выпуск IX. глиняные утята

      

осталось восемь дней

      — доброе утро, Новый Орлеан! сегодня мы быстро пробежимся по тому, как протекали два года колледжа. честно признаться, они пронеслись достаточно резко, словно яркая вспышка на ночном небе, разрезающая темное полотно. но, забегая наперед, я могу сказать, что это было довольно-таки спокойное время в моих взаимоотношениях с Люцифером Морнингстаром. я до сих пор с теплом вспоминаю каждый эпизод из этого периода жизни, поскольку мы смогли добиться перемирия и умиротворения, начав всё с чистого листа. где-то вдали маячило скорое поступление в университет и переход на более серьезный уровень, а также пугающие выпускные экзамены, и мы старались каждый солнечный день проводить с весельем и пользой.       Люцифер был хорошим соседом по комнате, пока у него не появилось хобби: записываясь чуть ли не на каждый кружок по рукоделию и творчеству, он открыл для себя лепку из глины. и теперь наш письменный стол был постоянно испачкан засохшими шмотками красной субстанции, которую я потом отмывал, ругаясь на своего друга. его многочисленные инструменты в виде шпателей, ножичков и фурнитуры беспорядочно валялись по комнате, и я нередко наступал на них босыми ногами — за это мой друг получал от меня тумаки.       — Люцифер, я понимаю, что ты вырос с золотой ложкой в заднице, но ради бога, уберись за собой хотя бы на этот раз! — кричал я, на что его голубые глаза округлялись и сверкали жалобным блеском.       — я тогда ничего не смогу найти! — вопил в ответ он, и я набрасывался на него. и так было каждую неделю, поскольку к компромиссу мы так и не пришли, несмотря на то, что со временем я более терпимо относился к беспорядку, который он устраивал.       часто бывало, что он мирно засыпал за письменным столом, держа в руке железный шпатель. яркая лампа горела, согревая его лицо своим искусственным свечением, и в такие моменты я убеждался, что его просто невозможно разбудить — настолько крепко он спал, мирно посапывая во сне. в более холодные дни я накрывал его одеялом, чтобы он потом не лежал с температурой и кашлем. эта картина всегда вызывала особое умиление в моем сердце, пусть сейчас я вспоминаю это с острой болью в груди.       когда его худые руки приволокли в нашу комнату электрическую печь для обжига его глиняных изваяний, я запротестовал. щенячий взгляд напротив пытался пробить мое предубеждение и возмущение — боже, он явно манипулятор!       — ну, пожалуйста, Аластор, она не займет много места. я не могу обойтись без нее, — держа ее в руках, лепетал он, и я сдавался. во многом потому, что не мог лишить себя возможности увидеть благодарную улыбку счастья на его лице, да и к тому же сразу после моего одобрения он сбивал меня с ног в крепких объятьях, смеясь и радуясь таким простым вещам, словно тот самый озорной ребенок, которым он когда-то был.       благодаря печи у меня появилась целая коллекция эмалированных уточек с различными головными уборами. из каждой партии его изваяний он предлагал мне выбрать те, что вызывали во мне определенную эмоцию, соответствующую моему настроению, и мой выбор всегда выпадал на тех уток, что были не совсем идеальными и обладали определенными изъянами: например, разные глаза, поникший клювик или страннейший головной убор по типу клоунского колпака или шапки-ушанки. и таким образом у меня на полке собиралась стройная армия гадких утят, заставлявших меня улыбаться. после Люцифер раздаривал оставшихся птичек Лилит или Оззи, который периодически выдергивал его на долгие прогулки. но мою душу грело то, что я всегда выбирал первым.       помимо утят, Люцифер также лепил и человечков, поразительно напоминавших его близких. лепил он всех, кроме себя самого, пока мы с Лилит и Оззи не потребовали у него по три фигурки светловолосого безумного творца, но у него так и не получилось это сделать, потому что при запекании они постоянно трескались, а после летели в мусорное ведро.       — забавная шутка... я могу слепить любого из вас, но когда я приступаю к лепке самого себя, то все оканчивается провалом. ты не находишь это странным? — лежа на кровати перед сном, как-то сказал он.       — возможно, твой любимый бог не хочет, чтобы на этой грешной земле были твои копии. поговори с ним об этом завтра на службе, хорошо? — закрывая глаза и устраиваясь по-удобнее, проговорил я.       — не смешно, — ответил Люцифер и отвернулся к стене.       глиняная эпопея не была единственным увлечением Люцифера в период колледжа: он также открыл для себя театральную сцену. как-то мы сидели с ним в столовой, в спешке доделывая свои рефераты: я редактировал работу по разработке рекламной стратегии крупных автомобильных компаний, а мой друг дописывал то, что касалось архитектуры Древней Греции, и тогда к нам подошел странный парень — его волосы были светлыми, как одуванчик, и кудряшками спадали на его лоб, круглые глаза горели какой-то странной увлеченностью и влюбленностью (будто в самого себя). его звали Питер, и он начал что-то быстро и увлеченно рассказывать, активно жестикулируя длинными пальцами и тонкими запястьями, пока мы оба молча смотрели на него и периодически бросали друг на друга вопросительные взгляды. не встретив ожидаемого отклика, он с натянутой улыбкой протянул нам две пригласительных письма и удалился.       — я ни слова не понял, — оглядываясь по сторонам, проговорил я, и Люцифер засмеялся.       — он звал нас на прослушивание для мюзикла, — его глаза с печалью смотрели на билет, который оставил Питер.       — ты хочешь пойти?       — честно, я сомневаюсь в том, что у меня достаточно таланта для этого, — его голос задрожал от неуверенности. боже, этот человек еще смел сомневаться в себе?       — во-первых, ты каждое утро устраиваешь мне концерты, когда принимаешь душ. да, стены достаточно тонкие для того, чтобы я мог расслышать каждый твой мелизм. ну-ну, не смущайся, яблочко, — сказал я, видя, как Люцифер закрыл лицо руками, чтобы скрыть свой румянец (не лучший прием для сокрытия). — во-вторых, у тебя восхитительные данные: со скольки лет ты посещал хор в конце концов? если ты, все-таки, решишься пойти на прослушивание, я могу сходить с тобой.       на самом деле Люцифер не долго проходил прослушивание: ему не дали даже закончить, поскольку громкий треск одиноких аплодисментов режиссера отвлек всё наше внимание. за его спиной стоял лучезарный и по-прежнему странный Питер, поднявший два больших пальца вверх, и что-то быстро говорил (я опять не понял). моего друга тут же увлекли в весьма фамильярные объятья, тем самым заставив его нервно посмеяться и засмущаться. они долго искали солиста, способного брать на себя ключевые роли, и услышав голос Люцифера, их длительные и изнурительные поиски, наконец-то, завершились. тридцатипятилетний режиссер (по совместительству преподаватель вокала) в синей клетчатой рубашке сиял от радости и предвкушения творческого симбиоза с этим почти ограненным алмазом.       он поблагодарил Питера за хорошо проделанную работу и увлек Люцифера за кулисы, чтобы посвятить его в детали собственной задумки. пока они обсуждали сценарий и предстоящие репетиции, я спешно ретировался на выход, чтобы подождать Люцифера на улице, где сладковатый вечерний воздух и приятная студенческая суета. наверно, они беседовали целый час, потому что время тянулось медленной противной гусеницей, и мне даже казалось, что я усну прямо на траве, пока меня не увидела Лилит, возвращавшаяся с вечерних лекций по французской литературе. она подбежала ко мне и присела рядом.       — он, все-таки, прошел прослушивание? — радостно спросила она, протягивая мне десять долларов. дело в том, что мы поспорили с ней недавно: Лилит считала, что Люцифер никуда не пойдет и пропустит набор, а я был уверен, что всё пройдет крайне успешно как для него, так и для меня.       — благодарю, но это было очевидно. тебе бы стоило верить в него чуть больше, — Лилит легонько шлепнула меня по плечу, и я рассмеялся. тут к нам подлетел восхищенный и радостный Люцифер, поцеловав сначала Лилит в макушку, а после и меня. длинными руками он обнял нас, радующихся всем сердцем за него, и улегся на колени своей девушки, которая тут же запустила тонкие пальцы в его волнистые волосы. полчаса он без остановки рассказывал нам о том, какой прекрасный сценарий ему показал режиссер, какая мотивация у его героя и как лучше изобразить его на сцене. какими счастливыми мы были в этот момент...

______________________

      пока Люцифер штурмом брал свой мини-Бродвей, производя хорошее впечатление на студенческую публику и своих так называемых коллег, я занимался другими делами: мое внимание привлекли радиостанции и новостные репортажи. благодаря учебе, я смог хотя бы в рамках теории погрузиться в мир, который владел информацией и умело жонглировал фактами. мое увлечение заставило меня обивать пороги местных контор в поисках любой работы, способной хотя бы на пару сантиметров приблизить меня к моей мечте. конечно, я мог обратиться к отцу Люцифера, что он мне и предлагал, но это было бы не совсем честным способом добиться хоть чего-то для меня.       я с детства привык самостоятельно достигать поставленных целей, поэтому когда мне предложили скромную работу редактора шуточной новостной колонки в каком-то не особо популярном канале, то я тут же, без раздумий, согласился. в любом случае даже такая деятельность могла превратиться в неплохой опыт и вывести меня уже в другой мир, где серьезные акулы медиа-бизнеса управляют местной повесткой и вкалачивают в головы зрителей определенные мысли и идеи.       звучит, конечно, страшно, но таков мир — все, что мы слышим, видим или читаем, является продуктом чьих-то непомерных амбиций. я не привык заблуждаться и строить воздушные замки, не снимая при этом розовые очки. я всегда был реалистом, остро ощущающим ценность информации в нашем обществе. мы неоднократно спорили об этом с Морнингстаром старшим, пока Люцифер скучающе качал ногой, сидя в кожаном кресле, и нередко я получал одобрительную улыбку медиа-магната, возвещающую о том, что он согласен с моим мнением. в такие моменты мне было невероятно приятно.       сразу после лекций и семинаров я мчался на работу, чтобы привнести свое видение в то, что падало в мои руки в виде напечатанных страниц стройного текста. умело орудуя словами и двойными смыслами, я добавлял перчинку в каждый комментарий, не скупясь на разжевывание очевидных вещей. мне нравилась моя работа, пусть она и не приносила мне больших денег (даже в кофейне я умудрялся зарабатывать больше).       помимо этого, я входил в редакционную коллегию журнала, который выпускался в типографии нашего колледжа. мне нравилось расставлять в текстах ловушки и полунамеки, с трудом улавливаемые и читаемые большинством, но Люцифер всегда их находил и еле сдерживал торжествующую улыбку на своем лице. во многом то, что я сейчас говорю с вами, дорогие слушатели, является заслугой моего друга, ведь он всегда верил в меня и мою мечту, поддерживая на каждой ступени, какой бы низкой она ни была.       я помню, как однажды мы сидели с ним на крыше нашего общежития, на которую попадали тайком, тем самым нарушая правила и порядки нашего студгородка, но соблазн полюбоваться звездами был слишком велик, чтобы бояться какого-то глупого административного предупреждения. впереди маячили выпускные экзамены, к которым мы ежедневно готовились, безвылазно сидя в собственной комнате. и сейчас мы решили хотя бы немного дать себе возможность расслабиться и не думать о грядущем. сигаретный дым на долю секунды застывал в воздухе, растворяясь в нем без остатка.       Люцифер сидел на железном шифере, закатав рукава собственной рубашки, и нежный ветер ласкал его мягкие волосы. каждый раз с издевкой я протягивал ему сигарету, от которой он отказывался, отмахиваясь так, будто я предлагаю ему что-то крайне неприличное.       — когда ты станешь радиоведущим, о чем будут твои эфиры? — спросил он, ласково глядя на мое лицо.       — о жизни: такой простой и сложной одновременно. я хочу в мелочах раскрывать глубокие смыслы, хочу взрастить аудиторию вдумчивых и анализирующих все подряд людей.       — звучит так, будто я не смогу пропустить ни одного выпуска, — улыбаясь, ответил Люцифер и снова устремил взгляд на звездное небо.       — а ты и не пропустишь, мой друг, потому что когда-нибудь я расскажу всему миру о том, какой ты безумный творец.       — очень мило с твоей стороны, Аластор. а если серьезно, о чем был бы твой первый эфир?       — хм, ты когда-нибудь слышал что-то о кладбище самолетов в Аризоне? — Люцифер кивнул. — тебе не кажется это ироничным? несколько тысяч бездушных машин уныло доживают свой век в пустыне, хотя большая часть из них еще могла бы послужить, но их списывают, отправляя на базу, где одинокими рядами выстроились самолеты, ожидающие, когда коррозия проглотит их внутренности. они как бы живы, но искусственно мертвы. есть в этом что-то красивое и печальное, не так ли?       — ты прав. но меня больше удивляет то, что ничто не может вернуть их к жизни. эти самолеты чем-то похожи на людей: какую бы цель они ни преследовали, как бы отчаянно они ни пытались прослужить дольше отмеренного срока, они не в силах изменить ход вещей. у каждого есть свое начало и свой логичный конец.       — мне кажется, что ночное небо - это тоже кладбище самолетов, но вместо крылатой техники там похоронено нечто иное, оторванное из самых глубин сердца, — на нас равнодушно глядели яркие точки звезд.       — знаешь, после смерти я бы хотел стать звездой на небе, чтобы издалека наблюдать за всем, что происходит, и посылать свой серебряный свет. он бы служил мне выражением любви и признательности, ведь с помощью него я смог бы растворяться в едва ощутимых объятьях, которые человек даже не сможет почувствовать на себе.       мы проболтали до утра, сидя на крыше и наблюдая за тем, как светлеет небесное полотно. ночь капитулировала, развернув свои войска в противоположную сторону, давая солнцу разгореться вновь. ты мечтал стать звездой, мой милый друг, и мне кажется, что ты исполнил свою мечту, потому что с того самого дня, когда голос Михаила сообщил мне о твоей смерти, я заметил на небе самую яркую звездочку, которая всегда преследовала меня, куда бы я ни шел. она одаривала меня тем самым серебряным светом, о котором ты говорил, и я так жажду почувствовать это нежное прикосновение, хотя бы на долю секунды. прошу, сегодняшней ночью сверкни улыбкой своего мерцания. я знаю, что ты можешь... я знаю, что ты не откажешь...