Глава 14. Первая кровь

Лунный свет, что секунду назад казался романтичным, теперь резал глаза, как лезвие. Воздух на балконе застыл, став густым и вязким, как сироп. Гермиона могла лишь смотреть на черты Нарциссы Блэк, проступающие из полумрака — на отточенный контур скулы, на насмешливый изгиб губ, на ледяную синеву глаз, в которых плескалось нечеловеческое любопытство и торжество. Внутри у нее все оборвалось. Какая же я дура. Идиотка. Наивная, глупая тупица, которая повелась на красивую маску и бархатный голос. Она водила меня за нос, а я… я чуть не… О, Мерлин! — Не стоит столь строго судить себя, мисс Грейнджер, — голос Нарциссы прозвучал тихо, но с убийственной четкостью, словно она стояла не в двух шагах, а прямо в ее сознании. — Ваша глупость вполне мила и… предсказуема. Для человека вашего происхождения и опыта. Ярость — стремительная, обжигающая — затопила Гермиону, смыв первоначальный шок. Она резко выпрямилась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Вылезьте из моей головы, — прошипела она, и ее голос, низкий и злой, почти не был похож на ее собственный. — Сию же секунду. Нарцисса сделала легкое, почти невесомое движение рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Ее бархатное платье зашелестело. — О, я бы с радостью. Но, видите ли, это не так-то просто. Ваши мысли… они буквально орут. Такой громкий, необузданный поток. Сопротивляться ему — все равно что пытаться остановить прилив заклинанием «Импедимента». Мимоходом улавливаешь обрывки. Совершенно непроизвольно. Гермиона почувствовала, как красные пятна выступили на шее и щеках. Унижение и гнев душили ее. Она сделала усилие над собой, заставив дыхание выровняться, а разум — очиститься от хаоса. Она мысленно выстроила стену — холодную, гладкую, без единой трещины, как учили на курсах ментальной обороны. — Я здесь не для личных бесед, леди Блэк, — произнесла она, и ее голос вновь обрел твердость, стал официальным, почти канцелярским. Голос Министерского работника. — У меня к вам деловое предложение. Нарцисса приподняла идеально очерченную бровь. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку, смешанную с внезапным интересом. — Деловое? Какое любопытное слово из уст незваного гостя, явившегося ко мне на частное мероприятие под ручку с… Бартемиусом Краучем. Чего же вы хотите, милочка? И почему ваш внезапный интерес ко мне должен вызывать у меня что-то, кроме омерзения? — Я пришла не одна, и мои сопровождающие — не тема для обсуждения, — парировала Гермиона, чувствуя, как почва под ногами становится чуть тверже. — Я пришла договориться. Вернее, попросить о помощи. В уголках губ Нарциссы заплясали насмешливые чертики. — Помощи? Министерство Магии Великобритании, пережившее две войны и возглавляемое великим Кингсли Бруствером, униженно приползло ко мне, Нарциссе Блэк, за помощью? О, это уже пахнет настоящим развлечением. Продолжайте, прошу вас. Гермиона проглотила колкий ответ. Она должна была играть по правилам, какими бы невыносимыми они ни были. — Я не могу вдаваться в детали, пока вы официально не согласитесь сотрудничать и не подпишите соглашение о неразглашении. Но в общих чертах… Министерству требуется помощь сильного легилимента. Очень сильного. На лице Нарциссы не дрогнул ни один мускул, но в воздухе повисло новое, более острое напряжение. — У министерства, насколько мне известно, есть мой сын. И моя сестра, которую вы держите на поводке, как цирковую собаку, вымаливая у нее крупицы знаний в обмен на поблажки. Разве их талантов недостаточно? В ее голосе прозвучала ледяная сталь, и Гермиона поняла, что наступила на больную мозоль. — В данном конкретном случае — нет, — ответила она прямо, глядя Нарциссе в глаза. — Они не справились. Нарцисса медленно, словно дикая кошка, сделала шаг вперед. От нее пахло холодом, ночными цветами и опасностью. — В таком случае, — она произнесла слова тихо, растягивая их, — у министерства, надо полагать, проблемы. Большие проблемы. И вы пришли ко мне в надежде, что я брошусь их решать? Из любви к правопорядку? Или из жалости к вам? — Я пришла, потому что это важно! — вспыхнула Гермиона, теряя хладнокровие. — Речь может идти о безопасности многих людей! — Безопасности? — Нарцисса издала короткий, сухой звук, похожий на лай. — Вы говорите о безопасности от лица той же организации, что десятилетиями потворствовала пыткам в своих же стенах? Которая отправляла невинных в Азкабан без суда? Которая сожгла мой дом дотла во время «обыска»? О какой безопасности вы вообще можете говорить? Она сделала еще шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Гермиона чувствовала исходящую от нее скрытую ярость. — Вы все никак не можете простить, что мир изменился, а ваше влияние ушло! — выпалила Гермиона, отступая. Ее профессиональный тон дал трещину, сквозь которую прорывалась старая, как мир, ненависть. — Вы цепляетесь за прошлое, как за единственное, что у вас осталось! Вы презираете нас, тех, кто вытащил этот мир из той трясины, в которую его загнали вы и вам подобные! Нарцисса замерла. На ее лице не было ни гнева, ни обиды. Лишь холодное, безразличное превосходство. — «Вам подобные»? — она мягко повторила ее слова. — И вы стоите здесь, на моей территории, в моем мире, и говорите мне об этом? Полагаю, следующее, что я услышу, будет угроза? Вы собираетесь пригрозить мне, мисс Грейнджер? Арестом? Конфискацией имущества? Может, снова сожжете мой дом? Ее голос был сладким, как яд. Гермиона чувствовала, как ее захлестывает бессильная ярость. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, что-то, о чем точно пожалеет, но… — Угрожать? Наша милая Гермиона? Никогда! Голос прозвучал сзади, развязный, громкий и слегка заплетающийся. Гермиона резко обернулась. В проеме балконной двери, прислонившись к косяку, стоял Барти Крауч. Вид у него был более чем потрепанный: галстук болтался на шее распущенной петлей, рубашка была расстегнута так глубоко, что открывала часть груди и целую свежую отметину — темно-багровый засос у ключицы. Пиджак висел на нем мешком, волосы были всклокочены, а в глазах стоял тот самый лихорадочный, стеклянный блеск, который безошибочно говорил — он не просто пьян. Он под мощнейшим кайфом. Нарцисса медленно перевела на него взгляд, и ее губы изогнулись в брезгливой гримасе. — Бартемиус. Как всегда, появляешься вовремя, чтобы усугубить и без того дурную ситуацию. Вижу, ты провел время с пользой. — Анафема держит отличный погребок, что уж тут, — Барти широко ухмыльнулся, шатаясь, подошел к ним и с размаху облокотился о перила рядом с Гермионой. От него пахло дорогим виски, дымом и чем-то терпким, химическим. — А ты, Нарцисса, выглядишь как всегда ослепительно. Этот наряд… он просто кричит о том, что его хозяйка может сожрать тебя целиком, и ты будешь благодарен за возможность. — Лесть из твоих уст всегда звучит особенно грязно, Крауч, — холодно отрезала Нарцисса, но Гермиона заметила, как уголок ее рта дрогнул. — И она не уймет моего раздражения от того, что ты притащил сюда эту… особу и позволил ей докучать мне с казенными поручениями. — Виноват, виноват, — Барти поднял руки, сдаваясь. — Сам не рад. Но работа есть работа. Мы тут, знаешь ли, благородные цели преследуем. — Тогда вашему министерству следовало бы оставить благородные дела тем, кого вы считаете благородными, — парировала Нарцисса, ее голос стал острым, как шило. — А меня оставить в покое. Из бального зала донесся новый ритм — настойчивый, томный, современный. Музыка сменилась, стала более откровенной, чувственной. На балкон вышла Анафема Забини. Ее паучий наряд казался еще более зловещим при ярком лунном свете. Она бесшумно подошла к Нарциссе и скользнула рукой вокруг ее талии, владельческим, интимным жестом. — Все ли тут в порядке, дорогая? — ее голос был медовым, но глаза, устремленные на Гермиону и Барти, были холодны. — Вы как-то задержались. Я начала волноваться. Гермиона почувствовала внезапный, острый укол в груди. Что-то уродливое и горячее, отдаленно напоминающее ревность. Ты сходишь с ума, — немедленно одернула она себя. Совсем спятила. Она увидела, как на губах Нарциссы появилась легкая, торжествующая усмешка. Она снова читает меня. — Все в полном порядке, Анафема, — Нарцисса повернула голову и коснулась губами щеки подруги, ее жест был полон нежности, которая казалась фальшивой и оттого еще более пугающей. — Мы тут немного… повздорили. Но все уже улажено. — Надеюсь, что так, — Анафема бросила на Гермиону оценивающий взгляд. — Бал в самом разгаре, а вы стоите тут, на холоде. Не в наших правилах портить себе настроение, дорогая. Пойдем, музыканты уже играют. Не смотря больше на них, Анафема мягко, но настойчиво повела Нарциссу прочь, обратно в огни и музыку зала. Нарцисса позволила увести себя, на ходу с привычной, отточенной грацией подхватывая сброшенную ранее маску. Ее последний взгляд, брошенный через плечо, был обращен к Гермионе — насмешливый, полный обещания и предупреждения одновременно. Гермиона смотрела, как они удаляются, две темные, величественные фигуры, их силуэты сливались в одно целое, их движения были странно синхронными. Она заметила, как пальцы Анафемы лежат на обнаженной коже спины Нарциссы, как та слегка наклонилась к ней, что-то шепча на ухо. И этот жест, такой простой и такой интимный, снова вызвал в Гермионе тот же странный, жгучий спазм. — Ну и идиотка же ты, — раздался рядом хриплый, раздраженный голос. Гермиона вздрогнула и обернулась. Барти смотрел на нее, его стеклянные глаза с трудом фокусировались. — Я оставил тебя на час. Всего на час! А ты умудрилась не только вляпаться в неприятности, но и поддаться ее чарам. Она тебя обвела как последнюю простушку. Надо было просто пойти и трахнуть кого-нибудь в кустах, было бы меньше урона. Гермиона не стала спорить. Она чувствовала себя опустошенной, униженной и чертовски уставшей. Он был прав. На все сто. — Как сказала Забини, вечер в разгаре, — произнесла она безразличным тоном, глядя на освещенные окна зала. — И целая ночь впереди. Я найду подход. Я поговорю с ней снова. Барти фыркнул, доставая из внутреннего кармана пиджака помятую пачку сигарет. Его движения были неточными. — Удачи в этом благородном начинании. Буду держать за тебя кулаки. Или нет. — А какого хрена ты обдолбался в хлам?? — не выдержала Гермиона, глядя на его трясущиеся руки. — Ты же должен быть… я не знаю… хоть немного в форме! Он наконец нашел сигарету, сунул ее в угол рта и чиркнул маггловской зажигалкой с каким-то ящериным гербом. — А какого хрена ты — нет? — парировал он, выпуская струйку дыма ей в лицо. Его ухмылка была пьяной и циничной. — Здесь все под кайфом, Грейнджер. Это правило хорошего тона. Выделяться неприлично. — Я сомневаюсь, что в твоем состоянии ты будешь хоть сколько-нибудь полезен, — заметила она с отвращением. — О, милая, — он грохнул себя кулаком в грудь, чуть не пошатнувшись. — Я всегда полезен. Особенно когда я в таком состоянии. Я становлюсь… добрее. А это ценится. — Он сделал еще одну затяжку и неожиданно резко выпрямился, отбросив сигарету через перила в сад. — Ладно, хватит нытья. Ты хотела вернуться в бой? Так давай вернемся. Он протянул ей руку, с которой свешивался раструб пиджака со следами темного порошка. Жест был одновременно галантным и пародийным. — Один последний танец перед тем, как ты снова полезешь на рожон? Гермиона посмотрела на его руку, потом на его разгоряченное, насмешливое лицо. Безумие. Все это было чистым безумием. Она молча вздохнула и положила свои пальцы на его ладонь. — Только если пообещаешь не пускать слюни на мое плечо. — Обещаю только стараться, — он широко ухмыльнулся и потянул ее за собой, обратно в оглушительный грохот бала, оставив тихий, звенящий балкон и тень Нарциссы Блэк позади. ---------------------ОоО------------------- Возвращение в бальный зал было похоже на нырок в кипящий, благоухающий котел. Звуковая волна ударила по Гермионе с почти физической силой — уже не струящаяся сферовая музыка, а глухой, навязчивый бит, проникающий в кости и заставляющий кровь пульсировать в такт. Воздух, прежде наполненный тонкими ароматами, теперь был густым и тяжелым от запаха пота, дорогих духов, дыма и чего-то сладковато-терпкого, наркотического. И зал преобразился. Это была уже не изысканная маскарадная вселенная, а самая настоящая вакханалия. Накидки и пиджаки были сброшены, лямки платьев съехали с плеч, обнажая загорелую кожу, татуировки и шрамы. Прически растрепались, маски съехали на затылки или были сняты вовсе. Повсюду были тела — гладкие, влажные, разгоряченные. Они двигались, извивались, терлись друг о друга в такт низкому, животному ритму, который выбивала группа на импровизированной сцене — знаменитые «Гарпии Стикса», чьи полупрозрачные одежды и гипнотические голоса сводили с ума не одно поколение волшебников. Гермиона почувствовала, как ее собственное дыхание сбивается, а разум обволакивает приятная, густая пелена. Дурман, витавший в воздухе, больше не был легким флером — он был осязаем, он проникал в легкие с каждым вдохом, расслабляя мышцы, притупляя острые углы сознания, разжигая под кожей странное, настойчивое тепло. Барти, не выпуская ее руки, ловко выхватил с подноса два высоких бокала с мутной, перламутровой жидкостью. Сунул один ей в руку. — Пей. Поможет перестать выглядеть как овца на заклании. Гермиона почти машинально поднесла бокал к губам. Она чувствовала жгучую жажду, сухость во рту. Жидкость обожгла горло, оставив после себя вкус мяты, полыни и чего-то вязкого. Эффект наступил мгновенно — муть в голове сменилась яркой, почти болезненной четкостью, за которой последовала волна эйфории. Звуки стали громче, цвета — ядовито-яркими, каждое прикосновение ткани к коже отзывалось эхом. Она позволила Барти затянуть себя в самую гущу танцующей толпы. Тела смыкались вокруг них, жаркие, податливые. Кто-то провел рукой по ее спине, кто-то прошептал что-то пьяное на ухо. Она не отшатнулась. Барти развернул ее к себе спиной, притянул за талию, прижав к себе так плотно, что она ощутила каждый мускул его торса, каждую складку одежды. Его руки лежали на ее бедрах, большие пальцы рисовали на тонкой ткани платья навязчивые, круговые узоры. Они двигались в такт музыке — один ритм, одно целое. Он вел ее уверенно, агрессивно, почти не оставляя пространства для собственных движений, и она… поддалась. Ее голова откинулась ему на плечо, глаза закрылись. Разум плыл, уносимый токсичной волной напитка и музыки. Она чувствовала тепло его ладоней сквозь ткань, чувствовала его дыхание на своей шее. А потом — прикосновение губ. Горячих, влажных. Они скользнули по ее коже от ключицы к мочке уха, оставляя за собой огненный след. Она издала тихий, сдавленный звук, который потонул в общем гуле. Ее собственные руки поднялись и сомкнулись на его волосах сзади, вцепившись в темные, растрепанные пряди. Она прижалась к нему сильнее, двигаясь в такт, чувствуя, как нарастает волна низкого, животного возбуждения. Эйфория. Безумие. Забытье. Их танец не остался незамеченным. К ним прилипла пара девушек в развевающихся шелковых одеждах, похожих на крылья мотыльков. Одна, с алыми волосами и зрачками, расширенными зельем, прижалась к Барти спиной, вплетаясь в их движение. Другая, темнокожая, с серебряными нитями, вплетенными в дреды, вписалась в танец перед Гермионой. Обещающие улыбки. Дразнящие взгляды. Руки, которые скользили по ее рукам, талии, плечам. Прикосновения были наглыми, но не грубыми. Приглашающими. Барти не протестовал, его смех прозвучал прямо у ее уха — хриплый, довольный. Его руки по-прежнему держали ее за бедра, но теперь в их движение вплетались еще четыре руки. Темнокожая девушка прильнула к Гермионе, их тела разделял лишь тонкий шелк. Она была чуть выше, ее запах — смесь пачули, кожи и чего-то пряного — ударил в голову. Она что-то прошептала, но слова потонули в музыке. Только интонация была ясна — соблазняющая, настойчивая. Гермиона не сопротивлялась. Ее пальцы впились в шелк на спине девушки. Мир сузился до бита музыки, до жара тел, до руки Барти, скользящей по ее животу. Девушка наклонилась, и ее губы оказались в сантиметре от губ Гермионы. Дыхание спуталось. И она поцеловала ее. Поцелуй был не нежным, а жадным, требовательным, полным того же дурмана, что витал в воздухе. Вкус чужой помады, сладковатый привкус зелья. Гермиона ответила с той же яростью, с какой танцевала — отчаянно, пытаясь заглушить внутренний голос, который слабо стонал где-то на дне сознания. Она сама не знала, сколько длился этот поцелуй — секунду или вечность. Но когда она наконец открыла глаза, отшатнувшись, чтобы глотнуть воздуха, ее взгляд упал на барную стойку на возвышении в дальнем углу зала. И все рухнуло. Нарцисса Блэк. Она стояла, неприступная и холодная, как айсберг в этом море разврата. В ее руке был бокал с темным вином, пальцы обхватывали ножку с безупречной, отточенной грацией. Рядом, развалившись на барном стуле, Анафема Забини что-то оживленно обсуждала с одним из музыкантов, жестикулируя длинной трубкой. Но взгляд Нарциссы был устремлен через толпу. Прямо на них. Прямо на Гермиону. В ее глазах не было ни осуждения, ни удивления. Лишь холодное, аналитическое любопытство. Как будто она наблюдала за интересным экспериментом. Или за насекомым, попавшим в паутину. Стыд, ярость, унижение — все это накатило на Гермиону одной ледяной волной, смывая наркотический туман. Она резко оттолкнула от себя темнокожую девушку, та отступила с удивленным, а затем обиженным выражением лица. — Эй, что случилось? — донесся до нее возглас. Но Гермиона уже не слышала. Она, не глядя на Барти, не обращая внимания на окружающих, пробивалась сквозь толпу, как нож сквозь масло. Ее цель была там. У барной стойки. Она шла, чувствуя, как жар сменяется ледяным холодом, а желание — жгучей, всепоглощающей нуждой добиться своего. Она уже прошла через унижение. Теперь она получит то, за чем пришла. Или сгорит дотла, пытаясь. ---------------------ОоО------------------- Нарцисса Блэк встретила ее приближение тем же ледяным, невозмутимым взглядом. Уголок ее рта дрогнул в слабой, почти невидимой усмешке. — Снова вы? Никак не успокоитесь, мисс Грейнджер? Гермиона остановилась перед ней, все еще пытаясь перевести дух после своего броска сквозь толпу. Воздух, напоенный дурманом, плясал в ее легких. — Дело, о котором я говорю, слишком важно, чтобы уйти, не исчерпав все аргументы, — выдохнула она, заставляя свой голос звучать твердо, несмотря на бешеный стук сердца. — Я не могу уйти, не уговорив вас. Нарцисса медленно отпила из своего бокала, ее глаза не отрывались от Гермионы. — В таком случае, вы останетесь здесь. На неопределенный срок. — Она медленно провела взглядом по ее фигуре, от растрепанных волос до слегка дрожащих рук. — Хотя, кажется, вы и не против. Гермиона с раздражением закатила глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Дело не во мне. Дело в воздухе. И в том, что вам, судя по всему, он нипочем. Почему? — спросила она, пытаясь перевести разговор в более аналитическое русло. — Вы единственная здесь, кто, кажется, сохраняет полный контроль. Нарцисса усмехнулась — коротко, сухо. — С чего вы взяли, что я не под воздействием? — Она запрокинула голову и одним плавным движением допила темное вино до дна. Затем так же резко поставила бокал на стойку и приблизилась к Гермионе. Она двинулась так быстро, что та не успела отреагировать. — Не будь я сегодня так… расслаблена, — прошептала Нарцисса, и ее губы оказались в опасной близости от губ Гермионы, дыхание пахло терпким вином и мятой, — наш разговор был бы куда более агрессивным. Она отступила на сантиметр, позволив словам повиснуть в воздухе. Затем ее взгляд стал колючим, язвительным. — В этом, я полагаю, и состояла гениальная стратегия Кингсли? Прислать вас, Грейнджер, в надежде застать меня врасплох в таком состоянии? Мило. Наивно, но мило. Это все равно вам не поможет. Гермиона не отводила взгляда от ее губ. Опасная близость, запах, низкий, бархатный шепот — все это кружило голову куда сильнее любого зелья. — Мне нужно всего одно одолжение, — проговорила она, заставляя себя сосредоточиться. — Вам не обязательно включаться во все дело с головой. Только один допрос. Один. И все. Я сама договорюсь с Бруствером. Вы получите все гарантии. Нарцисса усмехнулась, скрестив руки на груди. — Гарантии. От Министерства. Какая трогательная вера в систему. — Вы можете просить что угодно, — выпалила Гермиона, чувствуя, что теряет почву под ногами. — Что угодно? — Нарцисса приподняла идеальную бровь. Ее взгляд стал томным, оценивающим. — Все что угодно? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, но кивнула, стараясь выглядеть уверенно. — В разумных пределах. — Пожалуй, я могла бы над этим подумать, — протянула Нарцисса с преувеличенной задумчивостью. В голове у Гермионы что-то щелкнуло. Разум, затуманенный дурманом, яростью и отчаянием, выдал абсурдное предложение. — Потанцуйте со мной, пока думаете. Нарцисса откровенно рассмеялась — чистый, холодный звук, который перерезал гул зала. — Вы определенно не в себе, дорогуша. — Мне плевать, — с вызовом ответила Гермиона, разводя руками. — Я уже здесь. Я уже прошла через этот адский вечер. Почему бы не повеселиться, пока решается моя судьба? Эта новая, отчаянная дерзость, казалось, позабавила Нарциссу. Ее взгляд смягчился на долю секунды. — Ну так что? — Гермиона протянула открытую ладонь. Жест был скорее вызовом, чем приглашением. Нарцисса посмотрела на ее руку, затем медленно покачала головой. — Что, боитесь, что ваша дама будет против? — подначила Гермиона, кивнув в сторону Анафемы, все еще занятой разговором. — Мы с Анафемой не состоим в тех отношениях, где принято волноваться из-за танцев с другими, — холодно парировала Нарцисса, но ее глаза сузились. — Тогда в чем дело? — не отступала Гермиона. Ее сердце бешено колотилось. — Боитесь меня? Нарцисса рассмеялась снова, на этот раз тихо, почти ласково. Она сделала шаг вперед, взяла протянутую руку Гермионы, но не для танца, а чтобы притянуть ее чуть ближе. Ее губы оказались у самого уха Гермионы, а голос упал до интимного, опасного шепота. — С чего бы мне бояться девочку, которую я могла бы сломать и проглотить в качестве закуски к своему вину? Она отстранилась, и ее выражение лица снова стало непроницаемым. — Это навредит моей репутации. Танцевать с сотрудницей Министерства на глазах у половины чистокровного сообщества Британии. Гермиона почувствовала острый укол от этих слов, но в этот же момент заметила, как взгляд Нарциссы скользнул куда-то за ее спину. Ее идеальные брови слегка сдвинулись, в глазах мелькнуло что-то похожее на досаду и… предвкушение? — Впрочем, — произнесла Нарцисса, и ее голос стал сухим, деловым, — мы бы и не успели. Пришло время моей самой нелюбимой части программы. — Каковой является? — нахмурилась Гермиона. Нарцисса выдержала паузу, ее взгляд был устремлен вглубь зала. — Бойня. Она резко развернулась и направилась к Анафеме, ее платье развевалось за ней как темное знамя. В этот же момент музыка сменилась. Мягкие, томные ритмы сменились агрессивными, воинственными барабанными дробями и ревом электрических лютен. Гул толпы нарастал, в нем теперь слышались не стоны удовольствия, а возбужденные крики и смех. Гермиона обернулась. В центре зала, там, где еще минуту назад танцевали пары, образовалось напряжение. Двое мужчин в разорванных рубашках толкали друг друга, их лица были искажены злобой и хмелем. Кто-то крикнул: «Держи его!», кто-то свистнул. И тогда между ними появился Блейз Забини. Его костюм был безупречен, лицо — спокойно и торжественно. Он поднял руку, и его голос, усиленный «Сонурусом», громоподобно прокатился по залу, заглушая музыку и крики. — Дамы и господа! Кажется, мы достигли кульминации вечера! Точки кипения! Точки бойни! В ответ раздался радостный, животный рев. Гости, еще секунду назад валявшиеся в объятиях друг друга, теперь ринулись формировать круг. Другие бросились к стендам, где уже появлялись крупье с книгами для ставок. Воздух снова переменился — теперь в нем висело ожидание насилия. Гермиона, ошеломленная, отступила к краю толпы, пока мимо нее сновали возбужденные гости. Она наткнулась на кого-то твердого и обернулась. Барти стоял, прислонившись к колонне, и с насмешливым видом докуривал сигарету. Его рубашка была расстегнута, на шее красовался свежий засос, а в глазах стояло все то же стеклянное, безучастное веселье. — Что за чертовщина происходит? — выдохнула Гермиона, хватая его за рукав. Он медленно перевел на нее взгляд, выпустил струйку дыма и усмехнулся. — О, это одна из самых старых и любимых традиций семьи Забини, золотце. Испытание болью. До первой крови. Или до потери сознания. Смотря, что наступит раньше. Гермиона смотрела на него с нарастающим ужасом. Она видела, как Блейз Забини поднимал руку первого добровольца — того самого огромного мужчины с шрамом, который сейчас сдирал с себя остатки рубашки, обнажая покрытый шрамами торс. — Да ты блять издеваешься, — прошептала она, и слова повисли в воздухе, утопая в реве толпы, скандировавшей имя первого бойца. Блейз ухмыльнулся, его глаза блестели в свете люстр. — Первая пара! Делайте ваши ставки, дамы и господа! Пусть прольется первая кровь!