выпуск VIII. третий лишний

      

осталось девять дней

      — когда Люцифер вернулся из Италии, я не побежал к нему, чтобы увидеть его лицо и слёзно попросить прощения. договорившись с Морнингстаром старшим, я оставил мое решение поступать в то же учреждение в секрете. собственно, я до конца не понимал, за что конкретно мне стоит извиняться, хоть чувство вины и грусть грызли меня каждый день нашей длительной разлуки. но тех месяцев, что разделили нашу жизнь на две части, мне не хватило для того, чтобы всё обдумать: во-первых, ЧТО ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, БЫЛО? я по-прежнему с огромным недоверием относился к правдивости этих слов — в конце концов, не каждый день твой лучший друг признается тебе в любви таким вот.. печальным образом.       во-вторых, даже если отринуть мое недоверие, то как мы сможем забыть эти слова, учитывая то, что Люцифер теперь встречается с Лилит? ах да, забыл сказать, они сошлись в Италии. что я почувствовал на этот счет, когда узнал эту новость? честно, мне стало неприятно, и природу этого ощущения я не понимал до конца. просто какой-то холодный комочек перекатывался в моей груди, стоило мне только подумать об этом. но про это расскажу чуть позже, поскольку сейчас мне нужно разрешить дилемму: сможем ли мы дружить так, будто ничего не произошло? сможем ли снова выйти на тот уровень доверия и привязанности, который был ранее? или мы достигли точки невозврата?       Морнингстар старший настаивал на том, что он может "пропихнуть" меня на нужную специальность, но мое чувство гордости и скромность (излишняя) не позволили этого сделать, и я поступил самостоятельно, убив всё лето на подготовку к вступительным экзаменам! медиа-магнат устроил меня и своего младшего сына в общежитие, находящееся в нескольких минутах ходьбы от корпуса, что во многом облегчило мне жизнь, ведь путь от дома занимал бы слишком много времени, а это — непозволительная роскошь для любого человека.       в тот момент мне казалось, что вся эта затея с общим поступлением и проживанием принадлежала отцу семейства, но, как выяснилось, Оззи дал ему такую наводку, и мне стало еще больше непонятно, вопросы спутались в моей голове: Оззи всегда пытался вставить палки в колеса наших взаимоотношений, как маньяк, наблюдая за нами и не давая спуску, и он, я уверен, знал о том, что произошло на выпускном. тем не менее этот крайне непоследовательный молодой человек решил не укреплять наш разрыв, не дать мне уехать за несколько тысяч километров, а, наоборот, попросил отца предложить мне остаться. в чем был, собственно, резон у подобной перемены?       когда я увидел свое имя в заветных списках поступивших, я сделал небольшую шалость: зачеркнул себя так, чтобы даже через синие чернила невозможно было догадаться, что это я. у администрации колледжа в любом случае были дополнительные списки, а я не мог так глупо испортить всё, дав Люциферу увидеть свое имя. мне хотелось, чтобы наша встреча была для него сюрпризом, поскольку у меня созрел небольшой план, касающийся наших дальнейших взаимоотношений.       для этого мое местонахождение должно быть в секрете: я настоятельно попросил Морнингстара старшего не рассказывать о моем решении никому, и он сдержал свое слово; на протяжении середины месяца я всячески избегал общих мест и троп, на которых могу пересечься со своим светловолосым другом, и даже приготовления к переезду производились в спешке и при координации медиа-магната, милосердно решившего подыграть мне, не задавая вопросов, за что я ему благодарен. пару раз блаженная тишина моего дома разрезалась от звона телефонной трубки, и я умолял свою мать, чтобы она солгала о том, что я уже давно уехал. грустный голос Люцифера просил ее раздобыть мой новый адрес и номер телефона, и когда трубка с громким треском возвращалась на место, мама неодобрительно смотрела на меня своими карими глазами.       — не порть сюрприз! — обнимая ее за плечи и целуя в волосы, говорил я, и она еще некоторое время вздыхала, с трудом переживая свое вранье и грусть моего друга, который за все это время успел стать ей вторым сыном.       когда до начала нового учебного года осталось несколько дней, я спешно перебрался на новое место жительства, тем самым расстроив маму, не привыкшую к одиночеству и жизни без меня. тем не менее я хотя бы был в зоне досягаемости и в полутора часах езды от нее, что не могло не радовать. к тому же обещание проводить у нее каждые выходные лишь поспособствовало тому, что моя сердобольная мать с благословением и улыбкой печали отпустила меня в новый этап моей жизни.       войдя в светлую комнату, в которой мне предстояло жить на протяжении ближайших двух лет, я почувствовал легкий привкус тоски по дому и страха перед будущим: что меня ждет? смогу ли я так переключиться и добиться чего-то стоящего? меня охватили сомнения в том, насколько правильным было принятое мной решение остаться в родном городе. я боялся, что в конечном итоге сильно пожалею об этом, и мне даже не на кого будет сбросить груз ответственности и вины, ведь я руководствовался во многом своими ощущениями и чувствами.       две одиноко стоящие параллельно друг другу кровати, на которых были лишь потрепанные матрасы и подушки, вернули меня к тому, зачем я, собственно, здесь нахожусь: моя дружба с Люцифером не давала мне вырваться из этого замкнутого круга. будто цепью, нас приковало друг к другу, и я не был готов к тому, чтобы разорвать эту связь, пусть и ранее мне казалось это возможным. я понял, что если жизнь и так называемая судьба решит это сделать, то я повинуюсь, но сейчас не наступило еще время, когда я могу со стойким безразличием переносить его отсутствие в своей жизни. с этими рассуждениями в голове я стал потихоньку обживаться на той части территории, которая должна была принадлежать мне.       наша комната размером была вдвое меньше комнаты Люцифера в его особняке, это при условии, что мы будем жить в ней вдвоем. бежевые виниловые обои угнетали мой вкус, но у меня не было ни денег, ни желания делать косметический ремонт, поэтому я просто смирился и решил в будущем украсить их с помощью постеров и фотографий, если этот больничный оттенок окончательно начнет меня добивать. на одной стене нашей прямоугольной комнаты было большое деревянное окно, впускающее огромное количество солнечного света и тепла. взяв в руки тряпку и ведро с теплой намыленной водой, я принялся стирать следы предыдущих жизней и долгого застоя с мебели и подоконника.       я знал, что Люцифер нагрянет сюда лишь завтра, поэтому моя неспешная уборка затянулась до ночи. я то протирал пыль, то раскладывал свои скромные пожитки в шкаф, выбрав под себя самые высокие полки (Люцифер был немного ниже меня, поэтому это небольшой акт заботы). уставив письменный стол книгами и учебниками, я принялся устанавливать свой дешевый радиоприемник и настраивать волну, которая разбавила бы нелюбимое дело волнующей сердце музыкой. когда в пространстве стало легче дышать, я перешел в небольшую ванную комнатку, в которой тоже давно не проводили уборки.       несмотря на то, что наше псевдожилье было небольшим, я потратил огромное количество времени и сил на то, чтобы привести его в порядок, а после обессилено рухнул на заправленную свежим постельным бельем кровать. от простыни пахло стиральным порошком и домом, и это заставило меня впасть в сладкую дрему, полную щемящих сердце мыслей о родном гнезде. на дворе уже давно царила ночь, и липкая неприятная жара успела смениться на прохладу. через открытое окно в комнату проникал свежий воздух. я завел будильник, надеясь, что успею сделать еще несколько дел перед приездом моего друга, и волнение разлилось внутри меня.       стекающая из душевой лейки прохладная вода, громким градом ударяющаяся о железный поддон, не заглушила звука двери, захлопнувшейся за моим другом. несколько месяцев разлуки позади, и вот он стоит за дверью, наверняка, гадая о том, с кем же ему придется разделить общие квадратные метры. я неспешно выбрался из душевой кабины, обтирая мокрую голову махровым полотенцем, и посмотрел на себя в зеркало: "глубоко вдохни и выдохни, Аластор, ты справишься". одевшись, я осторожно открыл дверь и увидел перед собой Люцифера, который стоял спиной ко мне и что-то разглядывал за окном. улыбка расползлась по моему лицу.       — ну здравствуй, мой сосед по комнате, — громко проговорил я, стоя в дверях ванной комнаты. Люцифер на мгновение замер, а после резко обернулся, и его лицо с огромными голубыми глазами, округлившимися от удивления, просияло. он тут же подбежал ко мне и сжал в своих объятьях, заставив меня пошатнуться.       — Аластор! я так рад тебя видеть! я думал, что мы больше никогда не увидимся! — вопил он, не переставая сжимать меня в своих худых руках. — но что ты здесь делаешь? как же твое решение уехать? мне казалось, что ты уже давно не в Новом Орлеане.       — тише-тише, дорогой, дай мне для начала отдышаться, — сказал я, выбираясь из его цепких объятий. — я тоже рад тебя видеть, честно, — на его лице появилась улыбка. — я понял, что не готов к такому скорому переезду и поступлению в другое место, и решил повременить.       — но что повлияло на твое решение? мне казалось, ты был так в нем уверен, — тихо проговорил Люцифер и уселся на кровать.       — многое, в том числе и наш последний разговор...       — слушай, Ал, я.. — опустив голову, начал он, но я его перебил.       — знаешь, мы расстались с тобой не на самой приятной ноте, и раз у нас начался новый период в жизни, я предлагаю всё переиграть, — Люцифер поднял на меня круглые от удивления глаза. — может, начнем всё заново? ты и я?       я присел перед ним на корточки, заглядывая в его озаренное раздумьями лицо. он ни капли не изменился за время нашей разлуки, хотя, возможно, стал более.. жизнерадостным? да, все-таки, его внешность больше не содержала в себе несмываемое пятно печали, глаза горели яркими вспышками, и фиолетовые синячки не были такими выраженными, как раньше. ни разу не загорев, его кожа по-прежнему была бледной и сияющей, с небольшими круглыми пятнами нежно-розового румянца на щеках.       — звучит прекрасно... — вырываясь из раздумий, с улыбкой ответил он и протянул мне свою ладонь. — что ж, меня зовут Люцифер. я надеюсь, что мы подружимся.       — приятно познакомиться, Люцифер. меня зовут Аластор, и я уверен, что мы подружимся. в любом случае другого выхода у нас нет, — крепко пожав его руку, сказал я. — кстати, твое имя кажется мне знакомым. твой отец случайно не баснословно богатый медиа-магнат по фамилии Морнингстар?       — ой, да иди ты, — смеясь и отворачивая голову, проговорил он, и от его смеха мне стало спокойнее. наконец-то, эта легкость, присущая ему, плавное и изящное дружелюбие и искренность снова засияли на небосклоне нашей дружбы.       возможно, это опрометчиво с моей стороны, но в это мгновение я поверил в успех нашей затеи. мне показалось, что вместе мы сможем преодолеть ту пропасть, которая огромным рвом лежала между нами, затягивая в свои смертельные объятья. если мы вместе, холодная рука об руку, приложим усилия, откроемся новому витку нашей дружбы и не будем увиливать от таких простых понятий, как честность и открытость, желание и нежная привязанность, то мы сможем сохранить то, что так было дорого нашим бьющимся сердцам. и видя ту самую готовность и открытость в нем, я был готов на любые жертвы, на любую работу над собой, лишь бы и дальше это теплое ласковое солнце освещало наш путь, лишь бы дальше видеть эту улыбку и улыбаться в ответ.       в это мгновение мне хотелось обнять его, зарывшись руками в его пшеничного цвета волосах. огромное желание как-то тактильно выразить то, насколько я благодарен ему за силу и выдержку, чуть не охватило меня. я вновь хотел говорить с ним, буквально обо всем на свете — прекрасном и ужасном, любых мелочах и глобальных вещах, делиться микромыслями и рассуждениями. хотел слушать его вкрадчивый бархатистый голос, смотреть, как пляшут его зрачки, когда он говорит, и как двигаются розовые тонкие губы. хотел, чтобы сладость его речей липко и приятно затекала в мои уши, дотрагиваясь нежным прикосновениям до разума.       тем не менее даже блаженное молчание приносило мне то удовольствие, которого мне так не хватало. оно успокаивало возбужденные нервы, щекочущим теплом разносясь по телу. мне стало так легко, будто тяжелая бетонная плита, сдавливающая мои ребра, исчезла в одночасье. тот груз из непонятных эмоций растворился в пространстве, даруя мне сладкий вкус освобождения.       нашу молчаливую идиллию нарушил приглушенный стук в дверь, заставивший Люцифера вскочить с места и быстро приблизиться к выходу, пока я продолжал сидеть на корточках перед его кроватью, двумя руками обхватившись об матрас. мой друг приоткрыл дверь, и на его лице появилась гримаса удивления и стеснения.       — Лилит, как тебя пропустили? — спросил он, обнимая вошедшую девушку и принимая легкий поцелуй в щеку, заставивший его немного смутиться. ах да... я снова забыл о том, как всё успело перемениться... и, честно, её появление пронеслось, как сильная пощечина и удар в грудь, заставивший меня снова погрузиться в сомнения. благостное ощущение покоя и легкости медленно высасывалось из меня.       — не забивай этим голову, — ласково проговорила она и повернулась в мою сторону. я не видел ее с того самого лета в Италии, и за это время она успела расцвести и стать еще красивее, походя на божественную персону греческого пантеона.       любой, кто видел ее хотя бы раз в жизни, расплывался в зависти к Люциферу, который завладел её вниманием и любовью. рядом с ним она буквально сияла изнутри: всё в ней — от кончиков золотистых волос до ямочки на щечках — дышало любовью и нежностью, счастьем и колючей привязанностью.       сама Лилит была душой любой компании, притягивая каждого своей живой и непринужденной харизмой, а также прекрасным чувством юмора и сдержанностью. она всегда вызывала уважение, поскольку была невероятно любознательной и начитанной, могла с легкостью поддержать любой разговор, при этом, несмотря на ее внешнее спокойствие, она всегда могла постоять за себя, порой даже грубо и резко, заставляя Люцифера после извиняться перед обидчиком и утешать её в своих объятьях. она всегда была невероятной. и даже несмотря на то, что я не испытывал к ней ровно ничего, кроме уважения и небольшого восхищения, мне не стыдно говорить подобные слова о ней: ее обожали все, и она была настоящим человеком с красивой душой, которую пусть и не многим стремилась открыть.       белое летнее платье с объемными короткими рукавами-фонариками обнажало её загоревшую кожу. приятный аромат пудрового парфюма заполнил собой комнату. смахнув уложенную волной челку, она улыбнулась мне и почему-то замолчала. Люцифер, стоящий за ее спиной, почесал затылок. наверно, его смущало то, что у него появилась девушка (даже раньше, чем у меня). да и не простая девушка, а та самая Лилит, в которую я когда-то умудрился влюбиться.       — это Аластор, мой сосед по комнате, — нелепо проговорил Люцифер, и Лилит с недоумением посмотрела сперва на него, а после на меня, машущего ей тонкими пальцами.       — вообще-то мы знакомы, Люцифер, — спокойно ответила она. — привет, Аластор.       — здравствуй, Лилит, — ответил я, сидя на полу. — давай я всё объясню? в общем, возможно, ты посчитаешь это глупым, но мы только что заново познакомились друг с другом...       — да, чтобы начать новый период жизни и забыть все старые.. обиды, — дополнил Люцифер.       — хм, это вполне в вашем духе. надеюсь, мне не нужно участвовать в этом?       — нет, дорогая, ты не участвуешь, — сказал Люцифер, и его рука осторожно скользнула по её плечу, отчего у меня тут же неприятно защемило в груди. мне захотелось уйти, оставить их вдвоем, но вместо этого я решил надоедать им своим присутствием.       — так вы.. что-то типа парочки? — спросил я, направив на них два указательных пальца. щеки Люцифера медленно начали розоветь, пока на лице Лилит сияла смущенная улыбка. она резким движением схватила своего парня за руку, и это всё выглядело очень неловко.       — ревнуешь? — спросила Лилит, не прекращая улыбаться. из меня вырвался смешок.       — возможно.. только пока не понял, кого из вас, — пошутил я. конечно, я понимал, что Лилит была в курсе моей влюбленности в нее пару лет назад, как и того, что на данный момент я не испытывал к ней абсолютно ничего. но реакция Люцифера вызывала во мне желание продолжать издеваться над их отношениями: розовые пятнышки на его щеках, появляющиеся в моменты явного смущения, ярко сияли; темные густые брови были сдвинуты, морща его лоб, а глаза нервно бегали от меня до спины Лилит. что ж, мы снова вернулись к тому, с чего начинали: я вынужден быть третьим лишним.       собственно, эту роль мы активно передавали друг другу в течение любой нашей встречи, жонглируя сгустком неприятных ощущений в груди и сменяя одно настроение за другим, будто это были театральные наряды: то Лилит, надув свои пухлые бордовые губы, плелась подле своего парня, когда мы активно что-то обсуждали — то, что обычно касалось только нас двоих и было предметом нашего общего интереса; потом Люцифер, хмурясь и морщась, шел впереди нас, пока мы с Лилит подшучивали над ним (повода особого не было, но иногда хотелось заставить его понервничать); после я следовал за ними, не спеша присоединиться к их стройному ряду, когда Лилит пыталась утолить свой тактильный голод нежными прикосновениями, комплиментами и личными беседами со смущенным Люцифером.       первое время мой друг явно стеснялся того, что Лилит могла внезапно прикоснуться к нему своей тонкой ручкой или обнять, целуя в ярко-розовую щеку. позднее он уже сам мог проявлять нежность по отношению к ней, играясь с ее длинными волнистыми волосами и сжимая ее стройную фигуру в крепких объятьях. честно говоря, они были весьма красивой парой, но меня не покидали странные ощущения, когда я видел их вместе: холодные льдинки медленно разрастались в моей груди, царапая внутренности и заставляя съеживаться. я не понимал, как он мог так быстро переключиться на нее? безусловно, Лилит — достойная девушка, которая с легкостью может одурманить любого (я был тому ярким примером), но как же все те громкие и эмоциональные слова, брошенные в мой адрес?       у меня складывалось ощущение, что внутри меня зрела обида и ревность — в конце концов неужели он так быстро сумел меня разлюбить? так, это звучит бредово и ужасно. возможно, он просто солгал мне о своих чувствах. да, скорее всего, так и было: Люцифер просто манипулятор, игравший на моих эмоциях, как на скрипке, дергая за струны моей души. он знал меня вдоль и поперек, как и я — знал все его реакции и эмоции. ведь мог он просто притвориться, чтобы заставить меня одуматься и остаться? вполне, но для чего ему это? и почему я сам не верил в правдивость этой теории?       но, как это обычно бывает, вся правда открывается спустя время. Люцифер, все-таки, любил Лилит, но не той романтичной стороной любви и нежности, а как-то.. по-дружески? ему была приятна ее компания, он беспокоился о ней и ее чувствах, поэтому, когда она вновь поцеловала его в Италии и слезно призналась в любви, пока они сидели на поляне, окутанной ночной тьмой, он не смог отказать... нет, скорее, не так: он-то ей сообщил, что чувствует по отношению к ней, но пообещал, что может это исправить. и что нужно влюбленному сердцу? что может утолить его печаль и тоску, голод и жадность? конечно, неуверенного обещания хватило, чтобы наполнить его тихой радостью и ожиданием. он сможет это исправить — значит, сможет заставить себя полюбить её так, как хотела этого она. сможет с немым восхищением влюбленных глаз смотреть на нее, ловить каждое движение и перемену в ней.       как он признался мне позднее, он искренне верил в подобную возможность. и он, правда, безумно старался, несмотря на то, что я маячил перед ним каждый день. вся его тоска и печаль сублимировалась в его отношения с Лилит, все его желание обладать другим человеком перекочевало в желание быть самым лучшим для другого человека. он выбрал нежно влюбленную синицу в руках, полагая, что она избавит его от грез о преступно недоступном журавле, который плавно порхал в небе. и каждый раз, когда она целовала его, он старался закрыть глаза покрепче и заткнуть голоса в своей голове, стыдящие его за ложь и глупую надежду на исправление...       мне больно это говорить в большей степени не потому, что я испытывал в этот момент, а потому, что эти воспоминания могут нарушить спокойствие Лилит, снова погрузить ее в это темное время, после которого она еще долго приходила в себя. но, учитывая тот факт, что Лилит в дальнейшем, выпутавшись из этой истории, разорвала любые контакты со всеми, кто мог хотя бы на секунду напомнить ей о происходившем, я полагаю, что она даже не услышит мой выпуск, во многом посвященный ей. я не пытаюсь пристыдить ее или унизить, поверьте мне, потому что я бы никогда не посмел себе позволить подобное, ведь она была молода и наивна, как и мы все. каждый из нас троих принес себя в жертву на алтарь запутанной любви, и ее жертва была больше прочих. и я питаю огромное уважение к тому, как достойно она завершила свое постоянное жертвоприношение. и тем, что я честно рассказываю вам подобные подробности, я лишь выражаю это бесконечное уважение к ее стойкости...       первая любовь, дорогие слушатели, порой бывает жестокой. чаще всего она заканчивается тем, что приходится годами залечивать рваные раны на кровоточащем сердце. но это не делает ее ужасной и плохой, поскольку... только вспомните, как приятно щемило сердце, когда вы чувствовали чужое присутствие в своей жизни. как тепло разливалось по телу, стоило вам только аккуратно и нежно прикоснуться к его коже... как блаженная улыбка расплывалась по вашему лицу, когда его руки ласково трепали ваши волосы. как приятно холодело внутри, когда вы слышали его бархатистый голос и ни черта не понимали, что он там вам говорит, заискивающе глядя в ваши глаза. разве можно отбросить все эти восхитительные ощущения и воспоминания только потому, что судьба решила распорядиться иначе? разве можно сменить всю палитру ярких оттенков на серый цвет при упоминании вашей первой любви? и как можно похоронить в своем сердце благодарность за всё то, что было вам даровано?       до скорых встреч, дорогие слушатели. обнимите покрепче тех, кто вызывает у вас такие чувства, или просто погрузитесь в небольшую ностальгию по приятным моментам собственной молодости. услышимся завтра!