Глава 15. Свободный народ

Рон Уизли ненавидел эту машину. «Форд Ангилия» был проклят, в него вселился дух упрямого осла, а сиденье водителя стало орудием пыток для его многострадальных ребер. Каждая кочка на проселочной дороге, ведущей к заброшенному карьеру, отзывалась в его теле тупой, раздирающей болью. Он стиснул зубы, вцепившись в руль одной рукой, в то время как другая, в гипсе, беспомощно лежала на его коленях. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, поднятой колесами. Он чувствовал себя паршиво. Не просто плохо — опустошенно, выпотрошенно, как будто после той битвы в доках из него вытянули все до последней капли магии, сил и воли. Но он должен был быть здесь. Ради информации. Машина со скрежетом въехала на заросшую бурьяном площадку на краю карьера. Сумерки сгущались, окрашивая заброшенное место в сизые, зловещие тона. Рон заглушил двигатель, и наступившая тишина показалась ему оглушительной. Он сидел, слушая, как остывает мотор, и пытался собраться с духом, чтобы вылезти. Из тени груды ржавых бетонных блоков послышалось шуршание. Затем — тихий, насмешливый смех. — Рони-Рони! — прокричал чей-то молодой голос. — Приехал на железной кобыле! Я же говорил, что он консерватор! Рон вздохнул, ощущая, как знакомое раздражение смешивается с усталостью. Он толкнул дверь плечом и с трудом выбрался наружу, опираясь здоровой рукой на крышу. Ноги едва держали его. Перед ним, по самому настоящему волшебству, возникли они. Пятеро. Одежда — лоскутное одеяло из поношенных маггловских вещей и странных, самодельных амулетов. Волосы спутаны, глаза блестят в полумраке диковатым, неспокойным огнем. Один из них, худощавый азиат с ирокезом, выкрашенным в кислотно-зеленый цвет, сделал сальто назад с верхушки бетонного блока и приземлился перед Роном бесшумно, как кошка. Его движения были плавными, неестественными, будто кости у него были не из костей, а из упругой резины. — Бли-и-ин, рыжик, — протянул он, прищуриваясь и оглядывая Рона с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал автобус. Дважды. И потом еще кто-то немного потоптался сверху для верности. — Привет, Ли, — хрипло ответил Рон, пытаясь выпрямиться и скрыть одышку. — Рад видеть, что у тебя все тот же талант делать комплименты. Ли усмехнулся, обнажив острые, очень белые зубы. — А у тебя талант попадать в передряги. Стабильность — признак мастерства. Сверху, с облупившейся железной балки, свесилась вниз головой девушка с дредами. Она раскачивалась, как маятник, и смеялась. — Может, он уже и не Рони, а зомби-Рони? — прокричала она. — Идет, ковыляет, воняет больницей и смертью. Жуть! — Заткнись, Шайло, — бросил ей Ли, не оборачиваясь. — Он и так еле стоит. Еще двое — крупный парень в растянутом свитере и щуплая, похожая на птичку девушка — просто сидели на корточках на краю обрыва, молча наблюдая. Их пальцы нервно перебирали камешки, которые то вспыхивали слабым светом, то гасли. Пятый, тот, что кричал первым, теперь ходил по вертикальной стене карьера, словно муха, игнорируя гравитацию. Рон почувствовал легкое головокружение. Их хаотичная, инстинктивная магия била по его ослабленным щитам, как барабанная дробь. Воздух вокруг них звенел от неконтролируемых микро-разрядов. — Я ненадолго, — сказал Рон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы написали. Я здесь. Ли кивнул, его насмешливое выражение лица сменилось на более серьезное, но не менее отстраненное. — Вижу. И все же не могу не сказать... продал душу, Рони. Ходишь в «их» форме, играешь в «их» правила. Смотришь на мир через замочную скважину и думаешь, что видишь все небо. Рон сглотнул. Он ожидал этого. Он просто молча кивнул, пропуская укол мимо ушей. С этими людьми спорить было бесполезно. — Письмо, — напомнил он. — Кидать его в окно министерского кабинета — идея не просто глупая, а самоубийственная. Тот, кто поймал его, мог просто вас пришить на месте. Без разговоров. Ли махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. — А, этот, красивый злой дядя? С глазами как у зимней бури? — Он усмехнулся. — Мы его видели. Он бы не стал. Ему... скучно было бы просто убить. Ему нужен спектакль. Драма. Рон закатил глаза. Они всегда все знали лучше. Все видели насквозь. — Ладно, забудем. Что у вас там за информация? Ли щелкнул пальцами. Девушка с дредами — Шайло — кувыркнулась в воздухе и приземлилась рядом с ним, сунув руку в карман своих бесформенных штанов. Она вытащила свернутый в трубку, грязный лист бумаги и с преувеличенным фанфарным жестом вручила его Рону. — Держи, зомбик. Читай и плачь. Рон развернул бумагу. Это был не лист, а длинный-длинный свиток, испещренный неровным почерком, кривыми зарисовками и странными символами. Список. Места. Даты. Описания. Он начал читать. Сначала медленно, потом все быстрее, глаза бегали по строчкам, не веря увиденному. Это была не отчетность о нападениях. Это было нечто иное. «Озеро Лох-Ломонд. Вода в полночь на северном берегу светится не зеленым, а больным багровым светом. Рыба дохнет, плавая брюхом вверх, но не разлагается — затвердевает, как камень. Местные тролли избегают берега, шепчутся о «гнилом сердце воды». Вересковая пустошь, Девон. По ночам вереск шевелится, как будто по нему бегут невидимые зверьки. Утром появляются идеально круглые проплешины, где трава не растет, а земля черна и пахнет озоном. Птицы облетают эти места за километр. Заброшенный рудник в Корнуолле. Камни поют. Тихий, вибрирующий гул, исходящий из-под земли. После него у тех, кто слышит, неделю идет носом кровь и снятся кошмары на одном и том же непонятном языке. Гномы-шахтеры, обычно такие жадные до глубины, разбежались, называют шахту «прогнившей глоткой». Эксмур. Тени от деревьев в полдень ложатся не так. Они неестественно длинные и острые, как лезвия, и шевелятся на секунду позже, чем должны. Дикие коты и собаки воют на них, как на луну. Лондон, канализационный коллектор №7. Появились грибы, растущие не на стенках, а прямо в воздухе, на высоте метра. Фиолетовые, мерцающие. Если к ним прикоснуться — исчезают с тихим хлопком, оставляя на коже ощущение ледяного ожога. Русалки, что жили там десятилетиями, исчезли». Список тянулся и тянулся. Десятки, сотни таких вот странностей. Не нападения, не очевидные мутации — а тихие, ползучие, почти метафизические сдвиги. То, что легко пропустить, списать на больное воображение или не включать в официальный отчет, потому что нет трупов, нет материального ущерба, нет нарушенных законов. Но сложенные вместе, эти аномалии складывались в узор жуткой, необъяснимой болезни, поразившую саму ткань магии в Британии. Рон поднял на Ли взгляд. В горле пересохло. — Это... Это всё подтверждено? Ли усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Только холодная, отстраненная серьезность. — У нас нет печатей и протоколов, Рони. Мы видим. Чувствуем. Мы — щепки, которые крутит в водовороте, когда река меняет русло. — Он ткнул пальцем в свиток. — Это — не отдельные случаи. Это — система. Кто-то ломает суть. И не только существ. Магия сама... болеет. Скрипит на изломе. Мы слышим этот скрежет. — Кто? — прошептал Рон, и его голос прозвучал чужим. Ли развел руками. — Тот, кому мало своей власти. Кто хочет власти над самой Силой. Над фундаментом. Мы лишь видим последствия. Тени на стене. А источник света... он от вас, Рони. Из вашего аккуратного, упакованного в законы мира. Рон сжал свиток в руке. Бумага хрустела. Он чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Это была эпидемия. Вся страна была заражена. — Спасибо, — с трудом выговорил он. — Это... важно. Ли кивнул. Он сделал шаг вперед и неожиданно обнял Рона. Обнял сильно, по-братски, игнорируя его вздрагивание от боли. — Держись, рыжик. Не дай им себя сломать. — Он отступил, и его лицо снова озарила безумная ухмылка. — А теперь вали отсюда. Ты портишь нам своим видом всю атмосферу свободы и легкости бытия. Он щелкнул пальцами. И они исчезли. Все пятеро. Не с хлопком трансгрессии, а просто растворились в сгущающихся сумерках, будто их и не было. Только легкое движение воздуха да потрескивание магии в пространстве говорило о том, что они здесь были. Рон остался один посреди заброшенного карьера. Давящая тишина вернулась, теперь нарушаемая лишь биением его собственного сердца. Боль в ребрах и руке снова накатила с удвоенной силой, напоминая о себе. Он посмотрел на смятый свиток в своей руке. Он весил как свинец. Медленно, ковыляя, он побрел обратно к машине, каждым шагом отдаляясь от мира «свободного народа» и возвращаясь в свой — мир, который, как он теперь понимал, трещал по швам и был на грани катастрофы, гораздо более страшной, чем он мог предположить.