась даже. Естественно кооператоры редкие могли достойно труд работников наемных оплачивать, но речевые особенности проявляющиеся невольно мысли менее позитивные в мужскую голову вселяли. Связалась поди с отребьем каким-то, подобное его по правде тоже удивило бы мало. Во времена её юности ранней именно за желание ввязаться в любую затею сомнительную, девчонка и получала всем, что под руку попадалось. Ярое девичье бунтарство, на пару с отцовской агрессией начало проявляться после ухода в мир иной её мамы, а его жены. Темы больные никто из них поднимать не готов, но затронуть то, что обоих касается все же могут. — Анька за тобой скучала очень, — все же выдавливает. — А сейчас? — произносит грустновато. В ответ ожидаемо тишина слышаться, без намека малейшего на ответ благоприятный, она того и не ждала, впрочем. Слишком наивно даже для неё полагать, что сестра младшая в период возраста подросткового позитивно на её отсутствие в собственной жизни отреагирует. Вышеупомянутая разве что из обожания слепого, переросла в такую же слепую ненависть, или обиду, родственница её и сама не знала. Как не посмотри, все равно одинаково неприятно наплевательское отношение в свою сторону. Аня её ждала с трепетной надеждой на каждое свое день рождение, или праздник всенародный. Сестра её на деле только деньги на презент отправляла, ни разу тот самостоятельно выбрать не удосужившись, не говоря уже о визите личном. Для Рины это был способ спрятаться под своим защитным куполом, для её младшей сестры это было причиной поверить в то, что она абсолютно ей не нужна. Правда рано или поздно Звягиной её однофамилица отплатит той же монетой, и она признаться честно к подобному не готова совершенно. Уже расстояние между ними превратилось в эдакую стенку, последние года полтора Аня с ней по телефону разговаривать отказывалась, даже на день рождение старшей у отца трубку не перехватив. В тот день в груди ощущение колюще-режущее осталось, словно её саму полоснули добротно по внутреннему органу проехавшись, тот в клочья разрывая. Закономерно, чего греха таить, она ведь ничего по правде не сделала, чтобы иное отношение получить, на безразличие отвечают безразличием. Итог весьма справедливый. Жалости нет опять, но проявляется за годы в столице проведенные, забытое чувство сожаления. Ей не казалось это проблемой настолько серьезной, до момента, когда она в коридор их тесной трешки не прошла. Словосочетание о маленькой площади квартиры трехкомнатной звучит неестественно, ввиду ассоциаций в первую очередь со строениями середины и конца советской эпохи. Только здания двухэтажные, сразу после революции построенные квадратуру имели действительно незавидную, у них их от силы сорок пять, как в хорошей сталинской однушке, или скромной хрущевской двушке. Потолки зато высокие, но ощущение, что помещение душит оставалось неизменным, особенно, если в коридоре узком сразу трое человек оказывалось. Глаза у неё из орбит вылетают натурально, когда та особу юную видит. Анька повзрослела, куда заметнее двух её родственников рядом стоящих. Она её помнила ребенком, совсем ребенком, та и сейчас малолетка, впрочем, но несмотря на возраст выглядит совершенно не так невинно, как в женской голове представлялась. Юбка короткая слишком из отечественной ткани сделанная, что подобием джинсы забугорной была, вверху майка коротковатая, синтетическая, словно изначально пошитая, чтобы просвечивать все что можно и нельзя. Поверх безобразия всеобщего накинута куртка дерматиновая, что длинной адекватной, по мнению вернувшейся, не отличалась, и картину всеобщую заканчивали туфельки на каблучке небольшом. — Ты куда так вырядилась? — наверняка не с того разговор начинает. Промолчать тоже не может, сама глаза уводит, когда та наклоняется, её натурально изнутри выворачивает от подобного, именно в исполнении ребенка. Рина уехала в семнадцать, Ане было восемь. Рина вернулась в двадцать четыре, Ане уже пятнадцать. И она впервые за последние годы отказывается увиденное принимать, привычное безразличие рассыпается на мелкие осколки, словно ваза хрустальная. Привыкнуть могла кажись ко всему, но здесь ситуация для неё за гранью находящаяся. — На дискач, — только фыркает в ответ та. Словно под дых удар ощущается реакция подобная, а точнее сказать её полное отсутствие, что выводит куда больше. Отвечать безразличием на безразличие было чем-то до обыкновения простым, чем-то таким, что она проделывала из раза в раз даже о происходящем не задумываясь. Нормализованный вариант со смирением обыденным в сей раз применить не выходит, потому и вырывается: — Дома сиди, рано тебе ещё, — одергивает ту слегка. Девчонку это действие заставляет впервые на неё внимание обратить, но неудивительно, что секунду спустя та только выплевывает едкое: — Не думай, что если ты приперлась, то все под твою дудку плясать начнут. Слова чужие горечью отдают, словно физически на ушные перепонки давят, но на деле её только обходят к двери пробираясь, и ту открывая, пока речь не больно приятную проговаривают. — Ань, переоденься хоть, — бросает, когда собеседница уже в проходе стоит. — Отвянь, вали назад в свою Москву. Дверь пред ней закрывается столь быстро, что она лишь моргнуть успевает, а после в ушах слышит звук неприятный, глухой, совершенно непохожий на тот, который она вспоминает невольно. Состояние шоковое, у неё эмоции человеческие пробуждаются, и кажется только сейчас она понимает то, настолько сильно облажалась. Глаза с немым вопросом на отца стоящего все так же безмолвно переводит, словно ответ там ищет, но единственное на что размышлений хватает, пискнуть тихое: — Бать? Очи чужие на неё смотрят со смирением и горестью, в них даже дольки рвения к истине происходящего нет, он их уводит, прежде чем выдать столь же тихое: — Я не хочу, чтобы она тоже сбежала. Констатация практически беззвучная и исключительно ей обращенная. Он тоже уходит. Она остаётся. Её изнутри корежит, словно кто-то чайной ложкой все изнутри расковыривает, причем специально предметом тупым, чтобы боль физическую продлить. Поведение чужое напрягает. Сестра, которая выглядит как шалава, при этом все ещё малолетняя, и абсолютно безучастный отец. Олег на вызывающее поведение младшей дочери не реагировал никак, найдя для себя оправдание простейшее. Это все тот же человек, что её ремнем армейским в таком же возрасте отлупил, за опоздание десятиминутное, причем прикладывая достаточные усилия, чтобы увечья ныли далеко не несколько дней. Все окружающее в её памяти было другим, все окружающие нынче поменялось, и вопрос лишь один остаётся. Правда ли лучше тогда было? И была ли лучше она сама?