экстра. письмо к отцу

             "Отец, мне стыдно это писать, но я знаю, что ты никогда меня не любил. в прошлом меня терзали сомнения, словно изголодавшийся зверек, разгрызали мою плоть, но теперь я твердо в этом уверен. на протяжении многих лет, полных беззвучной серости и непонятной для меня тоски, я пытался найти ответ на поставленный внутри меня вопрос, старался угодить тебе и твоей безукоризненности, однако я пришел к выводу, что моя борьба бессмысленна и бесконечна: ты никогда меня не полюбишь. домочадцы пересказывали мне историю о том, как я появился в твоем доме, и кто-то, я помню точно, сказал: "это было странное недоразумение" — и ведь этим словом ты мог вполне охарактеризовать мое существо, Отец. кем я был в твоих серых глазах, в твоем безучастном взгляде сверху-вниз? недоразумением, ничтожеством с твоими чертами лица и фамилией. я всегда — нерадивый сын в твоих глазах, не желанный и не признанный, обуза и моральная калека. как больно писать об этом, при этом осознавая правдивость моих догадок. как сложно смотреть правде в глаза — честно и открыто, без страха и удушающего стыда. однако я каждый день стараюсь преодолеть всё то, что сильными ударами невидимого молота разбивает меня на части, принять то, что происходит снаружи и внутри, и ты ведь никогда не узнаешь о том, как честно я боролся.       Отец, я ведь отчаянно тебя люблю. в далеком детстве я не всегда мог понять, почему ты злишься, краснея и повышая свой и без того громкий голос. твое лицо всегда отражало спектр эмоций, мне незнакомых, пугающих и вгоняющих в ступор, и тогда я брал всю вину на себя: абсолютно любое мое осторожное действие или бездействие, тихое слово или молчание — всё это выводило тебя из собственного равновесия, к которому ты привык. ты — такой большой и непоколебимый — мог потерять контроль из-за меня — такого маленького и ничтожного. значило ли это то, что я имел над тобой какую-то власть? или что нас связывало нечто большее, чем просто слова "Отец и сын"? почему, в конце концов, ты был так недоволен всем, что хоть как-то могло быть связано со мной? должно быть, ты понимал, как сильно я боялся тебя, Отец. я жил с этим всю жизнь. и вот сейчас, с толикой стыда и обиды, я пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочитаешь. в человеческом механизме души всегда заложены странные привязанности, основанные на эмоциях и чувствах, и я всегда тебя боялся и любил. я был заложником этих чувств. и сейчас я люблю тебя, до последнего приглушенного вдоха, даже если ты не можешь сделать того же. я не требую, Отец, я предлагаю: я могу разделить собственное чувство на две равные части и поделиться с тобой, вложив в раскрытую ладонь, — только попроси меня. о, Отец, умоляю, попроси меня, только попроси! скажи мне хотя бы одно слово, до боли незнакомое, посмотри на меня так, как никогда ранее не смотрел... обними меня, как собственное дитя, прижми к себе и проведи по волосам своей тяжелой рукой, как в те моменты, когда я болел. Отец, просто будь со мной, просто живи со мной и не исчезай, пожалуйста. не исчезай каждый раз, когда я так отчаянно взываю к тебе и прошу — останься! дай мне слово, дай мне прикосновение отцовской руки, вдохни в меня веру в то, что моя жизнь не бесцельна, что я не безнадежен, не бесполезен. лишь дай мне знак — я отдам тебе всё. но я знаю, что этого не произойдет, потому что ты никогда меня не любил.       на протяжении всех лет, с момента, когда я научился мыслить и видеть этот блеклый мир вокруг себя, меня мучают вопросы, связанные с тобой. Отец, скажи мне, зачем я появился? почему ты не отказался от меня тогда, даровав тем самым драгоценную возможность прожить иную жизнь? почему ты не оставил меня умирать где-то там, в холодных местах, откуда ты меня и привел в свой дом? я ведь чувствовал твою горечь от неправильно принятого решения, от того, что время по какой-то неведомой всем причине не поворачивается вспять. должно быть, тобой двигало милосердие, тщеславие, чувство долга. однако мои вопросы к тебе не закончились: скажи мне, молю, почему ты всю жизнь пытался сделать из меня послушного раба, игнорируя всего меня — целиком и полностью? я всегда чувствовал, что что-то внутри меня неисправно, что где-то повреждены шестеренки или вовсе нуждаются в смазывании маслом иных чувств, не вкладываемых в меня с твоей легкой подачи. где-то там слабым стуком билось внутри мое странное сердце. и я понимал, что механизм моей души не подлежит восстановлению, ведь я изначально сломан и разбит. и казалось бы, я мог обвинить в этом тебя, но вместо этого я отчаянно пытаюсь понять тебя, твое мышление и душу, ведь ты не выбирал этого — ты жил так, как привык. однако я все равно стойко бился, сражался уверенно и твердо, держа в руках пылающий меч и не получая ничего взамен — никаких сверкающих наград, никаких золоченных лавров. несмотря ни на что, был готов служить тебе и воле твоей, сидеть послушно в твоих ногах, пока жива во мне надежда. я никогда не просил, но просило мое странное сердце. я молчал отчаянно, но так громко говорили мои вопрошающие глаза. я по-прежнему не могу справиться со всем, что существует отдельной жизнью внутри меня, обнажая все потаенные страхи и посылая ежедневно ночные кошмары, в которых ты умираешь, так и не узнав, как сильно я тебя люблю, как боготворю каждый твой вдох. ты — мое Божество, солнце над головой, украденное темной ночью и спрятанное от моих глаз. но мои молитвы к тебе были беззвучны и пусты. Отец, я так отчаянно хотел заслужить твою любовь. знал бы ты, как истово я молил другого Бога о подобном даре. к сожалению или к счастью, ты не узнаешь, но я даже готов умереть, чтобы получить хотя бы мгновение, в котором ты смог бы меня принять — цельного меня, неправильного меня, осколочного меня... однако, Отец, я знаю, что ты никогда меня не любил.       все годы, что черным колючим облаком проносились мимо, я смотрел на других людей и завидовал их всеобъемлющему счастью: родители дарили им всё то, в чем у меня была острая потребность и нужда, — внимание и нежность, любовь и заботу, даже простое участие... пусть и ничего материального они не имели, в моих глаза они были безмерно богаты — богаче тебя, Отец, и гораздо богаче такого босяка, каким был я. эти вещи, которые я не получал, возведены мной в абсолют. и я так стремился восполнить эту нехватку где-то извне, что лишь усугубляло растущую внутри меня боль. я чувствовал себя изгоем, влачившим за собой жалкие попытки получить желаемое, иметь возможность кончиками пальцев прикоснуться к этому хотя бы на пару секунд, пропустить этот луч через собственную грудь, приняв его благодатный переливающийся свет. возможно, в этом и было мое наказание за идолопоклонничество, ведь я знаю, что ты никогда меня не любил.       порой мне кажется, что я так и не сумел узнать тебя, разорвав эту цепь эмоциональной блокады между нами. ты был незнакомцем для меня, ведь я понятия не имел о том, чем ты, в конце концов, жил и каково было твое далекое детство, кого ты чуточку любил хоть раз за свою жизнь и как часто ты улыбался искренне, а не вымученно-необходимо, — это лишь неведомые темы для меня, повисшие прохладной туманной дымкой между нами. для меня ты был загадочным Божеством, я каюсь, сдерживая обжигающие стыдливые слезы. ты был и останешься им навсегда. в твоей недосягаемости, неприступности и вечном холоде я видел край собственной жизни, крах моего безликого существования. и всё, чего я желал, манило меня настойчиво и жестоко, игриво следуя за каждым неровным шагом. захлебываясь на дне океана моих чувств к тебе, я был полон глупых детских мечтаний — лишь бы подарил ты улыбку своих серых глаз, искреннюю и нежную, дышащую чувствами, и я был бы готов свернуть горы по твоей просьбе, обрушить небеса по твоей просьбе, низвергнуть или возвеличить любое, что попросил бы ты. моя рука на груди — я был готов, Отец, но ты никогда меня не любил.       моя псевдорелигия строилась на тщетных попытках достучаться до небес, на которых покоился мой домашний идол, прикоснуться леденеющими пальцами до твоего сознания и понять твою душу, узнать тебя — самого настоящего, не того тебя, что был рядом и одновременно так далеко, в безмерном количестве километров. но почему так происходило? чем же я заслужил подобное жалкое существование и борьбу за крупицы твоих чувств? в глазах твоих я был немощен и слаб, и ты никогда не понимал, что слабость моя всегда была кривым отражением нелюбви, которой ты меня осыпал, как золотом своих лживых возможностей. то, над чем ты не имел полного контроля и способности к полному искоренению, выводило тебя из себя и быстро перетекало в меня, оставляя яркие пятна. я был чистым холстом, пока не соприкоснулся с тобой, податливой глиной и мрамором, но ты взял меня в свои огромные шершавые руки, и тогда я превратился во Франкенштейна: мазок презрения тут, мазок стыда здесь, тонкая линия наплевательства и явного безразличия — и я твой сын. как странно звучат эти слова, но я твой сын, слышишь ли? я — плоть от плоти твоей, кровь от крови. у меня твои волосы и глаза, твои острые черты лица, россыпь веснушек и мелкие родинки, тонкие пальцы и нос. я — ты, слышишь? возможно, ты не любил меня, потому что я был так похож на тебя внешне, но при этом ни капли не походил характером. я знаю, как отчаянно желал ты создать свою копию, увидеть продолжение себя в ком-то из твоих детей. а разве не ты сделал меня таким? разве не в твоих руках мои черты расплывались, принимая причудливые формы? разве не из-за твоего безразличия я впитал в себя это всё, что ты так сильно презирал? я так долго дрейфовал в открытых водах океана мирового страдания в попытках понять, кого же ты хотел видеть перед собой, о, Отец! какую маску мне надеть, как трансформировать свое жалкое существо — скажи мне, я умоляю! я боролся в попытках найти ответ, я не догадаюсь самостоятельно, пока ты не скажешь это вслух. но ответом мне было лишь молчание, что резким ударом прямо в грудь возвращало меня на землю. ты всегда молчал, потому что никогда меня не любил.       эта внешняя схожесть с тобой дразнит, издевается надо мной, смеется едко и противно, липким шепотом унижает мое естество и намекает на то, что я вечно буду корявой копией, неудавшейся попыткой. я бы изуродовал себя окончательно, чтобы точно избавиться от всего того, что связывало меня с тобой, будь у меня возможность — маломальский шанс на исправление. посмотри на меня, Отец, я прошу, и отведи от беды, пока я не сделал чего-то плохого. скажи, что я не ты, утешь мои подозрения, скрой от назойливого шепота мыслей. скажи мне, что я другой. скажи мне, что я исправен, что я правилен. как глупо я взываю к тебе! я ошибка в твоих глазах. ты говорил, что меня не должно было существовать. ты помнишь свои слова, которые так сильно вцепились в грани моего рассудка? ты сказал об этом в мой день рождения, когда мне только исполнилось девять лет. ты четко произнес то, что я не должен был появиться на свет, дышать одним воздухом с тобой и разделять обрывочные воспоминания. думал ли ты в тот момент, что я могу почувствовать, когда эти слова несдерживаемым потоком вырывались из тебя? эти едкие слова уже одиннадцать лет вертятся в моей голове, каждый день, взмывают волны стыда за то, что я жив и дышу. Отец, ты ведь никогда не говоришь ничего просто так и бесцельно, в попытках ужалить больнее и глубже. что ты хотел вызвать во мне? благодарность за то, что ты пожалел меня? о, Отец, как забавно! но лучше бы ты убил меня своими руками, сжал до хруста костей мою шею, лучше бы ты отказался от меня, отдал матери, которую я даже не знаю. и даже если бы я прожил лишь пару дней или часов после твоего отказа, то это было бы гораздо лучше тех лет, что я провел в неистовой борьбе за то, что мне полагалось. но вот дилемма: полагалось ли мне это по праву моего рождения? разве принято в нашем мире, что родители могут так не любить собственных детей? я не знаю этого. я так долго и упорно учился, осваивал всю информацию, доступную мне, но не знаю таких простых вещей, представляешь? ни одна книга, ни одна лекция не дали ответ на мой вопрос. но я знаю одно, и это стало аксиомой моего существования: ты никогда меня не любил.       знаешь, Отец, самое горькое — это то, что мне завидовали многие, когда узнавали, чьим сыном я являюсь. эти люди говорили, что мне крупно повезло. в груди моей все обливалось ледяной водой, разгоралась горечь обесцениваемых надежд. но я пытался искать в этом хоть какое-то утешение, ведь сотни людей не могут так глупо и легко ошибаться в собственных выводах. облегчение не приходило, лишь усугублялась чернота моих мыслей и снов. я жалел себя, признаю. я плакал, но моих слез не хватило, чтобы восполнить эту зияющую пустоту в груди, в области странного сердца. я выбрал отдавать свою нереализованную любовь другим людям, дарить им свое искреннее участие и доброту, но мне не хватало отдачи, ведь я так рьяно желал твоего участия. я бежал, спотыкаясь, мчался настолько быстро, насколько было способно мое ненавистное тело, но этого не хватало, чтобы догнать тебя. ты всегда отворачивался от меня, еле сдерживая разочарование и раздражение. молчание и пространные разговоры, красноречивые взгляды и дыхание, робкие прикосновения и спрятанные руки — ты их ненавидел и презирал, то же испытывал и я. я ненавидел себя, ты понимаешь? я кричал в ночную пустоту и тьму, но снова видел лишь твою спину, твой затылок, возвышающийся надо мной, — лишь бы не видеть глаза, эти холодные убийственные глаза. я знал, что не вынесу их вида и умру. я паду в то же мгновение, как только ты взглянешь на меня привычным образом. в этой нелепой попытке достучаться гулким отзвуком моих слабеющих рук я каждый раз сгорал, тонул и задыхался. но разве мог ты перемениться ко мне? скажи же, что я должен сделать, чтобы это произошло? дай мне призрачный намек! я брошу всё, я брошу всех, я откажусь, отрекусь безбожно… я сделаю, Отец, только подари мне надежду… но это ложь! я столько делал для тебя — повиновался, терпел, старался, боролся с собой против себя же самого. эта скрипка — твое желание, отказ от служения Богу — твое желание, университет — твое желание, жизнь под боком — твое желание. я бросал всё, бросал всех, отказывался и безбожно отрекался. так почему ты не полюбил меня? что ещё я должен был сделать? через что — пройти, перепрыгнуть и пересечь? я вложил свою судьбу в твои руки, пал ниц перед твоим ликом в надежде, что меня ослепит яркий луч нежной привязанности. но ты никогда меня не любил.       повинуясь твоей настойчивой воле, я потерял себя. ты так отчаянно старался вылепить из меня нечто, но материал в твоих руках был непослушен и не устраивал тебя, и так появился я — не знающий самого себя, запутавшийся и заплутавший. ты дал мне имя, будто издеваясь надо мной, тем самым ты подарил мне облик, вложил в меня само существование — как только человек обзаводится именем, он с этого призрачного мгновения начинает жить. этим жестом ты привязал меня к своей воле, стянув мою шею под тяжестью этих оков. но разве нет конца у этого замкнутого круга порочных страданий и привязанности? лишь отказ позволит мне освободиться от твоего гнета. я не твой сын, признаем, ты убил его. твоего сына не стало — остался безликий я, безымянный и призрачный. лишь я один на фоне давлеющего одиночества. в осколках вчерашнего дня, в обломках возводимых когда-то идолов и алтарей, при слабом отблеске благодатного очищающего света. я — один лишь я, запутавшийся и заблудившийся путник. и этот я найдет путь к самому себе, став отшельником. и я знаю, что ты меня не полюбишь, я принимаю этот факт. и я верю, что ты никогда меня не любил. когда-нибудь, возможно, я стану сильнее, освобожусь и обрету покой, прекращу борьбу и сложу оружие. тогда ты не сможешь повлиять на меня, вложить в меня что-то, отнять часть моей души. ты не призовешь меня к себе — и я не приду. всё, что было мной, испарится и исчезнет. поверь, настанет этот день, и от меня останется лишь легкая дымка воспоминаний, которые не воспроизведутся в твоем сознании, потому что я знаю, ты никогда меня не любил. с этого всё началось — на этом и закончится"