выпуск XII. болезнь отца семейства

      

осталось пять дней

      — иногда мне казалось, что смерть медленно следовала за мной, периодически наполняя тишину своим противным дыханием. что есть смерть? может, это начало чего-то нового или просто конечная точка нашего существования? что чувствует человек, когда смерть липкими прикосновениями домогается до его тела?.. в те годы я понял, как близко она находилась ко мне, черным облаком летая и заполняя собой пространство. и когда она начинала заигрывать со мной, я чувствовал это мерзкое дыхание и присутствие чего-то необъяснимого, что-то постоянно наблюдало издалека. и я не мог с этим примириться.       ту тяжелую ночь я провел в одиночестве: Люцифер не вернулся в комнату, и на меня взирала пустеющая кровать. всё вокруг заволокла противная туманная дымка, размывая горизонты моего острого зрения. я машинально делал привычные для меня вещи, которые требовало мое физическое тело, пока все мои мысли были заняты оглушительным воем новости о том, что Морнингстар старший находится при смерти. в тот день я впервые ощутил это противное дыхание у моего затылка, это нечто, смотрящее на меня из темноты своими хитрыми издевающимися глазами. тогда и сейчас этот человек приходился мне кем-то близким.       нас не связывало родство, но я был обязан ему, благодарен ему за доброту и милосердие, с которым он всегда ко мне относился. я не знал своего отца, и фигура Морнингстара старшего служила мне ориентиром. я с восхищением смотрел за ним, внимал каждому его слову, хоть во мне порой и проскакивало несогласие и сомнение, но я до глубины души его уважал, мечтая стать таким же сильным и властным человеком, каким он был в момент нашего знакомства. и мне было не всё равно на то, что чувствовал Люцифер в момент, пока его родной отец боролся за свою жизнь.       проснувшись по утру, я аккуратно сложил часть вещей в рюкзак и отправился в путь: мне было плевать на то, что я могу потревожить всех своим присутствием, что я не член их семьи, но я знал одно — я нужен Люциферу. остальное было неважно. мне просто хотелось, чтобы он разделил свою печаль со мной, просто побыть рядом с ним, надеясь, что это может облегчить его ношу. и мне казалось, что я слышу его зов из глубины собственного сердца, что он взывает ко мне в мольбе.       я верил в то, что смогу ему помочь преодолеть это сложное время, которое черной завесой распласталось над ним. и пока медленный автобус вез меня в противоположный конец города, я мог думать лишь о том, что мне сказать ему при встрече: как мне выразить всю свою скорбь, понимание и поддержку? в какие слова облачить эти чувства? возможно, он всем видом покажет, что я не нужен ему в этот момент, но даже это не заставило бы меня уйти. но почему-то я был уверен, что он так не поступит.       когда я доехал до нашего квартала, я не стал заходить в дом матери, ведь я был уверен, что она тоже находится в особняке Морнингстаров. меня немного радовала мысль о внезапной встрече с ней, пусть и повод был ужаснейшим, и волна стыда взмыла внутри меня. ноги послушно отвели меня к особняку, мрачно возвышающемуся среди других домов, менее величественных, чем то место, в котором я провел так много счастливых моментов своего детства и юношества. этот дом успел мне стать родным. в любом сне я мог по памяти восстановить все убранство, любую деталь каждой комнаты, и тогда во мне оживали воспоминания: новогодние праздники и обмен подарками, уроки музыки и простое безделие в комнате Люцифера, посиделки с Морнингстаром старшим в гостиной и комната матери внизу... всё ныло внутри меня, заставляя тугой комок чувств барахтаться, задевая ребра. зажмурившись, я аккуратно открыл дверь.       — Аластор? — меня встретил тихий голос матери, и я кинулся в ее распахнутые для объятья руки.       её глаза опухли от слёз, но я чувствовал, как облегчение теплом разливалось внутри нее: она была не одна. я сжал ее худое тельце, вдыхая аромат ее волнистых темных волос, и на мгновение все стало таким ярким и живописным, все мои открытые раны перестали ныть и напоминать о себе, ведь меня обнимали ее теплые руки. я не видел её целый месяц: впервые за долгое время я неоднократно нарушил обещание, данное ей перед колледжем, поскольку слишком увлекся беготней по кружкам Вокса и попытками вывести Люцифера на разговор. и только сейчас я понял, чего мне не хватало всё это время: её ласковых объятий, поглаживания по голове и тихого мелодичного голоса, говорящего мне, что всё обязательно будет в порядке. она могла бы выслушать меня, направить в нужную сторону, дав совет и на время избавив меня от жгучего страдания, но я так упорно отвергал эту возможность. и сейчас, уткнувшись щекой в ее плечо, я прослезился от осознания того, как сильно я был благодарен ей за её присутствие в моей жизни и за то, что с ней всё в порядке.       — как он? — спросил я, нехотя отлипнув от матери, успевшей снова залиться слезами. она шмыгнула, громко вздохнув, и мне стало не по себе.       — пока без изменений... врачи ничего толком не говорят, — дрожащим голосом проговорила она. — все ждут в гостиной. я думаю, тебе нужно отправиться к нашему Люциферу, чтобы поддержать его, дорогой.       она погладила меня по плечу, и я медленно пошел в сторону просторной комнаты, в которой мы провели так много времени, пребывая в дурмане веселья и легкости. со стен на меня смотрели старые фотографии членов семьи, и только сейчас я заметил в них оттиск печали и предстоящей скорби. ни одно лицо не улыбалось, глядя на меня: нарочитая серьезность и холод отпечатались на снимках, и точки их глаз глядели так, будто предвидели этот момент.       двойные темные двери гостиной впервые, на моей памяти, были глухо заперты, и сквозь матовое стекло я видел лишь размытые силуэты снующих взад и вперед людей. рука машинально потянулась к дверной ручке, и я вошел в комнату, боясь встретить сопротивление от всех, кто находился там в изнурительном ожидании. но в большей степени я боялся сопротивления Люцифера.       когда я вошел, шесть пар глаз уставилось на меня: Оззи остановился посреди комнаты, и в его глазах читалось легкое недоумение; на скуластом лице не было ни веселья, ни издевки, лишь тихая печаль и волнение лежали на нем; почти янтарные глаза скользнули по мне, остановившемся у дверного проема, в своем взгляде выражая яркое недовольство моим присутствием.       в тот день я увидел и остальных братьев, которые обычно избегали всех светских мероприятий и семейных посиделок, откупаясь звонками и подарками. и вот сейчас все, кроме Михаила, были собраны под одной крышей, пусть у этого события и был ужаснейший повод в виде отца, находящегося в бессознательном состоянии после пережитого удара.       ближе всех ко мне, на диване, сидел Гавриил, сложив ногу на ногу, и со скучающим видом смотрел перед собой: у него были светло-русые прямые волосы, зачесанные назад, и его грузное прямоугольное лицо немного напоминало черты отца — светлые тонкие брови, плавно вздернутые наверх, прямой длинный нос и мелкая растительность на щеках; серые глаза как безжизненное предгрозовое небо; светлая кожа с фиолетовыми кругами под глазами; на нем был темно-синий костюм, а на левом широком запястье ярко сверкали часы, в которые он периодически заглядывал.       Гавриил не участвовал в разговоре братьев, лишь аккуратным скользящим движением глаз осматривал каждого, кто брал слово. в его движениях легко считывались нервозность и раздражение, будто он жалел о бесцельно потраченном времени. и что-то подсказывало мне, что эмоциональное состояние Гавриила ни капельки не пошатнулось от ужасной новости о состоянии отца: его второй сын никогда не обладал привязанностью к кому-либо — отца он воспринимал в большей степени как работодателя и учителя, а братьев либо как конкурентов, либо как хороших знакомых. хуже всего отношения у него сложились с Михаилом, поскольку первенец крал все внимание и любовь отца, и Гавриил, растущий в одиночестве и строгости, не придумал ничего лучше, как обвинить в этом собственного старшего брата.       следующим, кто взглянул на меня, был Рафаил: равнодушное овальное лицо с двумя большими голубыми глазами, смотрящими с легким оттенком презрения. тонкие малиновые губы были поджаты, а костлявая рука слишком часто тянулась к острому подбородку, потирая его в моменты, когда он вслушивался в разговор своих братьев. периодически он спорил с ними, и его голос звучал спокойно и четко, отчеканивая каждое произносимое слово. его волосы были точно такими же, как у Люцифера: слегка вьющиеся, цвета созревшей пшеницы. на мгновение мне показалось, что это его более злобная копия, манерно восседающая в кресле. в уголках его губ были едва заметные морщинки, говорившие о том, что этот человек очень редко улыбался. его худощавое тело облепила темно-зеленая водолазка, отлично гармонирующая с его цветотипом.       это хмурое лицо я увидел вторым. сам по себе Рафаил был интересным собеседником. таких людей обычно называют "ходячими загадками" — и это довольно точное описание третьего сына Морнингстара старшего. в то же время его манеры, внешний вид и речь выдавали в нем того самого стереотипного богатенького молодого человека, выросшего в роскоши и холодной строгости: с детства он понял, что отрывается от общей массы людей, и причислил себя к золотой молодежи, хоть отец и не снабжал его теми финансами, которыми располагали его сверстники из клуба, но тем не менее харизматичный и обаятельный от природы Рафаил использовал свою фамилию в качестве золотого билета, помогающего ему пройти туда, куда обычным людям никогда не попасть. он выстраивал доверительные односторонние отношения со всеми, кто мог быть ему полезным, при этом не открывая собственную душу и намерения, а лишь лучезарно улыбаясь и поддакивая в нужные моменты. он с легкостью мог ранжировать людей по категориям буквально за пару минут с момента знакомства. Рафаил был снобом, пользующимся привилегиями своей семьи, за что отец его открыто презирал.       далее мой взгляд скользнул в сторону стоящего спиной ко мне Уриила: он нетерпеливо смотрел в окно, будто выжидая кого-то или что-то. мне показалось, что ему хотелось сбежать, потому что все его движения были истеричными и рваными, будто в нетерпении ему было сложно найти себе место. внешность его — порода Морнингстаров: светло-русые волосы, серо-голубые глаза (но по размеру чуть меньше, чем у остальных) и фарфоровая кожа с прожилками фиолетово-красных вен. его большие ладони были сцеплены в замок, и ростом он был чуть выше меня. во время всего разговора он горячо вставлял пару возражений, вступая в бессмысленный спор и ослабляя свой напор в моменты, когда никто не стремился выступить против его позиции. мне сразу бросилось в глаза то, как быстро он моргал, размахивая длинными светлыми ресницами, и как часто он потирал свои руки.       Уриил был крайне нервным молодым человеком, рьяно борющимся за свой имидж. если про Рафаила легко можно сказать, что он нарцисс, то про Уриила это можно сказать с натяжкой, но тем не менее было в нем непомерное эго, так легко задеваемое простым несогласием и возражением. он слишком быстро понял, что не сможет заслужить уважение и любовь отца, что позволило ему уехать в Нью-Йорк и заняться развитием дочернего предприятия, не получающего пристального внимания медиа-магната: "для Уриила вполне сгодится, и это будет успех, если он не угробит предприятие за пару месяцев" — как-то высказался Морнингстар старший. несмотря на недоверие со стороны отца, четвертый сын справлялся замечательно: он был тем руководителем, который печется о том, что подумают о нем люди, работающие вместе с ним; он был тем, кто просчитывал каждый свой шаг наперед, чтобы не допустить ошибок; Уриил был из тех, кто работал даже во сне, нередко после пробуждения прибегая на рабочее место и выписывая все, что он старательно удерживал в своей памяти по пути на работу.       остальные братья — Иофиил и Сараэль — тихо переговаривались друг с другом, изредка выслушивая комментарии Оззи и Уриила. две погодки, связь между которыми была сильна, насколько я помнил из рассказов Люцифера, дублировали движения друг друга. они были слишком похожи друг на друга, да и вообще только я и Оззи ярким темным пятном выделялись среди всех этих светловолосых детей медиа-магната (прекрасная генетическая лотерея). насколько мне было известно, они были единственными родными братьями среди всех единокровных. и в их чертах было больше какой-то женственности и простоты: не было таких острых аристократических изгибов — в их чертах больше присутствовала округлость; волнистые светлые волосы и темные прыгающие ресницы; нежно-розовые пухлые, дышащие жизнью, губы. каждый из них оживленно о чем-то рассуждал, и когда говоривший брал слово, то часто обращал выпытывающий взор на спину Уриила, которого слишком легко было спровоцировать и вывести для разгорающегося внутри него же спора. их голоса звучали в унисон.       но я не вслушивался в то, о чем они говорили, потому что заметил Люцифера, который был единственным, кто не взглянул в мою сторону.       он сидел в кресле напротив, и его безжизненно пустые глаза смотрели в никуда, зацепившись за точку на персидском ковре. он сцепил ладони у своей груди, медленным движением царапая их своим большим пальцем. на его болезненного вида лице отпечаталось замешательство, граничащее с отчаянием. я медленно сделал шаг, и Оззи тут же немного дернулся, стоя перед Люцифером, который явно пребывал в собственных раздумьях, заглушающих и затмевающих абсолютно всё.       я понимал, как сильно Оззи не нравится мое присутствие, но после того, как я собственными глазами увидел, в каком разбитом состоянии находится мой друг, я не мог позволить себе капитулировать, поджав хвост и убежав в безопасное место. грудь Люцифера вздымалась, а губы периодически подрагивали в непонятной полуулыбке. мне казалось, что лишнее слово или действие может вызвать у него истерический смех. я чувствовал, как сильно были натянуты его нервы, как упорно он держался, чтобы не взорваться от переизбытка негативных эмоций. на моем пути встал Оззи, нахмурившись и окинув меня странным взглядом:       — что ты здесь делаешь? — спросил он, скрестив руки перед собой. двое братьев тут же замолчали, обеспокоено глядя своими шустрыми глазками на нас.       — я пришел поддержать вас, — тихо проговорил я.       — очень любезно с твоей стороны, — сквозь зубы проговорил Оззи. — но сейчас тебе лучше уйти.       — пусть остается, — послышался хриплый голос Люцифера, и все обернулись в его сторону. он по-прежнему глядел перед собой, сложив руки на подлокотники кресла, и Оззи, услышав его просьбу, тут же смягчился и отошел в сторону.       темноволосый парень окинул меня строгим взглядом. я присел на корточки перед креслом друга, желая получить ответный взгляд его голубых глаз, и когда он посмотрел на меня, мне стало еще печальнее: огромная черная пелена горя и скорби отражалась в его глазах. я не мог найти слов, которые могли бы хоть как-то его приободрить, и поэтому молча смотрел на него, выразив все свое сочувствие и переживание в красноречивом взгляде. мне хотелось забрать его боль себе, но я не мог это сделать ни физически, ни морально. и он глядел на меня в ответ: в его взгляде будто читалось какое-то странное недоверие, но не к искренности моих переживаний, а к тому, насколько я был реальным в этот момент. он будто выжидал, что я как-то смогу подтвердить то, что я настоящий, с помощью жеста или слова, и я очень легко считал это желание, отпечатанное на его сером лице.       — может, выйдем в сад? — робко проговорил я, и он кивнул, едва заметно тряхнув головой.       я чувствовал на себе липкий взгляд Оззи и его желание вмешаться, но он упорно старался делать вид, что я не вывожу его из себя своим присутствием. встав на ноги, я протянул Люциферу свою ладонь, но он этого не заметил. и мне стало неловко: будто я и в самом деле должен сейчас уйти, прекратив докучать ему своим сопереживанием, которое перемешалось с нежными чувствами, пробуждающимися в его присутствии. но как я мог покинуть его в подобный момент? как я мог оставить его, даже если был ему не нужен сейчас? его молчание убивало меня, его взгляд лишал меня сил, но он не просил меня уйти, а, значит, я не мог этого сделать, поскольку черная нить связывала меня с ним, обмотав мои запястья и лодыжки и привязав к его розовеющим пальцам.       когда он встал с кресла, помогая себе руками, опирающимися об подлокотники, его тело едва качнуло в сторону. немного сутулясь и опустив плечи, Люцифер обошел меня стороной и двинулся к стеклянной двери, ведущей в сад, и я послушно последовал за ним, стараясь держать дистанцию. стоило только покинуть помещение, как нас тут же окутал приятный запах весны, и это было горько признавать: весна всегда пахнет зарождающейся жизнью, началом чего-то нового и прекрасного, пока в особняке темной тенью блуждала смерть, царапая стены своими когтями.       с каждым шагом Люциферу становилось все тяжелее и тяжелее. его голова опускалась, а длинные худые ноги буквально волочились по земле, с трудом делая маломальский шаг: все больше он сутулился, опуская плечи; громче становилось его сбитое дыхание; неувереннее — каждое его движение. с трудом отгоняя назойливые детские воспоминания об этом живописном месте, я следил за ним, находясь в паре шагов, за его сгорбленной спиной. с каждой его остановкой оставался на месте и я, выжидая дальнейших немых поручений от Люцифера. и тут, остановившись, он поднял голову, чуть запрокидывая ее назад, и не стремился к продолжению прогулки. яркие солнечные лучи согревали его лицо. выждав немного, я решил подойти к нему.       — Люцифер, я... — неуверенно начал я, протянув руку к его плечу, и в мою сторону устремился взгляд плачущих глаз, уголки которых успели покрыться красными прожилками. его брови изогнулись, а алые губы нервно подрагивали. пытаясь сдержать волну нахлынувших эмоций, он быстро и рвано дышал, чтобы хоть немного погасить пылающий шар внутри себя. недолго думая, я крепко обнял его, обхватив ладонью его затылок и прижимая к своему плечу, и тогда рыдание вырвалось из него.       прижимаясь своими пальцами к моим плечам, Люцифер не мог сдерживать себя. его худощавое тело вздрагивало, едва ощутимо потрясываясь, ему не хватало воздуха в легких, отчего его дыхание сбилось. моя рука ласково поглаживала его по мягким волосам, а голос нашептывал различные положительные дежурные фразы, которые говорят, когда хотят кого-то успокоить. как же долго он копил эту боль в себе... что сейчас, находясь на грани от истерического срыва, он позволил себе выплеснуть это всё с помощью слёз. он держал меня обеими руками так, будто никогда не хотел отпускать хотя бы на пару сантиметров от себя. он впивался своими ногтями в мои плечи так, будто я был его единственным спасательным кругом, от которого зависела вся его жизнь.       внутри меня что-то трескалось и разбухало от ответной боли: я ничем не мог помочь ему, кроме своего жалкого присутствия. а, возможно, он и не требовал большего от меня: лишь бы я просто был рядом, лишь бы звук моего дыхания мог обволакивать его напряженный слух, лишь бы моя рука покоилась на его затылке, с нежностью и заботой поглаживая кудри его светлых волос? и я был рядом в этот момент. я был готов обнажить свою грудь, чтобы принять ударную волну боли на себя, оставив ему либо ничего, либо простые осколки. мне так хотелось, чтобы он вложил в мою ладонь всё то, что гложило его в этот момент, и я бы растворил каждое переживание, превратив его в мутную дымку на дне стакана и после выпив это залпом. мне так хотелось защитить его, и только будь у меня крылья, я бы взмахнул ими и скрыл его от всего, что происходило прямо здесь и сейчас, одаривая это хрупкое тело своим теплом и нежностью.       его рыдания медленно угасали, как и все остатки сил, которые он бросил на этот выплеск. краем глаза я видел, как Оззи пристально смотрит за каждым нашим движением через огромное окно в гостиной. хватка Люцифера ослабла, и когда его руки безжизненно опустились вниз, я отпрянул от него, обхватив своими ладонями его бледное лицо, и с ужасом понял, что он потерял сознание. пару раз легонько я потрепал его по щекам, стараясь тем самым привести его в чувства, но он не отреагировал ни на мои действия, на на слова. молниеносно из дома выбежали Оззи и Уриил. я поднял Люцифера на руки и быстрыми шагами направился в сторону дома.       — давай я тебе помогу! — прокричал Оззи, открывая передо мной дверь и следуя передо мной. Уриил молча поплелся позади меня, предварительно пропустив вперед.       — нет, я отнесу его в комнату, — сбивчиво проговорил я, преодолевая гостиную и прохожую. там меня встретила мать, с беспокойством ходившая взад и вперед, и приглушенно вскрикнула. вчетвером мы понеслись по деревянной лакированной лестнице, быстро преодолевая каждую ступень, и направились по до боли знакомому мне пути в комнату Люцифера.       Оззи открыл передо мной дверь, я внес тело своего друга и аккуратно положил его на кровать. Уриил отправился за помощью, пока мы втроем молча переглядывались друг с другом. на лице Оззи больше не было ни раздражения, ни неприязни, а лишь беспокойство и волнение терзало его изнутри. он присел с другой стороны и худой ладонью начал поглаживать Люцифера по волосам. моя мать прижалась к моему предплечью, громко вздыхая.       его серое лицо... в голове прокручивалась наша недавняя прогулка, а именно его походка — неровная, прихрамывающая ходьба. с нежеланием ноги отрывались от земли на пару сантиметров, будто весь этот путь был устлан огнем горечи и ноющей боли по всему телу. и как он остановился, будто что-то свыше, чье-то упрямое касание, должно было завершить принудительно его путь. но лишь блаженное солнце освещало его бледное лицо, на котором отпечаталась непомерная физическо-моральная усталость.       слишком много страданий за последние пару дней свалилось на эти хрупкие плечи, но Люцифер ведь всегда справлялся с любой напастью, не так ли? я проговаривал этот вопрос внутри себя с ноткой неуверенности при виде страдальчески изогнутых черных бровей и дрожащих ресниц, скрывающих голубизну его глаз. как он переживет смерть отца, если даже сейчас, пока ничего не решено окончательно, пока надежда теплится в груди каждого, он готов сдаться? вернее, его физическое начало сдается, испуская все силы из-за накаленных до предела нервов. как вдохнуть в него приятный воздух надежды? грудь Люцифера слабо вздымается, пока Оззи гладит его по голове, с беспокойством вглядываясь в родное лицо.       — Азраэль! — дрожащим голосом крикнул Уриил, вбежав в комнату, отчего мы все резким движением обернулись в сторону двери. — идем скорее!       Оззи заколебался на мгновение, не желая бросать брата, и направил на меня вопрошающий взгляд. признаться честно, мне льстило, что он мог доверить мне безопасность Люцифера, даже несмотря на неприязнь, возникшую между нами, как огромная бетонная стена, которая мешает нам увидеть друг друга по-настоящему. я кивнул, поджав губы, и тогда он резко вскочил и отправился за Уриилом: по их лицам я понял, что происходит что-то хорошее, ведь Уриил бы не стал сдерживать свои эмоции, если бы новость, с которой он пришел, была бы плохой.       возможно, Морнингстар старший пришел в себя — я, честно, молился в глубине души за то, чтобы моя догадка оказалась правдой. как бы просияло лицо Люцифера, если бы он смог услышать эту новость... мои ноги опустились вниз, и я присел на колени прямо перед его кроватью, сложив руки в молитвенной позе. мой нос коснулся больших пальцев, и, выдыхая, я снова ощутил тяжелый вес усталости на моих плечах. теплая ладонь скользнула по моей голове.       — мам... — она присела рядом со мной, — ты помнишь, как я впервые попал сюда?       — конечно, дорогой. после этого ты пролежал целую неделю в постели, — мама улыбнулась, и я ответил ей тем же. воцарилось молчание, в течение которого я боролся с собой, ведь мне так хотелось излить собственную душу ей, буквально самому близкому человеку, самому родному и до жути знакомому.       мне хотелось, чтобы она выслушала меня, местами отругала за неправильные деструктивные мысли и поступки, а где-то, возможно, похвалила и приободрила, мудрыми советами открывая глаза на то, что мой замыленный взгляд не мог разглядеть даже с близкого расстояния. я знал, что она на это способна, но не мог выговорить ни слова. что-то внутри меня не давало этого сделать: возможно, нежелание тревожить и так беспокойную мать; возможно, стыд и легкая степень недоверия... и я снова взглянул на его лицо.       — почему.. почему мы переживаем всё это? мама, почему это всё происходит с нами? как давно всё перестало быть таким легким и прекрасным? как давно весь мир успел стать серым и безжизненным? — мой голос дрожал.       — такова жизнь, мой милый. к сожалению, за белой полосой всегда следует черная. и как бы тебе ни казалось, что ноша на твоих плечах слишком тяжела, ты справишься с этим, потому что внутри тебя будет жить вера в лучшее, а рядом всегда будут люди, ради которых стоит продолжать. следуй за этой надеждой, не сомневайся в ней и в себе. и всегда помни: что бы ни случилось, я буду любить тебя и продолжать ради тебя... — она поцеловала меня в висок. — хочешь я приготовлю что-нибудь для вас? вам нужно поесть, чтобы набраться сил.       она поднялась с пола, расправляя складки на своем черном платье, и мой взгляд следовал за каждым движением ее рук. после ее слов внутри меня засквозила печаль. напоследок прикоснувшись к моим волосам, она поспешила покинуть комнату Люцифера, и тогда я остался наедине со своими приглушенными чувствами. что-то отрывалось от груди в это мгновение, щекотало изнутри неприятным холодком и покалыванием.       я медленно обошел кровать и присел с другого края, обернувшись в сторону Люцифера, мирно дышащего и не открывающего свои глаза. мне снова стало до безумия жаль его, и резкая пронзительная боль пронеслась во мне ярким пламенем, озаряя каждый маломальский страх, который всегда касался его благополучия. всё было ровно таким же, как много лет назад, когда он чуть не погиб по моей вине. такое же мученическое выражение на бледном лице, та же тихая комната, такой же я — испуганный и взволнованный. я прилег рядом с ним, заложив руку под голову, и всматривался в каждый миллиметр его лица: в эти темные брови и широкий гладкий лоб, в эти впадины на его щеках и россыпь мелких веснушек, едва заметно подрагивающие бледные губы и скругленный кончик его носа. сам того не понимая, я поддался сладкому напеву дремоты, и мои веки начали тяжелеть. мне казалось, что мой сон продлился лишь мгновение, когда я пробудился от звука его голоса:       — отец.. — прохрипел он, не открывая глаз. я не знал, что мне делать: отправиться за новостями или остаться рядом с ним.       я боялся того, что мне будет нечего ответить ему, когда он проснется и посмотрит на меня с надеждой. и этот страх пересилил мое нежелание покидать его, поэтому я тихо встал с постели и проследовал к выходу. приоткрыв дверь, я высунул свою голову, чтобы иметь возможность встретить кого-то в коридоре и узнать хоть какой-то обрывок информации, так мне необходимой в этот момент. в конце коридора я увидел Уриила, беседовавшего с младшими братьями, и, кажется, он заметил меня. махнув ему рукой, я вышел в коридор и периодически поглядывал в комнату Люцифера через приоткрытую дверь. светловолосый парень быстро подбежал ко мне.       — есть новости? — спросил я полушепотом.       — ах да, прости, что не пришел и не сообщил тебе: отец пришел в себя. несмотря на то, что угроза по-прежнему есть, его шансы на выздоровление выросли. однако...       — что? — лицо Уриила перекосило.       — слушай, хоть я и знаю тебя всего пару часов, но мне кажется, я могу доверять тебе, да? в общем, отец немного не в своем уме.       — в каком смысле "не в своем уме"? — глупо переспросил я.       — ну, он говорит гадости в три раза больше, чем обычно, вспоминает какие-то странные истории и легко может впасть в гнев. типичный отец, конечно, но с ним явно что-то не то. поэтому нам посоветовали пока не тревожить его своим присутствием, к тому же он хочет видеть лишь Михаила, который прибудет только к утру…       поблагодарив Уриила за информацию и ответив на его вопросы касательно самочувствия Люцифера, я вернулся в комнату. с тоской я оглядел все убранство, и легкий приступ ностальгии заставил меня побродить в надежде отыскать запрятанные теплые воспоминания, способные хоть немного даровать мне облегчение. эти белые стены так отчаянно хотелось изрисовать или обклеить постерами, когда мне было восемь лет; у боковой стены стоял стеллаж с книгами, которые нередко я уносил с собой и зачитывался смятением букв и смыслов, лежа в теплой постели; огромное прямоугольное окно пропускало буйство красок закатного солнца, и я вспомнил, как часто мы сидели на деревянном подоконнике, разглядывая вечернее небо; письменный стол, за которым мы часто рисовали или писали наброски наших выдуманных историй, был пуст — лишь четыре неподписанных конверта лежало на нем.       и мое внимание вновь привлекла картина, висящая над столом: Орфей, выводящий Эвридику из царства мертвых, — то самое произведение живописи, подарившее мне возможность завязать эту многолетнюю дружбу. я вспомнил слова восьмилетнего Люцифера: "так было бы лучше для всех" — сказал он мне, когда я поинтересовался причиной, побудившей Орфея обернуться и нарушить тем самым правило богов. горькая ухмылка вырвалась из меня. маленький философ будто смотрел наперед. и каким жжением правды сейчас воспринимались его слова…       — о чем-то задумался? — разорвав цепь тишины и моих раздумий, через силу спросил Люцифер, смотрящий на меня то ли с умилением, то ли с равнодушием. я резко обернулся, будто меня уличили в чем-то постыдном, и почувствовал, как по лицу расползается румянец.       — как ты себя чувствуешь? — с беспокойством спросил я, приближаясь к его постели, и он ответил мне натянутой улыбкой. — я знаю, это глупый вопрос…       — не глупый. просто.. сейчас я не знаю, как на него ответить, — тихо проговорил он. я присел с другой стороны, и моя рука предательски потянулась к его голове, застыв на половине пути.       — Люцифер, твой отец пришел в себя, однако сейчас его лучше не тревожить, потому что.. он немного не в себе, — его глаза тут же округлились, но я не смог считать эмоцию.       — но он будет жить?       — шансы на выздоровление велики, но нужно время. сейчас мы ничем не можем помочь, — он поднялся и облегченно выдохнул, и после этого его руки резко обхватили меня, принимая в крепкие объятья. — теперь ты можешь ответить на мой вопрос?       — да, спасибо, — прошептал он, еле сдерживая радость. — мне так легко, будто с меня сняли этот непомерный груз, который тянул меня вниз. я так боялся, Аластор, я думал, что уже никогда.. — его голос задрожал. — никогда не смогу с ним поговорить. могу я увидеть его хотя бы на пару секунд? мне очень нужно.       — я думаю, ты можешь попробовать. но перед этим стоит переговорить с кем-то из братьев, — ответил я, вставая с кровати. я обошел её и протянул ему руку, за которую он тут же ухватился, чтобы встать на ноги. несмотря на то, что моральное облегчение пришло к нему, физически он был еще слаб: тело качнуло в сторону, плечи сразу же опустились.       — ты не пойдешь со мной?       — имею ли я право? — этот вопрос смутил Люцифера, судя по выражению легкого недоумения на его лице. его брови изогнулись.       — ты часть семьи, Аластор. конечно, имеешь, — мы вместе вышли из комнаты, и в коридоре нас встретил обеспокоенный Оззи. при виде брата он улыбнулся и протянул ему свои руки.       — как ты себя чувствуешь, яблочко? — спросил Оззи, сверкая янтарем своих влажных глаз.       — намного лучше. скажи, мы можем увидеть отца? как он? — Оззи быстро закивал головой.       — разумеется, но недолго, потому что он сейчас еще не в своем уме, знаешь, и я бы не хотел, чтобы вы оба беспокоились, — он взял Люцифера под руку, и втроем мы направились на противоположный конец коридора. — Люцифер, как ты думаешь... может, нам стоит пригласить Лилит? я думаю, тебе не помешает её поддержка. она звонила пару раз, интересовалась твоим самочувствием...       — я думаю, не стоит беспокоить её, — резко ответил он, тем самым смутив Оззи. мы подошли к комнате Морнингстара старшего, и я инстинктивно остановился, после чего рука Люцифера потянула меня вперед.       в комнате расплывалась сумеречная синева, и лишь слабое свечение прикроватной лампы удерживало свет в пространстве. каждая деталь комнаты растекалась по стене в виде черных дрожащих теней. на удивление, она была довольно-таки скромно обустроена: небольшая дубовая кровать без балдахина, пара резных тумб и изогнутый стул со спинкой, обтянутой тканью с цветочным принтом. никаких картин и фотографий, платяных шкафов и стеллажей с книгами, комодов, переполненных различными статуэтками и сувенирами, — ничего из того, что я представлял, не было.       лишь мрачная пустота со сквозящим внутри нее чувством одиночества и отрешения. Морнингстар старший окружил весь дом тихой роскошью, лишив свою комнату подобных излишеств и сохранив лишь самое необходимое. мой взгляд зацепился за небольшой деревянный крест, висящий над его кроватью. инородно в комнате смотрелись различные медицинские устройства, привезенные для поддержания жизнедеятельности медиа-магната, — все-таки, хорошо быть сказочно богатым. белые громадины ярким пятном выделялись на фоне темных цветовых решений спальни.       отпустив локоть Люцифера, Оззи подошел к медицинскому работнику и начал закидывать его вопросами, ответы на которые, я уверен, уже неоднократно прозвучали за этот день. вкрадчивым голосом и легкими движениями он вывел его из комнаты, оставив нас наедине со спящим отцом семейства. Люцифер остановился у входа, когда дверь за нами с тихим стуком закрылась. его взгляд скользнул сперва по кресту, заставив его быстро перекреститься, а после остановился на отце, который находился на расстоянии от нас, в смиренном сне болезни. тихо выдохнув, мой друг расправил плечи и медленно пошел, волоча свои непослушные ноги.       Люцифер шел так, будто в конце комнаты его ждала плаха, на которую ему нужно взойти, и тогда сверкающий блеском остроты топор просвистит над его головой, отсекая её от шеи. ему было страшно — я почувствовал его страх, приняв часть этого ощущения, которое стадом мурашек пронеслось у меня по спине. я шел позади него, снова держа дистанцию. когда он приблизился к постели, его туловище немного нагнулось, и я увидел то, как вкрадчиво и восхищенно он смотрел на своего отца. его голубые глаза сверкали под светом лампы. тонкие костлявые пальцы неуверенно потянулись к лицу лежащего Морнингстара старшего и остановились в паре сантиметров, будто какой-то барьер встал на их пути.       резким движением Люцифер обхватил рукой собственный подбородок, прикрыв свои губы, и вновь выпрямился. на его лице была строгая безмятежность. впервые я увидел, как он смотрит на кого-то сверху-вниз, и в его взгляде перемешалось волнение и равнодушие, неприязнь и глубокая привязанность. что-то странное горело в нем яркими язычками пламени, танцуя в голубизне радужной оболочки его глаз. Люцифер выжидал чего-то, будто охотник, наблюдающий издалека и держащий ружье наготове. глаза Морнингстара старшего медленно распахнулись.       — Михаил? — хриплым голосом спросил он, и Люцифер нахмурился, приоткрыв рот. его губа задрожала.       — нет, отец, это я.. Люцифер, твой сын, — шепотом проговорил он, наклоняясь к нему. теперь он смотрел на отца с ужасом.       — мой мальчик... — с придыханием и теплотой в голосе, сказал Морнингстар старший. — мой первенец...       — Аластор, он не узнает меня? — обернувшись, спросил он, и я замешкался. Морнингстар старший глядел с нежностью, и этот взгляд пронизывал Люцифера, тонкими иглами проходя сквозь него и задевая за живое. этот взгляд.. судя по выражению его лица, он видел подобное впервые. и горечь от осознания того факта, что вся нежность, отражаемая в этих серых замутненных глазах, предназначена не ему, быстро расползалась внутри него. он будто почувствовал себя вором.       — нам стоит уйти, — шепотом проговорил я, стараясь не смотреть на медиа-магната. моя рука потянулась к опущенному плечу Люцифера, но он оттолкнул ее.       — отец, — с надеждой прошептал он, опускаясь на колени. — я...       — ты? — его взгляд переменился, ожесточившись и огрубев. — ничтожество... позор семьи...       Люцифер встал на ноги, отпрянув от постели отца. он быстро мотал головой, не желая принимать то, что говорил бредящий Морнингстар старший, из которого сыпались различные оскорбления и обвинения. Люцифер тяжело дышал, приоткрыв рот. его темные брови изогнулись, пока глаза шустро перебегали от лика отца ко мне и обратно. я обхватил его за плечи в попытке вывести из комнаты, и его тело повиновалось. вовремя вошел Оззи вместе с врачом, с недоумением оглядев нас — взволнованных и напуганных. старший брат подлетел к Люциферу, ощупывая руками его лицо и стараясь обратить взгляд его беспокойных глаз на себя.       — Люцифер, он не в себе, но всё будет хорошо, послушай меня, — быстро говорил Оззи, пока его брат пытался взять себя в руки. — что бы он ни говорил сейчас, не воспринимай всерьез, ты слышишь?       — да-да, я понимаю, — я почувствовал фальшь в его голосе. Люцифер услышал то, что так долго вертелось у него в голове. и факт того, что эти слова были сказаны в бреду, нисколько не меняли ситуацию в его восприятии, ведь он столкнулся лицом к лицу со своим главным страхом...

______________________

      ту ночь я провел в доме матери. стены и обстановка родного дома утешили меня, завлекая в приятную атмосферу уюта и теплых воспоминаний. поздним вечером мы с мамой вместе готовили на кухне и говорили обо всем на свете, избегая тем, связанных с Морнингстарами, поскольку чувствовали, насколько ноющей болью отражается внутри эта странная взаимосвязь.       за годы работы в особняке медиа-магната моя мать успела привязаться к этому семейству, особенно учитывая тот факт, что её единственный сын водил тесную дружбу с младшим сыном её работодателя. как я и говорил ранее, сам Люцифер успел стать ей ближе, чем просто друг её сына: он был вхож в нашу небольшую семью, стал полноправным её членом, вторым ребенком для нее. в то же время мой друг с огромной теплотой, уважением и искренней любовью относился к моей матери. возможно, она заменяла ему женскую фигуру в его семье, которая была лишена подобной привилегии.       между ними возникла теплая привязанность, согревающая мое сердце, которое выступало в качестве наблюдателя. я помню, как часто мама наставляла меня "не обижать Люцифера", что всегда забавило меня. Люцифер же, в свою очередь, каждый раз, когда приезжал домой на выходные, заходил на чай к моей матери, часами выслушивая её рассказы и делясь подробностями из нашей жизни. он бывал у нее даже чаще, чем я, неизменно приходя с милейшими цветочными композициями, коробками её любимых сладостей и пачками кофе. иногда мне казалось, что если бы нас поставили против друг друга в викторине по лучшему знанию о моей маме, то Люцифер одержал бы оглушительную победу надо мной.       на следующее утро я вновь отправился в особняк. в дверях я столкнулся с Рафаилом, который мирно шел с чашечкой кофе и журналом в руках, и он смерил меня удивленным взглядом. я сухо поприветствовал его и направился на второй этаж, затылком чувствуя его взгляд на себе. возможно, его удивляло то, с какой непринужденностью я расхаживал в их доме, но мне было плевать на его чувства в этот момент. по пути в комнату Люцифера я слышал музыку, доносимую из его спальни: это была композиция Вагнера "полет Валькирий". постучав в дверь, я медленно распахнул её, и меня встретила музыка и четыре пары глаз.       — Аластор! — в голосе Михаила звучала радость. он тут же двинулся мне навстречу, распахивая свои длинные руки для объятий.       я был счастлив вновь встретить его, даже несмотря на то, что повод у этой встречи был не из лучших. но в тот момент мне казалось, что появление Михаила сможет вернуть этому дому былой свет и спокойствие, отогнав мрачность и страх перед холодом возможной смерти и тяжелой болезни. где бы он ни появлялся, за ним следовала аура облегчения.       — я рад тебя видеть, — улыбаясь, проговорил я, и Михаил похлопал меня по спине. — я прервал вашу беседу?       Оззи ухмыльнулся, отворачиваясь в сторону окна, пока Люцифер с легкой улыбкой на своем по-прежнему болезненно-бледном лице смотрел на меня. Уриил потупил взор, потирая указательный палец левой руки.       — нет, мы вполне можем продолжить, — ответил Михаил, и Оззи снова ухмыльнулся. — меня вводили в курс дела относительно состояния отца и.. возникших внутри семьи настроений.       — поэтому ты пришел вполне вовремя, Бэмби, — весело пропел Оззи, протягивая мне руку, которую я нехотя пожал. — что ж, ты в любом случае узнаешь от этих двоих, — Люцифер и Михаил переглянулись, — хотя в лояльности Уриила я уже немного сомневаюсь... в общем, наши братья меня крайне разочаровали.       — конкретнее, Оззи, не увиливай и не драматизируй, — нетерпеливо проговорил Уриил.       — как бы сказать помягче... кое-кто начал примерять на себя роль владельца компании. не успел отец даже на полметра войти в могилу, как среди его сыновей начал разгораться конфликт. это печально, безусловно, но я думаю, что нам стоит обсудить план действий или что-то подобное, ведь мы не успели подготовиться к тому, что сейчас происходит.       — Гавриил? Рафаил? кто из них? — строго спросил Михаил, и Оззи кивнул, поджав нижнюю губу. — двойняшки тоже? — речь о Иофииле и Сараэле, которые на самом деле не были двойняшками, так их звали братья за внешнюю схожесть и привязанность друг к другу.       — нет, двойняшки тут не при чем. речь про этих двух. они пытались втянуть в эту авантюру и меня, и знаешь, их речи звучат так сладко, будто они уже завтра возьмут всё под свой контроль, — сказал Оззи, и Михаил глубоко вздохнул. я посмотрел на Люцифера, который абсолютно равнодушно разглядывал открывающийся за окном пейзаж.       — но ведь ваши доли в компании равны. каковы их шансы, если вы сможете собрать вокруг себя акционеров, которые проголосуют против их кандидатур? сколько вам нужно человек для этого?       — не забывай, что и у тебя есть право голоса, брат, как и у Люцифера. поэтому я и собрал вас здесь. у Рафаила хорошая репутация, но даже с ней он вряд ли соберет больше половины голосов. к тому же, если я проголосую против, за мной подтянется часть акционеров, с которыми у меня налажены тесные связи. про Гавриила я вообще молчу: за него и половина не проголосует, потому что он злобный тиран. но в любом случае у нас должна быть какая-то альтернатива, которая будет смотреться выгоднее того, что предложат они.       — постой, Оззи, о какой альтернативе может идти речь, если отец идет на поправку?       — Михаил... он не в себе, — раздался голос Люцифера, заставивший нас обратить на него свои взгляды. — на полное восстановление уйдут месяцы. я знаю, тебе не нравится этот разговор, мне он тоже не приносит ни капли удовольствия, но мы должны защитить отца от возможного предательства.       — сколько у нас есть времени? — потирая лоб, спросил Михаил.       — максимум пара дней. мы стараемся сдержать натиск новостей о его болезни, но слухи распространяются намного быстрее, и люди уже начали задавать вопросы. только за сегодняшнее утро мне позвонили десять раз с расспросами о нем. представь, если эти двое уже начали вести переговоры за нашими спинами. в конце концов, чем дольше мы медлим, тем выигрышнее смотрится их позиция. только представь заголовки газет: "старшие дети Морнингстара, волнующиеся за здоровье своего отца, решили взять управление компанией в свои руки, пока остальные члены семьи грызутся за наследство", — Оззи замолчал под треск пластинки, проигравшей целиком всю композицию Рихарда Вагнера. возможно вы, уважаемые слушатели, сейчас не поняли, о чем говорили братья еще довольно-таки продолжительное время. что ж, давайте я всё разжую для вас.       львиная доля богатства семейства Морнингстар базируется на мощностях "Стар инкорпорейтед" — медиа-компании, отвечающей за местные (и не только) радио- и телевещания, а также печатную продукцию в виде газет и журналов. СМИ контролировались с подачи Морнингстара старшего на протяжении многих десятилетий, следуя заданному курсу. и в подобных компаниях за судьбоносные решения всегда отвечал совет акционеров, состоящий из ключевых инвесторов, владеющих хотя бы маломальским пакетом акций. несмотря на то, что Морнингстар старший, по сути, был отцом основателем собственной компании, он не имел абсолютной власти: да, он владел контрольным пакетом акций (если учесть доли его лояльных сыновей) и был генеральным директором компании, однако совет всегда мог сместить его с должности, не отобрав при этом право участвовать в голосовании.       и в подобных игрищах каждый член совета акционеров следовал, в первую очередь, своему желанию загрести как можно больше ресурсов. если генеральный директор не справляется с обязанностями (а понять это можно по ниспадающим ценам на акции), вводит компанию в убытки и репутационные риски, то совет в праве устроить голосование, определяющее судьбу вакантной должности. и если учесть тот факт, что Морнингстар старший в силу своей болезни не имел возможности ни проголосовать, ни выполнять обязанности генерального директора, то все бразды правления оставались, по сути, без своего хозяина. Гавриил и Рафаил задумали вполне логичную вещь, пусть и попахивающую бунтом, но не знаю, насколько они учитывали возможность скорого возвращения отца и давления на совет с его стороны. тем не менее у остальных братьев встал вопрос: кого они могут предложить в качестве временно исполняющего обязанности генерального директора компании?       — Оззи, ты лучший вариант. ты много лет провел вместе с отцом, участвуя во всех его делах. никто из нас не способен взять на себя эту роль. к тому же совет тебе благоволит, — высказался Уриил.       — ха, отличная мысль, братец, я буду рад первым попасть под раздачу отца, когда он вернется, — смеясь, ответил Оззи. — это даже звучит абсурдно! я не пойду на это.       — он прав, Оззи. только ты справишься: двойняшки не заинтересованы в деле, Уриила не примут акционеры, а мы с Михаилом не участвуем в жизни компании. да и к тому же... — Люцифер замялся. — отец не будет так сильно зол, если это будешь именно ты.       они проспорили еще час, убеждая Оззи в том, что он — единственный, кто способен вытянуть все неудобные вопросы и не подставить под удар предприятие, которое было делом всей жизни Морнингстара старшего. и под натиском их аргументов темноволосый парень сдался: он удалился, чтобы переговорить с пиар-менеджером и юристом насчет возможного пресс-релиза и скорого созыва совета акционеров. следом за ним ушел Уриил, не посвящая нас в причину своего ухода. Михаил же какое-то время побеседовал со мной и Люцифером, отвечая на наши вопросы о его жене Виттории и их дочери, а после удалился, чтобы навестить отца.       я заметил, как нервно пульсировала жилка на его виске, как неуверенно он двигался, старательно оттягивая момент своего вынужденного ухода. когда дверь за ним закрылась, в комнате отчетливее стал слышен треск проигрывателя, который уже больше часа прокручивал пластинку, издавая убаюкивающее шипение.       — я думаю, после всего того, что я услышал в этой комнате, Оззи должен меня пристрелить прямо на пороге вашего дома, когда я попытаюсь уйти, — пошутил я, и Люцифер сдержанно улыбнулся, направляясь в сторону проигрывателя.       ловким движением руки он подцепил черный пластиковый круг и вложил его в конверт. после этого он взял другой картонный конверт с черно-белой фотографией Нины Симон, аккуратно достал пластинку и установил её на проигрыватель. большим и указательным пальцами, с розоватыми костяшками, он ухватился за металлический тонарм и направил его на черный блестящий винил, плавно опуская иглу в самое начало. из колонок затрещала композиция.       — нет ничего, чего тебе не следовало бы знать, Аластор, — ответил он, сосредоточенно настраивая громкость музыки, которая позволила бы нам вести разговор и в то же время наслаждаться фоновыми переливами виртуозного исполнения госпожи Симон.       — как удивительно всё получилось, не так ли? — спросил я, и Люцифер обернулся: кажется, он едва понимал смысл моего вопроса. — вы посвящаете меня в семейные разговоры и события, воспринимаете меня в качестве настолько близкого вам человека... я, честно, никогда и не задумывался о том, какое место я занимаю, и это открытие мне льстит.       — хм, — он выдохнул. — иначе быть не могло. ты часть нашей истории, хочешь ты этого или нет. каждая стена этого дома запомнит твое присутствие, в каждой комнате будут воспоминания, связанные с тобой... это открытие намного приятнее того, что ты выделил. по крайней мере, для меня, — он спешно отвернулся, и лицо его было направлено на одиноко висящую картину. я решил перевести тему.       — как ты думаешь, у вас получится провернуть то, о чем вы договорились? — вполоборота, боковым зрением, он посмотрел на меня, приподняв бровь.       — возможно, но что-то внутри меня сомневается в успешности этой затеи. я верю, что Оззи справится. но примут ли его так, как нам бы хотелось? сложно сказать, ведь я не знаком с внутренней кухней этой компании.       — почему ты не принимаешь в этом участия? мне казалось, что ты планировал присоединиться сразу после колледжа, и мы как-то даже не обсуждали этот момент, — он сцепил руки за своей спиной. его белоснежная рубашка едва слышно зашуршала от резкого движения.       — на самом деле тут нечего обсуждать. отец боится разочароваться, а я боюсь его разочарования, вот и всё. знаешь, он выжидает нужный момент, а мне кажется, что этот момент никогда не наступит, поэтому я не настаиваю.       — но тебя это огорчает? — спросил я.       — огорчает? хм, знаешь, в сложившейся ситуации много разных сторон, и, возможно, одна из них печалит меня больше всего: его недоверие, которое я никак не могу преодолеть. возможно, будь я другим человеком, не таким.. какой я сейчас, он бы смог посмотреть на меня по-другому. но ему всегда было недостаточно того, что я мог предложить, и это.. да, это меня огорчает.

______________________

      всю неделю мы крутились вокруг одного и того же взвинченного состояния, на мгновение давая себе право расслабиться и прийти в себя. сославшись на семейные обстоятельства, мы с Люцифером совсем отбились от учебного распорядка, пропуская все занятия и стараясь не вспоминать о том, что нас ждет по возвращению в университет. это время мы проводили в беседах друг с другом, прослушивании одних и тех же пластинок, и так заслушанных ранее до дыр, и долгих прогулок на свежем воздухе.       болезнь отца изменила Люцифера: из ранее дышащего трепетом и восхищением ко всему он превратился в сдержанного юношу, который все чаще погружался в раздумья. взгляд его сапфировых глаз больше не горел тем озорным огоньком, так вдохновляющим меня в моменты морального упадка: на всё он смотрел с некоторым пренебрежением и спокойствием, медленно скользя по всему, что предстанет перед его взором. даже на меня он смотрел теперь по-другому, что нередко заставляло меня грустить: мы уже проходили через подобное отдаление, и я не хотел, чтобы это снова происходило, потому что второго раза наша дружба точно не переживет. не знаю, почему я так стойко был в этом уверен. эта перемена, в свою очередь, разжигала во мне желание открыться ему, как я и планировал ранее. и теперь я начал искать подходящий для этого момент.       в течение недели состояние Морнингстара старшего потихоньку стабилизировалось, и он сначала узнал каждого из своих сыновей (даже меня), а после имел силы вести получасовые диалоги с домочадцами. да, если его утомить, в нем снова просыпались странные темы для разговора и отклонения в привычном для него поведении, но картина его выздоровления выглядела многообещающе. однажды он даже пригласил меня на небольшой разговор и поблагодарил за участие. видя его знакомую полуулыбку и добрые глаза, я почувствовал облегчение.       предприятие Оззи и его группы поддержки в лице Михаила, Уриила и Люцифера увенчалось успехом и даже получило одобрение отца (конечно, в привычной для него манере — сперва оскорбить, потом поблагодарить). во всей этой ситуации Оззи проявил себя со всей доступной для него серьезностью: самый шустрый и живой человек в семействе, он аккумулировал общий дух и старался поддерживать атмосферу в доме, устраняя зачатки возможных конфликтов. с появлением Михаила в доме Оззи получил дополнительную поддержку, ведь старший брат умело пользовался тем авторитетом, который он имел перед своими единокровными братьями.       после того, как окончилось голосование совета акционеров, Гавриил и Рафаил спешно покинули особняк, сославшись на выздоровление отца и рабочие дела, не терпящие задержек в исполнении. с победной ухмылкой Оззи выпроваживал их из дома: его разочарование сломало розовые очки, через которые он всю жизнь смотрел на своих родственников, — темноволосый парень старался не видеть подлости и чернеющей гнили в своих близких, относясь к каждому с той любовью и признательностью, на которую он только был способен, пусть и зачастую не получал взамен ничего. из этой ситуации он тоже многое вынес для себя, но главное открытие, прежде всего, для меня состояло в том, что я сумел уменьшить его подозрительность и недоверие ко мне: он стал сдержаннее и дружелюбнее, хоть и не всегда мог сдержать свои яркие эмоциональные реакции на любое мое действие или язвительные шутки в мой адрес. но мы были взаимно благодарны друг другу: Оззи — за то, что я был на их стороне, был с Люцифером в такой ужасный момент; я — за то, что он смог мне довериться. это льстило, признаю. заставить своего недоброжелателя перемениться в лучшую сторону — крайне приятно.       но Оззи не был бы собой, если бы не продолжил периодически докучать нам своей слежкой и присутствием: видя во мне угрозу, он всячески старался взять ситуацию под контроль. его глубокая привязанность к Люциферу заставляла его наседать на нас. словно надзиратель, он следовал где-то вдалеке, стараясь вовремя предотвратить нечто ужасное, что, по его мнению, я или Люцифер могли сотворить друг с другом. я слабо представлял, что в его понимании было "ужасным", но не раздражался от того, что он был нашей нянечкой, пусть и с обретением новой должности времени на постоянный контроль у него было всё меньше и меньше. однако хитрый Оззи всегда имел запасной план: всю неделю он заискивающе спрашивал у Люцифера разрешения пригласить Лилит, думая, что ее присутствие точно поможет отвести от беды его любимого брата, но Люцифер молчал. он не соглашался, в то же время и не отказывался: мой друг не понимал, хочет ли он её присутствия и поддержки или нет? и это колебание так же приводило меня в печаль.       на седьмой день нашего погружения в темные времена и выхода на свет произошло то, чего я так долго и старательно выжидал. я помню, в тот день на улицах нашего города стояла прекрасная погода: игривое весеннее солнце посылало тепло на землю, благоухающую цветением жизни, пока ласковый ветерок мягко трепал взбухшие почки на тонких коричневых веточках. мы лежали на кровати в комнате Люцифера, пока он читал пьесу Теннеси Уильямса с символичным названием "Орфей спускается в ад", а я перелистывал газетные листы со смазанной типографской краской.       я поймал себя на мысли, что слишком надолго отвлекся от чтива, рассматривая сосредоточенное лицо Люцифера, чей взгляд медленно скользил по отпечатанным черным буквам сплошного текста. издалека на меня давила картина, смотря украдкой и активно намекая на то, что момент настал, ведь вокруг нас было слишком много знаков, легко считываемых и способных завести на тропу диалога. и я решил пойти на небольшую хитрость: что если завуалировать собственное признание в сбитые символы и пространные рассуждения? возможно, я не получу нужного результата, если буду говорить загадками, но разве не этого так желало мое сердце? разве не хотел я, чтобы он догадался и нашел ответ на дне моих восхищенных глаз?       — увлекательное чтиво? — осторожно начал я, стараясь захватить его внимание. Люцифер тут же отложил книгу в сторону, и его рука упала в пару сантиметрах от моей открытой ладони.       — вычурно, я бы сказал, в хорошем смысле, — ответил он, чуть наклонив голову в мою сторону.       — я давно хотел спросить тебя: как ты думаешь... могла ли Эвридика сомневаться в своих чувствах к Орфею? — начало положено. я верю, Аластор, что ты сможешь.       — Эвридика? конечно, нет. они же любили друг друга. это исключено.       — я про мертвую Эвридику. когда Орфей выводил её из царства мертвых, могла ли она сомневаться в том, что это было правильным решением? и могло ли это сомнение передаться Орфею, решившему обернуться? я помню, как ты сказал, что так было бы лучше для всех, но чего они оба, в конце концов, желали друг для друга?       — ты знаешь, когда её коснулась смерть, она перестала быть той Эвридикой, которую когда-то любил Орфей... — он понял меня, я чувствовал это! Люцифер подыгрывает мне, я чувствую, внутри меня ярким пламенем разливается нежный трепет, и он видит, как волнение отражается в моем внешнем проявлении. он слышит перемену моего голоса и, благодаря собственной перемене, видит всё в ярком свете. Люцифер продолжил, изредка поглядывая на меня с чувством вины: — Орфей её любил. и при жизни, и после смерти... но его поступок, его желание было выше их любви, потому что... это был чистый эгоизм, хранимый в желании обладать человеком, чья воля ему неподвластна. к тому же, как я говорил, она успела поменяться: что-то незнакомое появилось в ней, что-то, что так разбивало сердце Орфея. то ли недоверие, то ли холод смерти. и тогда он выбрал самое лучшее решение для себя: оставить воспоминания, отказаться от претензий на любовь... отречься от этой части себя, сохранив в своей душе лишь мягкий трепет и стараясь похоронить те чувства, которые он питал к ней. это выбор поэта, по-настоящему влюбленного в кого-либо: создай в своей голове тот мир, в котором любовь жива и непорочна, и это будет утешением на всю оставшуюся жизнь.       он отвел взгляд, успевший обрести оттенок печали и тоски, и глубоко вздохнул. моя ладонь горела от желания прикоснуться, которое я так отчаянно пытался сдержать. мне хотелось продолжить действовать осторожно, точными вопросами выпытывая ту толику информации, в котором так нуждалось мое изголодавшееся сердце.       — но что насчет Эвридики? что насчет её чувств и сомнений?       — а как бы ты ответил на вопрос о том, какие сомнения могли захватить её сердце? — с надеждой глядя на меня, спросил Люцифер.       — признаться честно, я долго об этом думал и понял лишь то, что в тот момент, когда Орфей протянул ей свою руку и открыл свое сердце, вопрошая и взывая к ответу, Эвридика сомневалась в том, насколько она достойна его любви... насколько правдиво его чувство к ней. ты ведь сказал, что она переменилась, но неужели Орфей не успел перемениться за это время? горечь разлуки и расстояние, не измеряемое в километрах и милях, протянулось черной пеленой над ним, и он стал совершенно иным в её глазах. и разве мог он.. так отчаянно желать ее любви? разве мог он видеть в ней, что познала смерть, ту, что однажды его пленила? разве она, прошедшая через ад низменности и страданий, могла быть достойна его любви?       — по-твоему, она не хотела, чтобы он оборачивался? — переспросил он, нахмурив брови. его рука в паре сантиметров от моей, и это осознание рвало мне душу. мои мысли путались друг с другом, нашептывая команды, от которых я старательно пытался отмахнуться.       — навряд ли она до конца понимала, чего хотела в тот момент. но если бы боги дали Орфею и Эвридике второй шанс, то она бы прочнее держала его холодную ладонь, — мой палец коснулся его кожи, и его рука немного дернулась. — но чего бы хотел Орфей, будь у него второй шанс? Люцифер, ты ведь понимаешь, о чем я спрашиваю?       я резким движением перевернулся, уперевшись коленом в кровать, и наши лица остановились напротив друг друга в дразнящем расстоянии. я пристально смотрел на него, изредка моргая, и видел, как розовели его бледные щеки. моя рука нежно обхватила его лицо, и я боялся, что он отпрянет, грубым движением отказав мне в возможности прикоснуться к его коже. но вместо этого он молча смотрел то в мои вопрошающие глаза, то на мои губы. внутри меня колючим комочком перемещались взбудораженные чувства. я ощущал, как натягиваются узелки моих напряженных нервов, как предательски расползается легкая дрожь по телу.       — время... это всё, что я смею просить, — тонкие пальцы обхватили мое запястье. — сможешь ли ты дать мне время, необходимое для того, чтобы вновь быть готовым идти вперед и не оборачиваться?       — но ты ведь не сумел.. похоронить те чувства? ты ведь не смог? — он молча кивнул. — тогда я готов ждать.       я приблизился к нему еще на пару сантиметров, и он прижал меня к себе, завлекая в крепкие объятья, так не похожие на все те, что были раньше. я облегченно выдохнул, дрожа всем телом, когда моя голова осторожно упала на его грудь. мелкие разряды счастья веселящими ударами тока пронеслись внутри меня, пока его тонкие руки сжимали мое тело. ладонь Люцифера скользнула по моему затылку, и я закрыл глаза: насколько приятным может быть ответное касание, когда ваши желания сцепляются воедино, образуя причудливый симбиоз нежности и любви; насколько трепетным может быть момент, когда ты просто довольствуешься возможностью так безмятежно лежать на его вздымающейся груди и вслушиваться в слабый отстук его сердца.       мне не хотелось больше говорить, поскольку я был пленен его ответами. мне не хотелось искать разгадки в его глазах, пока эти руки держали меня подле себя, так близко... я вслушивался в тишину, которая растворяла любое мое переживание, и в груди об ребра билось сильное ощущение опьяняющего счастья. должно быть, мир остановился в этот момент, когда я мог так бесцеремонно обхватывать его спину, будто все его существо принадлежало лишь мне. и в то же время я мог позволить ему исследовать меня, потому что был готов отдать всего себя под власть его нежных рук и светлого взора. я не мог успокоить бешеное биение собственного сердца, не мог выправить сбитое дыхание. мне не было стыдно за то, что я позволил себе слабину: так открыто показать все потаенные чувства внутри меня, преподнести ему на блюдечке всю вымученную любовь, надеясь на его милосердие. Люцифер просил времени, и мне было неважно в тот момент, сколько может продлиться мое ожидание, потому что тогда мне казалось, что жизнь вновь приобретает цвета и краски, пятнами расползаясь в поле моего зрения. но я ошибался. как всегда.

______________________

      вы никогда не задумывались о том, какие порой жестокие шутки и испытания преподносит судьба? казалось, когда ты находишься на пике своего счастья, ты готов свернуть горы, и внутри тебя теплится ощущение, что тебе подвластно само время, но где-то за углом тебя ждет смачная пощечина, после которой придется вновь искать силы, чтобы встать на ноги.       на следующий день, когда я прибыл в особняк, что-то во мне скулило и изнывало: странное предчувствие предупреждало меня о том, что слишком рано я решил стать счастливым. оно напоминало мне о том, что за всё нужно заплатить свою цену. но неужели того испытания временем и разлукой, через которое мы прошли, не хватило, чтобы окупить хотя бы пару месяцев тихого счастья и нежной радости? конечно, нет. судьба решила переиграть карты, вытаскивая самые ужасные комбинации из всех возможных.       итак, когда я прошел через темный коридор и вошел в гостиную, меня встретил обеспокоенный Люцифер. не подавая виду, я поздоровался со всеми присутствующими, которые почему-то не находили себе места, и с недоумением посмотрел на Люцифера, стыдливо прячущего глаза. долго томиться вопросами мне не пришлось, потому что следом за мной вошел Оззи, ведущий под руку Лилит. нет, я не испытывал злобы. мне, наоборот, было до жути стыдно перед ней, потому что мне казалось, что на обломках ее личного счастья я пытался построить собственное. и мне искренне не хотелось причинять ей всякую боль. но в тот момент ее присутствие было для меня вестником надвигающейся грозы.       Оззи, смущенно улыбаясь, усадил не менее смущенную Лилит рядом с Михаилом и что-то шепнул на ухо Люциферу, чье лицо тут же омрачилось. я молча наблюдал за его движениями, остановившись неподалеку от двери. он прошел мимо меня, стараясь не смотреть в мою сторону, и тогда Оззи проявил большее дружелюбие и радушие, чем покинувший комнату Люцифер. как я понял, отец хотел поговорить с ним, что совсем не сулило ему ничего хорошего, судя по выражению его лица. о чем же они говорили в тот день?

______________________

      когда Люцифер осторожно вошел в комнату, сжав за спиной руки в кулак, отец медленно прохаживался по кругу. сгорбленный и похудевший, он старательно передвигал ногами, производя огромное усилие над собой. при виде сына Морнингстар старший остановился, встав спиной к нему, и когда Люцифер попытался подойти поближе, он вытянул правую руку, тем самым отдал ему приказ не покидать того места, на котором стоял его последний ребенок. медиа-магнат громко выдохнул, пока Люцифер с недоверием оглядывал его поникшую фигуру. он чувствовал, что сейчас придется защищаться.       — почему ты скрывал её от меня? — спокойным голосом спросил Морнингстар старший, и Люцифер вновь дернулся в попытке сделать шаг, из-за чего медиа-магнат вновь выставил руку, заставляя того отступить.       — отец, я не хотел, чтобы это произошло именно так, — извиняюще ответил Люцифер и сцепил руки за своей спиной.       — а как ты хотел, Люцифер? она прекрасная девушка, к тому же из хорошей семьи. я впечатлен твоим выбором, — с ноткой гордости проговорил Морнингстар старший и обернулся. на его лице была слабая ухмылка подрагивающих губ.       — всё не так просто, как кажется, — неуверенность отразилась в произносимых словах Люцифера.       — ты должен жениться на ней, сын мой, — лицо светловолосого юноши перекосило от неожиданности. он понимал, чем может закончиться этот диалог, и внутри него забурлило раздражение, которое он так отчаянно старался обуздать.       — нет, я не могу, — быстро пролепетал он, и медиа-магнат сделал два неуклюжих шага в его сторону. его морщинистое лицо снова стало строгим и отчужденным, и серые глаза со всем своим холодом и пренебрежением рассматривали краснеющее лицо напротив.       — что значит "не могу"? ты должен, Люцифер. ты обязан это сделать, слышишь? мне плевать, что ты думаешь на этот счет.       — но я не стану этого делать, отец, — твердость его голоса поразила медиа-магната, который тут же ухмыльнулся.       — рядом с тобой должна быть такая женщина, которая сможет сделать из тебя достойного человека! и Лилит идеально подходит на эту роль. если ты хочешь стать сильнее и добиться хотя бы чего-то стоящего, ты должен пойти на этот шаг.       — тогда почему ты сам ни разу не женился? — в ответ на этот вопрос Морнингстар старший угрюмо рассмеялся.       — а ты не сравнивай меня с собой. когда я был в твоем возрасте, я проходил через такие препятствия, которые тебе даже не снились в самом страшном кошмаре. я делал всё, чтобы закалить свой характер, пока ты сопротивляешься и борешься против моей воли. тебе интересно, почему я ни разу не женился? потому что не было на свете женщины, способной дать мне ту силу, в которой я нуждался, ведь я добился всего сам. ты глупый юнец, считающий, что в этом мире можно обойтись без грубости и расчета. сам факт того, что ты можешь позволить себе так думать, это полностью моя заслуга, ведь я бросил всё, чтобы обезопасить каждого из вас. и это было моей главной ошибкой.       — а как же мать Оззи?! неужели она не была достойной? — злоба настолько вскипела в Люцифере, что он решился на провокации.       — не смей… ты не имеешь никакого морального права упоминать её, — сорвавшись на крик, ответил Морнингстар старший, и Люцифер лишь ухмыльнулся.       — хорошо, но скажи мне, отец, кем для тебя были все те женщины, подарившие тебе детей? почему мы ничего не помним о них? почему я не знаю, кто моя мать?! ты всю жизнь попрекаешь меня тем, что ты многое сделал для моего благополучия, но ты лишил меня того, в чем я нуждался. ты лишил меня полноценной семьи, где хотя бы одному родителю не будет плевать на то, что я чувствую! где хоть кто-то сможет подарить мне любовь, в которой я так отчаянно нуждаюсь! и я за это должен благодарить тебя, отец?! скажи мне, ответь мне честно, кем она была?       — твоя мать, — злобная улыбка перекосила его лицо. — она была способна дать тебе любовь только за звонкую монету, если тебе интересно. я давал тебе всё, что необходимо, но тебе всегда было мало. и ты смеешь обвинять меня в чем-то? благодаря мне, ты живешь в роскоши, не зная проблем. пока все вокруг тебя бьют головы в попытках выжить, пока такие же молодые парни, как ты, пачками погибают на полях сражений, защищая свой дом и покой близких, ты смеешь что-то требовать от меня? никто из твоих братьев не требует от меня ничего сверх того, что я могу им дать, но лишь ты вечно недоволен, вечно голоден и жаден до внимания. твоя гордыня погубит тебя, если ты не одумаешься! бесцельно прожигаешь свои лучшие годы, пока люди гибнут за идею и идеалы.       — если тебе так не нравится, как я живу, так давай я завтра же отправлюсь на войну? отдам свою жизнь за идеи, которые ты продвигаешь? я готов к этому.       — даже это не поможет тебе стать сильнее. ты едва ли отдаешь отчет в том, чего ты хочешь на самом деле.       — что ж, посмотрим, — он лучезарно улыбнулся своему отцу и медленно поклонился, с издевкой и разочарованием глядя на него. Морнингстар с нескрываемым презрением следил за каждым его движением, и тогда, оказавшись перед выходом, Люцифер окинул его печальным взглядом, полным сожаления и скорби. дубовая дверь с громким хлопком закрылась за ним, что было слышно даже в гостиной.       я вышел в коридор, чтобы встретить его, но он стремительно спустился по лестнице и сразу же направился к выходу, не обращая внимания ни на меня, ни на Михаила, вышедшего вместе со мной. в тот день он записался добровольцем…

радиоэфир завершился песней Mr. Bojangels Нины Симон