экстра. третий полароидный снимок — первая демонстрация, в окружении толпы

      

осень первого курса

      — я опоздал? — спросил запыхавшийся Люцифер, и Аластор просиял в улыбке от одного его присутствия: он, все-таки, нашел время и пришел. а разве когда-то было по-другому? Аластор приходил по любому зову своего друга, как и он, в свою очередь, послушно являлся, чтобы разделить важные мгновения с ним. каждый думал: "нет ничего прелестнее видеть его счастливое лицо и знать, сколько радости приносит этот маленький жест". отойдя от толпы, разговоры которой Аластор послушно слушал последние десять минут, темноволосый парень поднес к лицу черную камеру.       — остановись на мгновение, я хочу запомнить этот момент, — щелчок! камера медленно изрыгнула белый квадратный снимок.       медленно наполняясь красками, фотография запечатлела радостное лицо Люцифера на фоне толпы демонстрантов, идущих к площади. позади его стройной фигуры виднелись здания и деревья с пожелтевшими листьями. его белая рубашка с короткими рукавами была ярким пятном всей композиции, поверх нее светловолосый студент надел легкую вязанную жилетку цвета шоколада. через треугольный вырез его рубашки сверкал серебряный крестик с округленными краями.       какой была его внешность в эти годы? светлые кудри его мягких волос взъерошены — Люцифер часто посещал парикмахерскую, чтобы отстричь лишнюю, как ему казалось, длину своих быстрорастущих волос. темные густые брови тонкой гусеницой расположились на широком лбу; голубые шарики его круглых глаз были самым излюбленным местом — в них всегда хотелось утонуть, словно в озере, принимая объятья холодной воды с удовольствием и честью. за годы его детские припухлые щеки сменились на очерченную линию острых скул, на которые посягали светлые веснушки, захватывая всё больше территорий его лица: они успели уже полностью осесть на его тонком прямом носу и нежно-розовых щеках. камера любила его внешность. это подтверждали многочисленные полароидные снимки, из которых Аластор уже успел составить небольшую коллекцию.       — это.. мило, — проговорил Люцифер, почесывая затылок и смущенно улыбаясь. Аластор обошел его, встав со спины, и обхватил за плечи. его голова сравнялась с люциферовой, для чего ему пришлось немного пригнуться в силу своего роста.       — что ты чувствуешь в этот момент, находясь в центре событий, влияющих на историю нашей страны? — с воодушевлением спросил парень, и Люцифер повернул свою голову к нему, завороженно наблюдая за движениями его малиновых губ. Аластор обнажил стройный ряд своих зубов в хитрой улыбке.       — воодушевление? на самом деле я рад разделить этот момент с тобой, — их взгляды пересеклись: заговорщик-реформатор и его верный соратник, друг, идеологический партнер, Аластор и Люцифер, в свете благодатного солнечного дня, в толпе людей, горящих желанием быть услышанными. Аластор нежно положил руку на его макушку и аккуратным движением развернул его лицо в сторону собиравшихся на демонстрацию людей.       — я тоже рад, что ты со мной, дружище, но ты только посмотри на них! столько людей, объединенных одной идеей. когда начнется шествие, они превратятся в единый организм, лишенный той палитры эмоций и чувств, которая есть в каждом из нас, ведь все будут чувствовать лишь одно: единство друг с другом и воодушевление. ни капли печали, ни грамма одиночества! разве это не прекрасно?       — прекрасно, особенно, когда ты так восхищенно об этом говоришь, — они снова посмотрели друг на друга и улыбнулись: Люцифер с небольшой нежностью и весельем, а Аластор с благодарностью. какое-то мгновение они стояли, обмениваясь молчаливыми взглядами, и изучали друг друга: сходятся ли их ощущения в этот момент? нет ли места терпению и уступкам в этих действиях? и насколько схожа их радость от того, что они вместе открывают для себя новый мир? не увидев ни капли фальши в голубых глазах, Аластор шагнул вперед, жестом приглашая Люцифера последовать за ним, поскольку они изрядно успели отдалиться от толпы.       — ты слышал, что наши соратники из столицы сделали на прошлых выходных? — Люцифер помотал головой. — мирная демонстрация, абсолютно! никаких беспорядков, громких лозунгов и криков. они шли в своем марше, пока не встретили перед собой вооруженных представителей правопорядка, и тогда кто-то шагнул вперед, вложив в дуло оружия маленький цветок, как символ добрых побуждений. в тот раз не было применено ни водяных пистолетов, ни слезоточивого газа. и это дало большую огласку нашему движению и идеям, чем вся та жестокость, которой и так переполнен этот мир. иногда простые жесты гораздо красноречивее слов, — Люцифер слабо ухмыльнулся, глядя перед собой.       — при условии, что эти жесты имеют свою публику. порой они, к сожалению, так и остаются пустым звуком, пожираемым безмолвием. и в такие моменты очень легко опустить руки.       — мы будто говорим с тобой о разных вещах. ты опять подался в философствование?       — нет, я стараюсь трезво оценивать наши шансы на то, чтобы быть услышанными. всю жизнь мои слова звучали беззвучно для большинства людей, до которых я пытался достучаться, и порой мне кажется, что никто не сможет услышать меня по-настоящему.. возможно, это пессимистично, но это именно то, чем я живу последнее время: у меня не осталось сил на слова и жесты, которые, я знаю, так и останутся без внимания...       — я всегда слышу тебя, что бы ты ни говорил, — рука Аластора приземлилась на плечо Люцифера, чье лицо переменилось, примерив маску скорби и печали. ему хотелось сказать, что Аластор и есть тот человек, что оставлял без внимания все его слова, вшитые тонкой красной нитью в подтекст и смысл его речей, но он не стал этого делать, поскольку подобный разговор мог испортить настроение обоим, вынуждая их перейти грань между комфортом и необходимостью обнажить истину произносимого.       они молча продолжили идти вперед, каждый раздумывая о своем: мысли Аластора были заполнены предвкушением от предстоящего перформанса — его вдохновляли движения, прикованные к искусству говорить без слов; вся деятельность их тайного клуба была ориентирована, прежде всего, на то, чтобы с помощью прекрасного наполнять окружающий мир смыслом и менять его в лучшую сторону, и в этом он видел невероятную силу того общества, к которому примыкал. Вокс и его собрания, на которых они обсуждали многогранность различных жестов, приводили Аластора в неописуемый восторг: это было именно то, что он так долго не мог сформулировать в виде своего желания и так упорно искал на своем пути.       их идейный вдохновитель вдыхал в них жизнь с помощью своих речей, отчего темноволосый парень, мечтающий о радио, обретал уверенность в том, что всё происходящее — правильное и необходимое, подходящее к месту и ко времени. и не видел он ни опасностей на этом пути, ни обмана, ни общего заблуждения — розовые очки, натянутые с аккуратной подачи его так называемого учителя, передавали всё с искажениями и приукрашиванием, поглощая окружающий мир в мягкое свечение пастельных оттенков. но розовые очки бьются стеклами внутрь, оставляя кровоподтеки на ранее восторженных глазах...       Люцифер же думал о другом: как много людей пыталось докричаться до кого-то — будь то близкие люди, сопровождавшие тебя всю жизнь, будь то обезличенные власти, насильно вгоняющие тебя в общую массу человеческих душ. и в его сумке будто пылали письма: в последние пару дней, в диком порыве нахлынувшего отчаяния, он взял в руки карандаш и бумагу — и плотным рядом полились из-под его тонких пальцев стройные ряды букв и слов, кричащих в своей абстрактной манере о том, что горело внутри: знакомый студент с психологического факультета посоветовал ему выразить себя в письмах, которые не дойдут до адресата, и тогда ему показалось это странным, ведь это снова соприкасалось с его проблемой — он ощущал себя немым. что бы ни говорил его звонкий голос, никто не слышал. он мучил себя вопросом: окружающие глухи или его голос недостаточно громкий для этого?       но ночью, пробудившись от очередного кошмара, он посмотрел на оставленную включенной лампу на письменном столе и тихо встал, чтобы просто попытаться собрать в кучу то, что с особой жестокостью истязает его. все мысли, все эмоции соединились воедино, образуя пылающий шар его боли, который он направил в слова. исписывая одну страницу за другой, он боялся, что Аластор проснется и спросит: чем же он, собственно, занимается? одновременно с этим внутри него теплилось обратное желание: пусть спросит его, чтобы он не смог отвертеться, и тогда можно будет снова облегчить ношу, честно признавшись во всем, ведь Люцифер снова привел себя в тупик, выхода из которого он так и не смог увидеть даже издалека. но ни того, ни другого не произошло, и тогда в его разуме зародилось второе письмо.       раз в два дня легким движением руки он набирал домашний номер телефона, надеясь на то, что однажды он услышит в трубке заинтересованный голос отца. но каждый раз его встречал веселый голос Оззи, с волнением интересующийся всем, что происходило с его младшим братом за этот короткий промежуток времени. но, несмотря ни на что, благодарность и любовь к Оззи не перевешивала печаль, возникающую от того, что его собственный отец не проявлял того интереса, в котором так нуждался его последний сын: они виделись раз в месяц, когда Люцифер приезжал в родной особняк, в надежде, что отец примет его в теплые объятья.       но, останавливаясь перед входной дверью и занося руку перед собой, он морально готовил себя к тому, что его надежды не оправдаются: лишь холодный строгий взгляд будет служить приветствием, а протянутая рука не даст ему обнять отца так, как это было в детстве, когда ему было пять или шесть лет. каждый раз этот повторяющийся ритуал их приветствия активировал ноющую боль в солнечном сплетении, и на пару мгновений ее успокаивало радушие старшего брата, подлетающего для того, чтобы свалить Люцифера с ног и буквально удушить его своей любовью.       когда его руки ответно прижимали Оззи к себе, тем самым немного оттягивая очередной удар болевых ощущений, его вопрошающий взгляд всегда был устремлен на суровое лицо отца, сосредоточенно вчитывающегося в газетные сводки, которые всегда были интереснее того, чем мог поделиться любой из его сыновей. после ужина, на котором без умолку болтал веселый Оззи, рассказывая обо всем на свете без стеснения, Люцифер возвращался в собственную комнату, успевшую стать для него чужой: белизна стен сквозила одиночеством и разочарованием, а вся это дорогая мебель и книги будто дразнили его, намекая на то, что вся это роскошь и есть та безусловная любовь от родителя, облаченная в материальные вещи. это всё, что он мог получить от медиа-магната, и в то же время это то, чего он никогда не просил. Люцифер смотрел на убранство с нескрываемым презрением: а что, если он всегда хотел иметь в своей комнате зеленые стены? но они были белыми. а что, если этот мягкий персидский ковер никогда ему не нравился? но он с издевкой смотрел на него в ответ из темноты. так, все-таки, он был нем или остальные были глухи?       лишь картина, висящая напротив его кровати, говорила с ним на одном языке: это единственная вещь в его комнате, которую он всем сердцем был рад видеть перед собой, — она не издевалась над его чувствами и желаниями, не плевалась ядом своего безразличия, она была тем жестом от отца, который он всегда будет оценивать по достоинству. рука потянулась дописывать первое письмо, поскольку Люцифер осознал, кому оно должно быть адресовано. всегда было, но осознание пришло только сейчас.       и вот сейчас, послушно следуя в толпе людей, говоривших с помощью топота своих ног, внутри Люцифера вновь пробудилось отчаяние: их не услышат. они ничего не смогут добиться, чего бы ни предприняли в бешеной гонке за возможностью обрести голос. в нем начала аккумулироваться злоба и гнетущее чувство обиды. и этой перемене в себе он испугался, машинально сжав руки в кулаки и зажмурившись: когда все успело обнажиться настолько, чтобы вывести его из равновесия? все его представления рассыпались прямо в холодных руках, и он отчаянно хватался за развеваемый порывами ветра пепел его разрушающейся действительности. всё объято пламенем, разрушающим до основания все его идеалы и опору, благодаря которой он мог быть в порядке.       почему все загорелось именно сейчас? почему раньше он не видел тех знаков, которыми сквозило всё вокруг него? что позволило ему осознать нереальность его представлений? в подсознании вставая с колен, он падал вновь под грузом разочарования и скорби. и каждый день был ознаменован борьбой: есть еще надежда на то, что всё воссияет на горизонте бытия, яркой вспышкой озарит его взгляд и сознание своим блеском прекрасного, вдыхая тем самым в него веру в лучшее. и вездесущий Бог направит его, повернет в правильное русло, и тогда он примкнет к тому, за что борется в безвестном старании превозмочь все невзгоды, все разочарование ради красоты возможного облегчения в будущем. люди не слышат, а Он — нет. не может же Он оставить его в момент, когда острая нужда в Его присутствии и провидении теплится в груди?       в его ладонь вложили маргаритку, и он вновь услышал топот ног. подняв глаза на Аластора, заискивающе глядящего на его мрачное лицо, он тут же освободился от злобы: голубые глаза вопрошающе посмотрели на друга, и тот, понявший всё без слов, легонько кивнул. напротив стояли полицейские, образовав безупречную человеческую стену, непоколебимую и равнодушную к чужим жестам, и Люцифер двинулся вперед из толпы, отделяя себя от общей массы: "они немые — вместе с ними нем и я. освободившись от гнета людских настроений и эмоций, я обрету голос. перестав выгадывать любую перемену, я начну говорить громче. и когда они потеряют надо мной контроль, во мне останется только смирение и говорящая радость".       его тонкие пальцы вложили маргаритку в нагрудный карман полицейского, смотрящего на бледное лицо напротив с недоумением. Люцифер улыбнулся и медленно кивнул, отходя в сторону. казалось, что этот жест шепотом доносился до его ушей. и пока он стоял, чуть отдалившись от этого молодого представителя правопорядка, озаряемый солнечным светом осеннего дня, мимо него проходили десятки людей с цветами.