Часть 6

Тишина. Настоящая, густая, звонкая тишина, которая обволакивает, как вата. Стены не трясутся, потолок не сыпется, а по коридорам не носится стадо парнокопытных. Можно позволить себе отдохнуть, не забивая ноги в кровь. С недавнего времени это стало роскошью, почти несбыточной мечтой, потому что всё вышеперечисленное было каждый Божий день. И вот наступила эта неделя, когда можно позволить себе отдохнуть и побыть человеком в конце концов. Но вселенная, как всегда, смотрела на его планы с саркастической усмешкой. Спина будто была прибита к матрацу гвоздями — огромными, ржавыми, вбитыми молотом по самую шляпку. Каждая попытка пошевелиться отзывалась тупой, разлитой по всему телу болью. Не разгибается и это пугает. Ноги ватные, а в глазах всё расплывается, как будто после передоза. Ощущения не из приятных, а, если прямо, то откровенно херовые. Горло — раскалённая наждачная бумага, каждый глоток будто режет изнутри. Виски ноют ровным, назойливым гулом. Жар таки есть — тот самый, липкий, противный, пропитывающий простыни и мысли. И, конечно же, Рин, тот самый удачливый парень, который никак не мог не заболеть на единственной неделе, где он расчитывал пожить по-человечески. Ирония судьбы была настолько очевидной, что её можно было пощупать — она висела в воздухе комнаты, густая и ядовитая, как этот самый жар. Местоположение градусника неизвестно, а таблеток и подавно. В принципе, Рин не удивился этому, обычно, всегда, когда начинало что-то хотя бы немного налаживаться, в один момент всё благополучно шло по пизде. И этот случай не исключение. Давненько Рин не болел. Таблеток у него не было. Кроме обезбола, успокоительных и снотворных — ничего. Бинты с йодом тут врядли помогут, а чтобы купить лекарства надо сначала встать. Голова слишком тяжелая. Температура есть сто процентов. Горло ужасно болит, по лицу стекают слезы, нос заложен. Да уж, ко всему этому ему даже никто не поможет: все уехали, как он и хотел. Конечно, Рин и не такое терпел, поэтому потерпит ещё. Саэ вроде не уехал, Рин не в курсе, так как по приезду сразу ушёл к себе, но даже, если он и не уехал, то это не имеет значения. Рин никогда не обратиться к нему за помощью. Тот назовёт его ничтожным неженкой, это Рин уже проходил, жизнь научила его не показывать свою слабость и уязвимость. Показать — значит дать оружие. Значит, потом обязательно придётся дорого заплатить. Он скорее сгорит заживо от температуры в этой комнате, чем постучит в ту дверь. Рин проснулся ещё в 4 утра. То ли по привычке, то ли из-за боли, но с того времени не смог ничего сделать, кроме как лежать и слушать, как тикают часы в такт пульсирующим вискам. А уже девять часов утра. Рин слышит шум на кухне. Это Саэ и он все-таки не уехал, к сожалению. Вроде уже и получше стало, может получится за таблетками сгонять. Рин пытался опереться на руки. Они сильно дрожали, как у наркомана, но всё же он смог опереться. Нога вправо, кости ломит, суставы скрипят, как будто он гонял по стадиону хуего тучу часов. И вот уже край кровати близок. И вот Рин уже одной ногой на полу. Холод паркета обжигающе ударил в ступню. Потом двумя и ... — Сука! Голос сорвался хриплым, беспомощным воплем, которого он сам не ожидал. Ноги подкосились, не выдержав тяжести тела и болезни. Пол ударил в колени, потом в ладони, выставившиеся инстинктивно. Жизнь решила добить. Буквально. Сначала морально, теперь физически. Он лежал на полу, прижатый лбом к прохладному паркету, и тихо, беззвучно матерился, чувствуя, как жар снова накатывает волной, а надежда на таблетки и человеческий день утекает в щели между досками. *** Для Саэ это неделя тоже была долгожданной. Тишина после их отъезда была не пустой, а целебной — она залечивала трещины в стенах и, что важнее, в его собственных нервах. Во-первых, все шумные и надоедливые существа свалили по домам. В тишине опустевшего общежития можно было, наконец, услышать собственные мысли. Не надо было морщиться от дикого хохота за стеной, вздрагивать от внезапного грохота падающего тела (обычно это был Бачира) или наблюдать, как по коридору проносится розововолосы ураган имени Шидо в поисках приключений на свою и чужие пятую точки. А во-вторых, возможно, он сможет поговорить с Рином, нормально, без яда в каждом слове. Может раньше ему это и не нужно было, думал, само как-нибудь образуется, детская обида пройдет — они же братья, кровь, общее прошлое, но ничего не образовалось, стало ещё хуже. Стена между ними выросла до небес и покрылась слоем колючего льда. Чего Саэ, надо признать, не предполагал. Он не был мастером тонких душевных движений, но даже ему стало ясно: так больше продолжаться не может. Хотелось уже, наконец, закончить это. Разрубить этот гордиев узел недоговорённостей, обид и странного, тяжёлого напряжения, которое висело в воздухе каждый раз, когда они оказывались в одной комнате. Они же теперь могут нормально общаться, как раньше. Ну, или хотя бы не как враги. Рин же теперь играет не ради него. Он вырвался из его тени, он стал лучшим и у него ещё много чего впереди. Саэ не думал, что это перерастёт в такой конфликт. В детстве они могли не разговаривать друг с другом нескольких дней из-за редких ссор. Но это было настолько редко, что эти моменты казались даже милыми, показывая насколько они были близки и дружны. Теперь же каждый взгляд был похож на выпад, каждое молчание — на обвинительный приговор. Это было утомительно. И, как ни странно, ему этого не хватало. Той простоты. Того брата. Он стоял на кухне, делал чай — механически, почти медитативно, наслаждаясь тишиной, — как услышал грохот со странным звуком, подозрительно сильно похожим на звук ломающихся костей. А потом тишина... Глубокая, мёртвая, неестественная тишина. Та, что гораздо страшнее любого шума. Это было со стороны комнаты Рина. Ложка застыла в его руке. Чаинки медленно опустились на дно чашки. Саэ в шоке медленно подошёл к двери брата. По-прежнему никаких звуков. Рука сама легла на холодную ручку. Саэ открыл дверь. Картина, открывшаяся ему, врезалась в сознание с чёткостью фотографии, сделанной вспышкой в тёмной комнате. Рин лежит на полу. Не на кровати, не сидит, прислонившись к стене. Он лежит ничком, неестественно вывернув руку, одной щекой прижавшись к холодному паркету. И прямо под ним, на светлом дереве, алеет маленькое, но от этого не менее жуткое пятно. Нос разбит. Из ноздри стекает алая ниточка, уже начинающая темнеть, резко контрастирующая с мертвенной бледностью его кожи. *** — Друзьяяяшки! Быстрее, а то так до утра провозимся! - Шидо облокотился об Карасу. Да, они всё-таки сделали это: собрались вместе потусить, что не может не настораживать. Сам факт этого собрания висел в воздухе зловещим предзнаменованием, как запах озона перед ударом молнии. Собирались они походу только хернёй пострадать, помимо футбола. Их компания состояла из крайне-подозрительных лиц, которые, по всем законам логики и общественной безопасности, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не должны были быть в одной компании. В идеале — не в одном городе, стране или полушарии. На вид и не скажешь, что они какие-то зэки только с зоны или наркоманы со стажем. Внешне, впрочем, всё было прилично: никаких явных татуировок «мама, прости» на лбах, одежда не рваная (и на том, как говорится, спасибо). На теракт не смахивало, ЛГБТ-пати тоже, вроде бы, не планировалось... наверное... Главным ебанько страны, а по совместительству, тусовщиком, что, собственно и сподвиг адекватных людей на это, был Шидо. Он сиял, как ёлочная гирлянда, подключённая к высоковольтной линии, излучая энергию, которой хватило бы на срыв всех планов у всего района. Вторым по шизе был Бачира. Он не разбавлял это месиво адекватностью, скорее наоборот, но, как ни странно придавал уверенности тому, что всё идёт по какому-то своему, искривлённому, но плану. Кожаная куртка, возможно, должна была показать, что он и они серьёзные ребята, но вместе с серыми шортами сами понимаете. Пахнет дуркой, согласитесь. А тому, кому это сочетание почему-то придавало уверенности, был Исаги. Он выглядел так, будто забрёл не в ту дверь — не на сходку анархистов, а на встречу клуба любителей вязания крючком. Он был одет нормально, что в этой компании смотрелось дичайшей аномалией. Чигири конечно не был одет как шлюха с трассы, но Арю повлиял на выбор одежды. Надо быть более открытым миру моды и шика! В чем Чигири, к слову, согласился, проигнорировав своего парня, который хотел миллион раз уйти домой, но Чигири не дал этого сделать: крепко держа под локоть. Самыми милыми, как не странно, были Карасу и Отоя, которые пришли в парных курточках и шапочках. Бывали моменты, когда они были сами на себя не похожи: милашничали, носили парную одежду, чмокались, говорили друг другу комплименты, да и вообще были милашками. И это тот случай. Они перешёптывались, поправляли друг другу шапочки, и в воздухе между ними витали видимые сердечки. Арю тоже решил посетить столь приличное мероприятие, что попахивает пятнадцатью сутками и развратом. Единственной разумной реакцией на всё это действо продемонстрировал Баро. Увидев эту орду на пороге, он без лишних слов агрессивно про-и-гно-ри-ро-вал катастрофу, буквально хлопнув дверью перед носами «лучших друзей». Звук был громкий, финальный и полный здорового человеческого смысла. Хиори и Курона были теми самыми адекватами, которые тихо стояли в сторонке и не понимали как тут оказались. Их позы кричали: «Мы здесь случайно, мы не с ними, мы просто ждём автобус». Они же ещё прихватили Нико с Киëрай. Они правда отпирались, но их заставили — сила коллективного безумия оказалась сильнее. Изначально, они планировали пойти в бар небольшой компашкой немного потусить, но как оказалось, пойдут они оравой и судя по всему, надолго. Мимо проехал лимузин. Наверное Рео пытался сделать вид, что не заметил их и проехать мимо, но у Шидо нюх как у собаки. Он бы побежал за машиной с Бачирой на перегонки. Поэтому машина остановилась рядом с шумной компанией. Не сможет Рео споить Наги, а потом продолжить вечер, или уже ночь, в кровати, хотяяяя... Рео вылез из окна, показывая, что им не мерещиться, это за ними, но пока не те люди, а всего лишь их друг-миллионер, который явно где-то в прошлой жизни совершил страшные грехи. Все завалились в авто. — Исаги, ты бы ещё валенки надел... Или, как минимум, табличку «хрупкий» на лоб. Для предупреждения окружающих. — Карасу, хватит, его родители и так с трудом отпустили, - Бачира заступился, не давая Карасу договорить. — Конечно, на такую-то потасовку с какими-то неадекватами, с которыми он, кстати, полгода жил и живёт. - в чем, собственно, Карасу не прав? - Честно говоря, я на месте его родителей уже подал бы в розыск. — А давайте не ущемлять! — С Шидо по-другому нельзя. — Эй! — Шидо, слезь с него! — А вот не надо было! — Бляяя, ребят, мы так не доедем. — Доедем, но думаю не туда, Рео лишнее трупы не нужны, репутация все-таки... — Кунигами умеет поддержать, — съязвил Карасу, — Такое чувство, что он уже мысленно выбирает, под каким кустом его будут искать. — Да ему просто Чигири сегодня утром не дал, - беззаботно сказал Шидо, ибо а нехуй. — Что ты сказал? — Заткнулись оба! - Чигири вмешался, так как устал слушать этот бред из мелодрамы, кто кому даёт, а кто обделён, - Шидо, тебя волнует наша половая жизнь? - спросил он сладко, и от этого стало ещё страшнее. Исаги подавился воздухом. Не такого он ожидал, придя в футбол, не такого... - Так вот, чтобы ты не волновался, у нас всё хорошо и регулярно, не переживай, - Шидо обрабатывает информацию, - А ты, - Хëма обратил свою подавляющую ауру на Кунигами, который уже десять раз пожалел о каждом своём жизненном выборе, приведшем его в этот лимузин, - Тебя что-то не устраивает? — А что я? — Вот и умничка. А то устроили тут, - Чигири, как ни в чем не бывало, улыбнулся дружелюбно, удобно усевшись на сиденье. — Кунигами, если ты в заложниках, моргни два раза, - Карасу не удержался, глядя на эту душераздирающую картину. — Да и так понятно, что он под каблуком, странно, что он сверху.. — Шидо, уймись! — Исаги, опять Рин не дал? - с усмешкой начал Шидо, любимейшую для себя, и не только, тему. — Началось, блять, - Бачире, конечно же, была весела эта тема. Возможно, потому что он воспринимал её как абстрактный трёп, а не как растоптанную душу. Но глядя на Исаги, что после каждого упоминания Итоши, поникший опускал голову, словно съёживался, пытаясь стать меньше, невидимее, становилось не по себе, стыдно. Он единственный знал про эту неразделённую любовь Исаги. Остальные шутили по поводу этого, некоторые возможно догадывались, но никто не относился к этому серьёзно. А Бачира видел в каком состоянии был Исаги после инцидента на вечеринке — бледного, с трясущимися руками и глазами, в которых стояла такая пустота, что Бачира реально боялся, что тот наложит на себя руки, уж слишком плохо он выглядел. Бачира подбадривал друга как мог, хотя сам совсем не разбирается в отношениях, но он и не предлагал грандиозные планы по завоеванию сердца неприступного и холодного гения. Он оказывал поддержку, был рядом и следил, чтобы в его стакане был только сок. И это действительно было важно для Исаги. Вот и сейчас, он не хотел, чтобы друг опять окунулся в это ужасное состояние, когда они решительно настроились отбросить все моральные принципы и окунуться в мир разврата и безграничного веселья. А сейчас всё это летело в тартарары. А всё потому, что у Шидо шуруп в жопе и ему не сидится. — Шидо, все мы знаем, что Рин Исаги не дал, да и в принципе, никому не дал, в том числе и тебе, Шидо. Можешь перестать мечтать, вы с Рином на разных планетах, на разных орбитах, в разных, блять, вселенных. - Чигири аккуратно раскидал факты, как карты на столе. — Это мы ещё посмотрим — Шидо, хватит ебать Рину мозги, - даже Хиори вмешался. — Не стоит так переживать, совсем скоро я перестану ебать его мозги и начну кое-что другое, - улыбка расползлась по его лицу. Исаги снова подавился воздухом, Чигири наебнулся в кресле, Нико никак не отреагировал— он, видимо, достиг дзена, Карасу мог бы пожать Шидо руку, как достойный соперник по пошлому пиздежу. Хиори, Курона, Киëра всё ещё не могли понять, почему они до сих пор здесь. Рео, открывший бутылку чего-то слабоалкогольного, и сделав глоток с горла, подавился. — Что за херню я только что услышал?! — выкрикнул он, давясь и хрипя, драгоценная жидкость капала на замшевый салон. — Рео, тебе показалось, - Чигири настойчиво пытался сохранить здоровую психику своему другу. — Пьяненький Рео... — мечтательно протянул Наги, наконец оторвавшись от телефона, чтобы потрепать парня по макушке. — С каждым днём я чувствую как моё IQ стремительно падает, - Чигири закрыл лицо рукой. — Да и не только IQ. После разговоров с Шидо у меня и хуй падает, - Карасу умеет в нужный момент.. Рео, снова подносивший бутылку ко рту в тщетной попытке запить первый приступ, подавился снова. На этот раз так, что жидкость фонтаном брызнула на сиденье лимузина. Он закашлялся, хрипло выдыхая: — КАРАСУ?! Что за нахуй?! - Наги оторвался от своего телефона, чтобы похлопать парня по спине. Чигири, который уже закрыл лицо рукой от падающего IQ, медленно провёл ладонью вниз, открывая глаза с выражением глубочайшего, почти философского отвращения. — Поздравляю. Ты опустил планку ещё ниже, чем я думал. Теперь моё сознание не просто деградирует, оно требует компенсации за моральный ущерб. Желательно, в твёрдой валюте. Отоя, сидевший рядом с Карасу, беззвучно открыл рот, покраснел до корней волос и с силой ткнул локтем парня в бок. — Заткнись! — прошипел он. — Что ты несёшь?! Хиори и Курона, сидевшие напротив, синхронно отвели взгляд в разные окна, словно внезапно заинтересовавшись ночными пейзажами. Плечи Хиори слегка дёргались от сдавленного смеха. Нико просто зажмурился и глубоко вздохнул, как человек, принявший неизбежность конца света. Бачира фыркнул, а затем рассмеялся громче всех. То ли он не понял смысла фразы, то ли это нервное. Исаги просто опустил голову на спинку сиденья, глядя в потолок с безмолвной мольбой о быстром и безболезненном прибытии на место. Он готов был даже принять нелепую смерть в ДТП, лишь бы не слушать больше эту какофонию. Но даже в мыслях о смерти его преследовал образ ледяных глаз — будто Рин мог осуждать его даже за такое малодушие. Пока лимузин медленно пробирался через вечерний поток машин, в салоне на мгновение повисла неловкая пауза — та самая, что наступает после слов о падающих членах и до того, как кто-нибудь решит, что нужно говорить дальше. Чтобы её разрядить, Бачира, вечно голодный и обладающий талантом менять темы с грацией танка, копнулся в карманах своей кожаной куртки. — Кстати, парни, вы слышали, что в новой столовой ввели ограничение на порции риса? — неожиданно выдал он, с серьёзным видом вытаскивая смятую шоколадку. — Типа, «для сбалансированного питания». Я так и не наелся. Тема оказалась на удивление животрепещущей. Чигири тут же оторвал руку от лица, а в его глазах вспыхнул огонь праведного гнева. — Это не для сбалансированного питания, это для сбалансированного бюджета! — пафосно заявил он. — Мои ноги сжигают тысячи калорий в день! Им нужны углеводы! Это саботаж! — Абсолютно верно, — неожиданно поддержал его Кунигами, сев в немного другую позу за последние двадцать минут. — После утреннего кросса мне нужно минимум две полные порции. Иначе к полудню силы на нуле. — Вы всё ещё ходите в столовую? — с лёгким презрением в голосе спросил Рео, откладывая бутылку. — Я с Наги давно заказываем еду. Шеф-повар из того итальянского места на выезде делает просто бомбезную пасту с морепродуктами. Наги, услышав про еду, наконец полностью оторвался от телефона. — Паста… хорошая, — медленно проговорил он. — Но… там мало креветок. В последний раз… только три. — Точно, совсем забыл, я же говорил, в следующий раз мы добавим двойную порцию креветок за отдельную плату, — вздохнул Рео, делая пометку в телефоне. — Подождите, вы заказываете ресторанную еду в общежитие? — спросил Исаги, чьи представления о быте после Blue Lock всё ещё были довольно спартанскими. — Это разве не… дорого? — Вопрос приоритетов, Исаги, — с лёгкой снисходительностью сказал Рео. — Качество топлива напрямую влияет на качество игры. Нельзя быть гением на пустой желудок и кашеобразном рисе. Наги нужно хорошо питаться. — Он прав, — кивнул Нико, не открывая глаз. Можно было почувствовать стремительно падающую самооценку каждого в салоне, — Но мой бюджет рассчитан на столовскую кашу. Так что я просто беру дополнительный батон в буфете. И прячу его, пока повара не видят. — Гениально и по-житейски, — фыркнул Карасу, — А я просто ворую йогурты у Баро. Он их скупает оптом, как белка орехи, и не замечает, если парочка пропадёт. — Так это ты?! — воскликнул Отоя. — Он же вчера полчаса искал, кто пробрался в его «стратегический запас»! Грозился сломать ноги! Пришёл на наш этаж, начал доëбываться, как раз в тот момент, когда тебе резко нужно было выйти подышать свежим воздухом! Ты меня бросил! Ты хоть представляешь, как он мне мозги ебал?! Карасу лишь беззаботно улыбнулся. — Выживает сильнейший. Йогурт нужен всем. - увидев поникшего Отою, тот изменил выражение лица на сочувствующее, - Ну прости, зай. В следующий раз будем вместе его йогурты пиздить, а потом выходить подышать свежим воздухом, хорошо? - спросил он, мило улыбаясь, обнимая парня за плечи. — Мг.. — Да, блять, он так и до Эго дойдёт, - Кунигами подал голос. - Так что закругляйтесь со своими махинациями, вы пойдёте подышать, а он к нам заявиться. — Я так понимаю, Карасу устроился под боком у Баро на постоянной основе? То суп, то йогурты. — Да у него под боком вся команда поместится. И тем более, мы же не чужие друг другу люди. — Почему-то все это вспоминают только в подобных ситуациях, а как с краном помочь, чтобы не затопило, это мы не при делах, это хата с краю, - Хиори сразу включился в розговор, жестикулируя, не стесняясь в выражениях. Он говорил как свидетель, которым и являлся. — Каким краном? - вдруг спросил Нико. — Оо, ты жил зря, это надо было видеть — О, так это ж та самая история с потопом... - вспомнил Бачира, — Когда у Хиори и Куроны кран потёк? — Да, такое трудно забыть, - вздохнул Хиори, сдаваясь. — Виноват мой ненаблядный. Повесил мокрое полотенце на старый смеситель, чтобы «быстрее высохло». Оно соскочило и сорвало всё к хуям. Курона съёжился ещё сильнее. — Ага, мы с Отоей как раз со второго на третий поднимались — надо было к вам же и зайти. Слышим дикий вопль из их комнаты. Открываем дверь в коридор третьего этажа — а там уже ручеёк. И первое, что видим: из своей комнаты выскакивает Исаги. Босиком. Стоит, смотрит на воду, бьющую из-под двери Хиори, и лицо у него такое… неописуемо, - Карасу начал ржать и его можно было понять, потому что лицо Исаги нужно было видеть. Весь какой-то потрёпанный. Конечно за месяцы их очень странного соседства происходило многое и многое не стоит вообще вспоминать. Но чтоб так, такого ещё не было. Исаги смущённо почесал затылок. — Я просто услышал шум… Думал, может, случилось чего.. — А потом появляется Киёра. Из своей комнаты, напротив. Видит, что вода прямиком течёт… под дверь Итоши. В салоне повисла напряжённая . — И? — сдавленно выдохнул Рео. — Говоришь так, как будто не знаешь, - Чигири, прищурившись, глянул на Рео, - Тебе там только пива и чипсов не хватало, и Наги для сплетен, ты просто побоялся его выводить, вдруг ножки промочит, заболеет не дай бог, - это было серьёзно. — Мы с тобой потом это же и обсуждали, так что не надо тут. — Стояли, пиздели, не могли помочь бедному Киëре.. - Карасу прочувствовал его боль. — А чë ему помогать? - Чигири и Рео, не понимающе, посмотрели на Карасу. — Всмысле чë? Я вообще-то тут сижу, - Киëра недовольно помахал ладонью. — Конечно, за свои диким ржачем как вы могли что-то увидеть. Киëра подскользнулся и упал, скользил по воде до двери напротив, в которую благополучно въехал. В одних шортах. Начал руками эту лужу отгребать, как сумасшедший! Орал: «Полотенца! Срочно все полотенца в коридор!». — И ничего мы не ржали! — Было такое чувство, будто рожали — Пидарас. — Все мы тут пидарасы — Рин вроде не пидарас — Это ещё неизвестно — Я это проверю, товарищи! - Шидо не спит. — Щас блевану. - Отоя не сдержался, тут бы никто не сдержался. — Не заблюй мне сидения! — Да, смотри не блюй, - Карасу погладил парня по щеке, - А то не расплатитишься за всю жизнь, или все-таки двух почек хватит? — Хочешь сказать, Отоя почку отдаст? - Чигири скептически покосился на Отою, - Да он жмот каких ещё поискать! - Чигири не стал молчать, Кунигами пытался. - Я помню! — Ой, бляя, - Отоя закрыл лицо рукой. — Что ты мне тут блякаешь? А?! Часы изнурительных тренировок! Я у него одну, ОДНУ, Я ПОДЧЕРКИВАЮ, одну печенюшку попросил! - Отоя заинтересовался ночным пейзажем, - И знаете, что он сказал?! — Мы всё поняли, что ты пошёл нахуй, можно дальше не рассказывать, - Карасу пытался отбиться, но Чигири в гневе, тут хуй, что сделаешь. — Нахуй ты перебиваешь, блять! — Мг — Он сказал "нет". Просто нет! — Ужас — Я как раз их Карасу нес, он их очень любит! — Вернёмся к крану! *** История с краном ✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* Третий этаж тонул. Вселенная, видимо, посчитала, что идиллия — это скучно, и устроила внеплановую проверку на прочность нервов. Жертвами стали не шумные Шидо с Бачирой. Нет. Её жертвами стали Хиори и Курона — пара, жившая тише воды, ниже травы. Они не устраивали ночных футбольных матчей в коридоре, не экспериментировали с взрывчатыми веществами на кухне и даже зубные щётки у них стояли параллельно, в знак полного взаимопонимания. Их жизнь была образцом стабильности. Но кран на их кухне имел на этот счёт иное мнение. Он выглядел надёжным монолитом: единая конструкция «смеситель-раковина-труба», лишённая каких-либо намёков на хлипкость. Его убило мокрое полотенце. Оно, свесившись с дверцы шкафчика, соскользнуло и легло на рычаг крана. А потом, под собственной тяжестью, плавно, неотвратимо, с металлическим стоном повернуло его… до упора. Первым услышал характерный звук надвигающейся жопы Хиори. Не струйки, а уже полноводный ручей с шумом низвергался в раковину и, переливаясь через край, растекался по полу. Хиори замер в дверях, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса чистого, неподдельного «WTF». — Пиздец… — констатировал он, глядя, как вода уже подбирается к его носкам. Тишину разрывал только навязчивый, издевательский плеск. И это мокрое, предательское полотенце, лежавшее рядом, как улика на месте преступления. Вопрос висел в воздухе: какой идиот? Голос Хиори, холодный и резкий, как удар ножом о лёд, прорезал пространство: — Куронаааа! Из спальни появился его ненаблядный — лицо невинное, волосы взъерошены, в руках пачка чипсов. Он моргнул, пытаясь считать контекст с лица Хиори, и его взгляд упал на водопад, бьющий из стены, и на кран, лежащий на полу как оторванная конечность. — О, — сказал он. — Нахуй ты его на кран повесил?! — в голосе Хиори зазвучали стальные нотки. — Не на кран...на дверь, сушить… надо было, — пролепетал Курона, осознавая масштаб катастрофы. — Тазик! Полотенца! Быстрее! Вода, как живой, злобный организм, уже вытекала из-под двери в коридор. Хиори выскочил оценить ущерб. Оценка была минус двести. По коридору, хохоча как ненормальный и шлёпая босыми ногами по лужам, носился Бачира, явно получивший кайф от ситуации. Карасу и Отоя стояли в проходе в коридора, наблюдая за спектаклем с видом зрителей в дорогом ложе. Вода добралась до комнаты Киёры. Дверь с треском распахнулась, и оттуда выскочил сам Киёра — в одних боксёрских шортах, с дикой шевелюрой и глазами, полными паники и ярости спросонья. — ЁБ ТВОЮ МАТЬ, ЧТО ЗА… А-А-А-А! Его нога поехала по мокрому линолеуму. Киёра, мельтеша руками понёсся вперёд, красиво проскользил метров пять и с грохотом въехал спиной в противоположную дверь. На крики сбежались остальные. Рео и Чигири, увидев апельсинового от ярости Хиори (редчайшее зрелище), начали ржать так, что, казалось, вот-вот затопят этаж чем-то другим. Исаги вышел босиком, осторожно ступил в лужу, передёрнулся и просто замер с выражением человека, принявшего свою судьбу мученика. Кто-то нёс вёдра, кто-то кидал на пол полотенца, превращая их в мокрые тряпки за секунды. Стены сотрясались от топота и воплей. Курона, пытаясь вставить кран обратно, только усугубил ситуацию, открыв какой-то второй, потайной источник фонтанной мощи. Идиллию хаоса прервал ледяной клинок тишины. Из своей комнаты вышел Саэ. Он стоял, оценивая картину: потоп, полуголый орущий Киёра, Бачира, который в азарте «спасения» случайно сел верхом на распластанного Киёру, и оба они, мокрые и перепачканные, представляли собой картину сомнительной художественной ценности. Взгляд Саэ, медленный и тяжёлый, прошёлся по каждому. Бачира застыл в нелепой позе, как наскальный рисунок древнего идиота. В глазах Саэ мелькнула целая гамма эмоций: раздражение, брезгливость, усталость и решительное нежелание вникать в эту клоунаду. Он просто развернулся и ушёл в свою комнату, тихо, но выразительно хлопнув дверью. Звук прозвучал как приговор. Приговор всему третьему этажу и его здравому смыслу. ___ Саэ зашёл в комнату, прислонился к закрытой двери и провёл рукой по лицу. Он, конечно, не питал иллюзий насчёт «адекватности» соседей, но чтобы вот так… с размахом, с участием полуголых тел. Его взгляд упал на диван в углу. Там, в луче света от торшера, сидел Рин. Он был в наушниках, заглушающих весь мир, погружённый в толстую книгу в тёмном переплёте. Хаос за дверью до него не долетал. В этой тихой, сосредоточенной позе он казался иконой — холодной, отстранённой, неприступной. Но Саэ, вопреки всему, поймал себя на мысли, что смотрится это… мило. Не «очаровательные щёчки» мило, конечно. Бог с ним, с очарованием. Это были острые, вырезанные из мрамора скулы, под которыми чуть западали щёки, тень от длинных ресниц падала на них, создавая хрупкий, почти болезненный рисунок. Губы, слегка приоткрытые в концентрации, были бледными и очень чёткими. Он ворочал страницу длинными, тонкими пальцами, и Саэ вдруг с обидной ясностью вспомнил, как эти пальцы сжимались в кулак в драке… или нет, не в драке, а когда-то очень давно — в его собственной руке, когда они, ещё дети, бежали куда-то вместе. «Чёрт, — мысленно выругался Саэ, отворачиваясь, — Даже когда он просто сидит и не делает ничего плохого, он выводит из себя. Просто своим существованием». Он прошёл к своему столу, делая вид, что занят. Но периферийным зрением следил за братом. Рин поправил плед, сползший с его плеча, обнажив ключицу и тонкую серебряную цепочку. Она блеснула в свете лампы. Саэ почувствовал странный, тёплый и раздражающий комок в горле. Не ненависть. Не злость. Что-то более сложное и опасное. Вдруг Рин отложил книгу и поднялся, снял наушники. Тишина в комнате после глухой музыки в ушах оглушила его на секунду. Он потянулся, почувствовав, как затекли мышцы спины. Видимо собрался выйти из комнаты. Саэ к тому времени был в своей каморке, углубившись в ноутбук, и не мог увидеть ухода Рина. Рин открыл дверь. Ничто не предвещало беды. Он сделал шаг в коридор, как вдруг в него прилетело мокрое полотенце. Оно шлепнулось ему прямо в лицо, тяжелое и холодное, заслонив весь мир на мгновение влажной темнотой. Но на этом жизнь ещё не закончила свой спектакль. Бачира, прибегая мимо с ведром воды, отчаянно балансируя на мокром линолеуме, подскользнулся. Его ноги поехали вперед, он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и... облил вышедшего Рина с ног до головы. Легкая футболка мгновенно потемнела и прилипла к телу, а мокрое полотенце, уже сползавшее с его головы, окончательно упало на пол. Картина маслом. Так и хочется сказать, что это какой-то отрывок из дебильной комедии, но нет... к сожалению. Рин так и остался стоять в проеме, ошеломленный, с водой, стекающей по лицу и шее. Больше он никуда не торопился. Казалось, время вокруг него остановилось Бачира вскрикнул и повернулся, потирая ушибленный локоть. Он ожидал увидеть кого угодно — разъяренного Хиори, хохочущего Шидо, которого к счастью не было на этом представлении, его выпустили погулять, но не Рина. Увидев того, кого облил, Бачира побледнел. Он сидел в луже, глядя снизу вверх на промокшую, неподвижную фигуру, и залепетал: — О-ой, прости, Рин, пожайлуста, я не специально! Оно так, а потом я, а тут сколько воды, и ведро... ну, в общем... — Его голос дрожал, слова путались, превращаясь в невнятное бормотание. Саэ, услышав грохот и знакомый виноватый лепет Бачиры, вышел из своего угла. Его взгляд сразу же нашел Рина в дверях. Вода стекала по темным от влаги волосам брата, делая их цвет глубоким, почти черным. «Рину бы такой оттенок пошел...» — мелькнула нелепая мысль. Саэ подошел ближе. Бачира все еще сидел на полу в луже и смотрел на Рина умоляющим взглядом, продолжая бормотать извинения. Взгляд Саэ снова остановился на брате. Капли воды падали с мягких — Саэ так казалось, так как он помнил текстуру локонов Рина с детства, — волос, стекали по, на вид хрупкой, но наверняка мощной, шее. Они затекали за ворот черной футболки, которая уже плотно облегала фигуру. Она промокла настолько, что сквозь тонкую ткань откровенно проступали острые лопатки и линия позвоночника. Исаги подбежал к Бачире, чтобы помочь, но просчитался, только где... Стоило на перефирии появится образу Рина, как Исаги не смог отвести взгляд, полностью забыв о Бачире в двадцати сантиметрах от себя, будто его и не было. Холодные капли медленно стекают по мощной шее, падают с подбородка, со вздëрнутого кончика носа, задерживаются на тонких бледных губах, что были немного приоткрыты, позволяя вырываться такому же холодному дыханию. Отдельные реснички слиплись между собой, выглядя очаровательно при падающем свете из окна в конце коридора. Ткань плотно облегала тело, что можно было увидеть стальные кубики пресса. Исаги поднял взгляд немного выше, что ни в коем случае не надо было делать, соски просвечивались через ткань... Они так мило торчали, что сердце пропустило удар, а в ушах зазвенело, ноги подкосились, выдавая желание хозяина лечь на пол и забыться в этом ощущение. Исаги будто увидел какое-то иноземное существо— настолько прекрасное и нереальное, что это выбивало почву из-под ног, наверное так можно было описать его выражение лица, если бы кто-то видел, но к счастью все были заняты откачиванием воды. Время будто замерло, как показывают в тех самых романтичных фильмах. Так хотелось обхватить их губами и согреть, или хотя бы потрогать кончиком пальца. На этом моменте понимаешь, что уносит куда-то не туда. Собрав волю в кулак, Исаги подошёл ближе к Бачире, чтобы помочь тому подняться, что так и сидел между ними. Возможно, из-за страха пошевелится перед Рином, а может он специально не мешал, понимая ситуацию. В любом случае он сидел молча. Исаги уже подал руку товарищу, но нога подвела и он, чтоб не упасть, схватился за плечо Бачиры и взгляд невольно устремился вперед. А впереди его ждал пиздец. Взгляд остановился на стройных ногах. Ткань штанов очертила каждую мышцу и не только мышцу... Смотреть туда было ошибкой. Что-то выпирало из штанов и не понять что, было невозможно. Влажная ткань не оставляла иллюзий. Саэ, всё ещё стоя сзади, не мог не наблюдать за пялющимся Исаги. Его собственный взгляд метался между спиной брата — этой немой, напряженной, мокрой скульптурой — и лицом Исаги, на котором читалось слишком многое. Рин почему-то не замечал этого. Или он не хотел этого замечать, или он просто наивный ребёнок, по мнению Саэ он таким и был, или у Саэ паранойя и ему всё время кажется, что на его брата пялятся и очень двусмысленно. И конечно же Рин видел эти взгляды на себе, но никогда не считал это чем-то особенным. Ну смотрят, и смотрят, что в этом такого? Как никогда хочется высказаться. Высказать всё, что копилось за эти месяцы в общежитии. Объяснить им, кто они — неадекватная сворка инфантильных идиотов, чей коллективный разум не дотягивает до уровня разумной амёбы. Для профилактики их хронической тупости можно было бы прописать сеанс физиотерапии. Не той, что в поликлинике. А той, что включает в себя короткий, жёсткий контакт головы с ближайшей бетонной стеной. Возможно, неприятным. Но кого это волнует? Цель оправдывает средства, а психическое здоровье остальных — цель более чем благородная. Мысли проносятся со скоростью пули, но единственное, что вырывается наружу сквозь стиснутые зубы, — это низкое, хриплое: — Ебанаты... Слово висит в воздухе, тяжёлое и звонкое, как гильза на кафельном полу. Оно не требует продолжения. Если бы Бачира в этот момент стоял, а не сидел в луже, он бы уже лежал. Каждый может увидить, и он сам, это с пугающей ясностью: траектория удара, точка соприкосновения кулака с челюстью, то, как тело сложится и рухнет в ту самую лужу. У Бачиры дрожат колени футболиста даже в сидячем положении — мелкая, предательская вибрация страха. А голос Рина, который только что прозвучал, был низким, холодным и простуженным от ярости тоном, в котором не было ни капли доброжелательности. Идти куда-либо — в туалет, за полотенцем, просто прочь — уже не имело смысла. Кроме как вперёд. Вперёд, к этому полулежащему человеку в луже, чтобы довести до логического завершения то, что так ясно нарисовалось в воображении. Он мог бы это сделать. Мозг уже отправил импульс мышцам, кулаки сжаты так, что кости ноют. Но он знает себя. Знает, что явно этим не ограничился бы. Это был бы не один удар. Это был бы срыв всех предохранителей, долгий, грязный и беспощадный разбор полётов, после которого пришлось бы отмывать от крови не только пол, но и собственную репутацию. Поэтому Рин делает единственное разумное в этой безумной ситуации движение. Он не бьёт. Не кричит. Он просто, с ледяным, бесстрастным взглядом, захлопывает дверь перед носом у всего этого хаоса. Щелчок замка звучит громче любого крика. Перед ним стоит Саэ. Теперь очередь Саэ смотреть и мучить свою слизистую длительным неморганием, что он, собственно, и делает с фанатичной преданностью делу. Взгляд практически сразу же падает на просвечивающиеся соски сквозь мокрую футболку, что необычно, так как Рин обычно носит водолазки — высокий гортанный гроб для любого намёка на телесность. В очень жаркую погоду— иногда майки-алкоголички, бесформенные и мешковатые. Но сегодня его выбор пал на чёрную хлопковую футболку с короткими рукавами, наверное из-за жары. Жару Рин не переносит, всегда принимает холодные ванны со льдом и в принципе живёт под кондиционером — вещь для него настолько необходимая, что в случае её поломки он, не задумываясь, сменит место жительства, как другие меняют носки. Соски Рина уже можно определять в отдельный фетиш, судя по статистике просмотров только за сегодняшний день. Саэ подтверждает это утверждение, беззастенчиво пялясь на них уже тридцать секунд. Они чёткие, тёмные от холода воды и, возможно, от чего-то ещё, проступающие сквозь тонкую мокрую ткань с неприличной, скульптурной отчётливостью. Рин молчит. Отличный повод продолжать сеанс визуального ахуевания. Поэтому взгляд, преодолев слабое сопротивление, идёт ниже. По стройному, почти аскетичному телу, где каждое ребро, каждая мышца пресса прорисованы влажной тканью как карандашный набросок. Опускается до узких, но мощных бёдер, красиво обтянутых потемневшей тканью штанов. Задерживается на… на совсем даже немаленьком члене. На том недвусмысленном выпячивании, которое мокрая ткань не скрывает, а, кажется, с гордостью демонстрирует. Рину стоит податься в моделинг, глядя на количество восхищенных за последние десять минут. Рин стоял на месте, молчал, не понимая, чего от него хотят. Саэ просто встал как столб, не осознавая, что перекрывает Рину проход, проход к своей комнате и душу имеется в виду... пока что... Рин смотрит на брата, у которого стремительно начали краснеть уши, и не понимает: кажется ему, галлюцинации, в воде что-то было или это на самом деле, и он не сошёл с ума? Их взгляды встретились. Мгновение, растянувшееся в тишине комнаты на несколько вечных секунд. Саэ смотрит — и в его взгляде не просто восхищение, в этом взгляде есть что-то липкое, тёплое и запретное, от чего по спине Саэ бегут мурашки, а сердце бьётся с неприличной частотой где-то в горле. Его младший брат стал таким... Когда он успел так вырасти? Как он жил? Кто был рядом с ним? И почему никого не было рядом, чтобы помочь? Рин смотрит в непонимании. Почему Саэ так смотрит? Почему он покраснел? Ему неприятно? Отвратительно? В голове Рина нет файлов для расшифровки такого выражения лица. Он умеет читать злость, холод, презрение. Но не это. Рин не может понять и решает больше не мучать свой мозг, наверняка бесмысленными вещами. Он делает шаг вперёд, к Саэ. У того спирает дыхание, тело напрягается, будто готовясь к удару или… к чему-то другому. Рин просто ждёт, пока брат отойдёт. Саэ не сразу понимает, что его просто просят отойти. Только спустя пару коротких, нетерпеливых косых взглядов Рина, он будто просыпается, резко отшатывается в бок и опускает глаза в пол, его определённо заинтересовал ленолиум. Рин проходит мимо. Без слова, без взгляда. Направляется в душ, оставляя за собой мокрый след на полу и Саэ, который всё ещё стоит с пылающими ушами и хаосом в голове, стараясь не думать о том, как промокшая ткань облегала поясницу и бёдра брата, когда тот прошёл в полуметре от него. А Рин уже щёлкает замком в ванной, отгораживаясь от мира, где даже взгляды родного брата стали непонятными, неудобными и странно жаркими. Взгляд бегает по полу, по мокрому следу от Рина — и он с огромным, почти паническим желанием пытается не столкнуться с той самой линией в мокрых шортах. С тем самым выпирающим контуром, который теперь выжжен на его сетчатке ярче, чем солнечное пятно. Саэ в ахуе. Полном, глубоком, экзистенциальном. Он уже подумывал над тем, чтобы обратиться к психиатру — где-то на фоне, между делом, — и возможно, этот момент наступит совсем скоро такими темпами. Потому что это ненормально. Стоять и пялиться на мокрого брата как последний извращенец. Записывать в память каждую деталь его тела с жадностью коллекционера. И если ему скажут, что он ёбаный извращенец со странными и неадекватными фетишами— например, на мокрое тело, острые скулы, подтянутые икроножные, изящные бёдра, и обманчивую хрупкость собственного брата, — он согласится с этим. Без спора. Просто кивнет и попросит рецепт на самые сильные таблетки. Он уходит к себе в комнату, как автомат. Дверь закрывается с тихим щелчком, отгораживая его от мира, где Рин сейчас, наверное, стоит под ледяными струями. Саэ падает на кровать, пружины жалобно скрипнут. Член стоит. Это он понял сразу — тупая, навязчивая, постыдная тяжесть внизу живота. Это факт, с которым нельзя спорить. А что делать дальше — он без понятия. Саэ бы продолжал пребывать в каком-то другом, параллельном измерении, обдумывая эту ситуацию по кругу: «Он мой брат. Это ненормально. Почему это произошло? Что со мной не так?» — и понимая, насколько эта ситуация полный, беспросветный пиздец. Но в штанах, честно говоря, все-таки болит. Напряжение ноющее, конкретное, физиологичное. Оно перевешивает все тонны моральных терзаний. Как-то, после того, как у него впервые встал на Рина (мысль, от которой даже в пустой комнате становится жарко и стыдно), он в отчаянии искал в интернете способы «снятия этой хуйни» (напряжения). Искал сгоряча, анонимно, стирая историю браузера после каждого запроса. И таки нашёл. Советы были разные: от спорта до ледяных ванн. Смотреть он ничего не планировал. Никаких картинок, никаких видео. Только холодный, механический подход к проблеме. «Вроде как его надо облить холодной водой...» Но как, если сейчас в душе Рин? Звук льющейся из-за стены воды — ровный, монотонный, почти гипнотизирующий — был одновременно и пыткой, и самым неподходящим саундтреком. Он напоминал Саэ, что там, за тонкой перегородкой, стоит тот самый объект его неподобающих мыслей, голый и мокрый уже от чистой, а не от ведёрной воды. Минуты растягивались в вечность. Первые пять минут Саэ провёл, тупо уставившись в потолок, пытаясь загипнотизировать себя трещиной в штукатурке, похожей на карту неизвестного материка. Не сработало. Каждый всплеск воды за стеной отзывался в его теле нервным вздрагиванием. Он представлял, как струи скользят по тем же острым лопаткам, по впадине позвоночника, которую он только что видел сквозь ткань...Глубокий вдох. Выдох. Пиздец. Минуты с шестой по десятую он посвятил бегству от реальности в телефон. Открыл новости. Прочитал один заголовок три раза и ни хрена не понял. Переключился на чат команды. Бачира уже успел там отписаться: «Ребят, я, кажется, только что подписал себе смертный приговор. Помолитесь за меня.» Исаги ответил смайликом в виде черепа. Карасу добавил: «Если найдут тело, скиньте фото. Для коллекции.» Саэ с силой выключил экран. Юмор не помог. Только усилил ощущение, что он заперт в сумасшедшем доме, где главный источник его безумия сейчас намыливает волосы шампунем. С одиннадцатой по четырнадцатую минуту он вступил в переговоры с собственной физиологией. «Успокойся. Это просто реакция на стресс. На неловкость. На адреналин. Это не про... него. Это биохимия, идиот». Логика была железной. Тело на неё плевало с высокой колокольни. Оно прекрасно помнило, как мокрая ткань облегала торс, и не желало ничего забывать. Он сел на кровати, сгорбившись, локти на коленях, лицо в ладонях. Звук воды стал тише. Рин, наверное, уже смывал пену. Пятнадцатая минута. Вода выключилась. Внезапная, оглушительная тишина упала на комнату, тяжелее любого шума. Саэ замер. Теперь из-за стены доносились другие звуки: мягкие шаги по кафелю, шелест полотенца, негромкий, сдержанный кашель. Он там. Совсем близко. Голый. Вытирается. Мысль ударила с такой силой, что Саэ вскочил с кровати, как от электрического разряда. Холодная вода? Да он сейчас сам вспотел. Он метнулся к своему мини-холодильнику, выхватил бутылку с водой и, не раздумывая, вылил себе на голову то, что осталось. Он не думал в тот момент. Нервы нахуй не выдерживают больше и да, блять, это оправдание. Ледяная жидкость хлынула за воротник, по спине. Он фыркнул, задрожал от шока, но это сработало. На секунду. Пока капли стекали по шее, в голове пронеслось: «А по его спине вода стекала именно так...» — Чёрт! — Саэ прошипел сам себе, вытирая лицо рукавом. Он был мокрый, злой и ни капли не успокоенный. За стеной воцарилась тишина. Рин, наверное, уже одевался. Саэ глубоко, с дрожью, вздохнул. Психиатр подождёт. Сейчас главное — сделать вид, что ничего не произошло. Что он не провёл последние пятнадцать минут в агонии, слушая, как его брат моется. Что у него точно не стоит. И что мысль о холодной воде теперь навсегда будет связана не с облегчением, а с мокрой футболкой, бледными губами и взглядом, полным немого вопроса. Он снял мокрую футболку и швырнул её в угол. Теперь он был мокрый и голый по пояс тоже. Ирония ситуации была настолько горькой, что он тихо, беззвучно, засмеялся. Просто открыл рот и позволил смеху, похожему на предсмертный хрип, вырваться наружу. Саэ очень медленно подошёл к двери. Его движения были неестественно тихими, натянутыми, как у человека, пытающегося обмануть радар. Он приложил ухо к прохладному дереву и... прислушался. Докатились. От этого осознания стало горько и стыдно. Он, Саэ, который всегда шёл напролом, который решал проблемы силой воли или откровенным давлением, теперь стоял, подслушивая у собственной двери, как школьник, боящийся выйти в коридор после драки. За дверью царила... тишина. Та самая, глубокая, послепотопная тишина, которая наступает после бури. Ни плеска воды, ни шагов, ни даже дыхания. Только тихий гул холодильника из кухни и биение собственного сердца в ушах. Ну конечно, если не считать хауса в коридоре. Он шагнул в ванную, закрыл дверь на щеколду. Фейс контроль — полный провал. В груди — камень. В голове — только он. Рин. Саэ закрыл глаза. Воздух в маленькой комнатке был влажным, густым. Он вдыхал — и почувствовал его. Он чувствовал запах Рина. Возможно, никакого особого запаха, кроме шампуней и гелей для душа, не было. Мыло, мята, что-то еще. Но он правда чувствовал этот запах. Он был едва уловимым, но Саэ, казалось, чувствовал его каждой порой, холодный аромат. Хотя запах не может быть холодным — это лишь ощущение, обман чувств. Но в случае с Рином… он был именно таким. Свежим, почти ледяным, как воздух после бури, чистым, резким, почти стерильным — смесью геля для душа, холодной воды и чего-то неуловимого, что было присуще только ему. Стального, отстранённого, недоступного. Аромат ментолового шампуня, который словно вымораживал носоглотку, и что-то ещё, неуловимое, базовое — чистая, почти стерильная кожа и лёгкий, едва уловимый металлический привкус, будто от прикосновения языка к лезвию бритвы. Этот запах висел в воздухе, обволакивая, проникая в лёгкие, и от него не было спасения. Он снова открыл глаза и посмотрел в зеркало. Свой отраженный взгляд был ему неприятен. Пустой, потерянный. Руки сами потянулись к поясу. Он осторожно, почти робко, приспустил шорты. Движения были робкими и неуверенными. Ткань шуршала, скользила по бедрам. Он странно, с отстраненным любопытством, смотрел на свой вставший член. Он был твердым, почти каменным, и горячим на ощупь, пульсировал в такт тому дикому ритму, что стучал в висках. На темно-красной, блестящей головке уже выступила и медленно капнула прозрачная капля предэякулята, оставив влажный след. Смотрел, и это зрелище вызывало не возбуждение, а глубокое, тошнотворное отвращение к самому себе. На брата... Это было окончательное, физическое доказательство его падения. Предельная точка, до которой они докатились. Он сжал зубы до хруста, ощущая, как по спине бежит холодный пот стыда. Но остановиться уже не мог. Он взял его в руку. Ладонь — влажная, горячая. Прикосновение обжигает, как удар током, но он не отпускает. Надо облить водой... Физиологическая проблема — снижение температуры, сужение сосудов, член должен был опуститься. Логика была железной, почти успокаивающей. Техническое решение биологической проблемы. Он повернулся к душевой кабине, всё ещё пахнущей мятой и влажным паром от недавнего посещения брата. Взял душевую лейку, металл был прохладным в его руке. Шланг провис, тяжёлый и безжизненный. Саэ включил воду. Сначала полилась тёплая, почти горячая струя — остатки из системы. Он ждал, стиснув зубы, глядя на эту свою непрошеную, постыдную реакцию, которая, казалось, лишь крепчала от ожидания и напряжения. Член стоял твёрдо и нагло, будто насмехаясь над его жалкими попытками взять себя в руки. Наконец, вода стала ледяной. Он направил струю. Шок. Ледяная волна обрушилась на кожу, заставив всё тело содрогнуться судорожным, неконтролируемым спазмом. Зубы стукнули друг о друга. Воздух со свистом вырвался из лёгких. На миг всё внутри съёжилось, включая ту самую, неугодную часть. Он не отводил лейку. Ледяные иглы били прямо в основание, стекали по напряжённой плоти, по яичкам, заставляя их болезненно подтянуться. Это было больно, неприятно, унизительно до слёз. Он стоял, дрожа от холода и внутренней бури, и смотрел, как кожа краснеет, покрывается мурашками, как тело пытается сжаться, защититься. Но упрямая, животная часть его плоти, казалось, лишь закалялась в этом ледяном испытании, сопротивляясь с идиотским упорством. Вода стекала на кафель с тихим плеском. Это была пытка. Особенно для Саэ, для которого вообще всё это было в новинку. Минута, другая, прерывистое дыхание, Рин, его тëмные волосы, острые лопатки, взгляд Исаги... Что, блять, там делал Исаги?! Сознание прояснилось, чувство холода притупилось, странные мысли ушли на второй план. Этот ëбаный Исаги пялился на Рина. Нет, это было не случайный взгляд. Это был долгой, оценивающий, рассматривающий, мечтательный взгляд. Он смотрел как и Саэ. Только Саэ — брат Рина и ему можно. Блять, что за хуйня. Всмысле можно?! Саэ пялился на Рина, Исаги пялился на Рина также как Саэ. Только Исаги поуши влюблён в Рина, это и дураку понятно. Восхищенный взгляд и влюблённый взгляд похожи, но все-таки они разные, как Саэ это понимает — неизвестно. Ему обычно похуй и на восхищенный взгляды, и на влюблённые, он бы даже не обратил внимания, но в данной ситуации он уже смахивал на недосталкера и эксперта в этой области. Он не мог увидеть свой взгляд со стороны, но приняв реальность и свои мысли во время пяления на Рина, он сопоставил их с Исаги, чьи мысли сто процентов были такого же характера. Получается какой-то пиздец. *** — Это было ужасно, даже вспоминать не хочу. Я думал нас всех на фарш пустят, - Киëра, казалось, пострадал больше всех в этой истории, и морально, и физически. — Всё не так уж и плохо — Бачира счаслив, его не прокляли, - Чигири и многие другие смотрели со стороны на ту жуткую картину, но в итоге ничего ужасного не произошло, хотя кто знает, что будет дальше. — Мы приехали! — Ну всё, надо было написать завещание у натариуса все-таки, эх, — с глубочайшим, неподдельным сожалением вздохнул Чигири. Он смотрел на бар, потом на свою компанию, и в его глазах читался ясный итог: вероятность выжить — низкая, вероятность сесть — высокая, вероятность забыть этот вечер — нулевая. — Не преувеличивай, - Кунигами поддерживающе похлопал парня по плечу, - Посидим часик другой и домой. — А ты оптимист, - Хëма скептически покосился сначала на парня, а потом на толпу «людей» (если это слово тут ещё было уместно), уже кучковавшуюся у входа. Его взгляд скользнул по самому заведению. Оно, по словам Рео, не было чем-то из тех самых фильмов. Фасад был из тёмного дерева и матового стекла, никаких неоновых вывесок, оголённых торсов на плакатах или подозрительных мигалок. На гей-клуб не смахивало, и на том спасибо. У входа, как и положено приличному (или не очень) месту, стояла охрана. Два человека в тёмных костюмах, чьи плечи, казалось, были вырезаны из гранита. Их лица не выражали ровным счётом ничего, кроме профессиональной отстранённости и готовности в любой момент эту отстранённость сменить на прямое физическое воздействие. Это было первое препятствие. В нём таился шанс проебаться — и для Исаги, который тихо молился всем богам позади всех, это было бы определённо на руку. Он уже мысленно видел, как охранник качает головой, указывая на их шумную, разношёрстную и явно неадекватную компанию, как он с огромным разочарованием разворачивается и идёт домо, но увы. Потому что Рео обо всём договорился. Миллионер, всё ещё вытирающий мокрый воротник, кивнул одному из охранников. Тот едва заметно кивнул в ответ, и каменные лица стражей порядка оживились на секунду, сменившись на выражение, которое можно было прочитать как: «А, это вы. Ну что ж… проходите. ». Дверь из матового стекла беззвучно отъехала в сторону, открывая проход в тёплый, смутно пахнущий дорогим алкоголем и грядущим хаосом полумрак. Дверь за ними беззвучно сомкнулась, отрезая тишину улицы. Первое, что обрушилось на них, — не звук, а воздух. Он был тёплым, густым, сложным. В нём плавали ноты: сладковатый дым дорогого кальяна, терпкая горчинка выдержанного виски, прохладный, почти озоновый шлейф охлаждающих систем и под ним — лёгкий, едва уловимый запах человеческих тел, припудренный дорогими парфюмоми. Он не был тяжёлым, он был насыщенным, как воздух в оранжерее с тропическими цветами. Звук пришёл вторым. Это не был оглушительный рёв. Это был глубокий, пульсирующий бас, который ощущался не столько ушами, сколько диафрагмой и полом под ногами. Он задавал ритм. Поверх него стелились электронные биты с налётом джаза, приглушённые голоса, звон бокалов, сдержанный смех. Всё вместе создавало звуковое полотно, плотное, но не агрессивное, в которое можно было погрузиться. Основной зал был погружён в полумрак, разбитый на уровни и зоны. Потолок, казалось, исчез в темноте, откуда спускались сотни тонких, оптико-волоконных нитей, мерцающих, как звёздная пыль или застывший дождь из света. Иногда по ним пробегала медленная волна цвета — от глубокого индиго до тёплого янтаря, окрашивая всё вокруг в фантастические, мимолётные оттенки. Стены были отделаны чёрным матовым камнем и панелями из потемневшей латуни, на которых играли отсветы. Вдоль них располагались полукруглые диваны из мягчайшей тёмной кожи, отгороженные невысокими барьерами, создавая интимные ложи-капсулы. В центре каждой — низкий стол из чёрного мрамора или слэба массивного дерева. Главной точкой притяжения был бар. Он сиял, как алтарь. Длинная, идеально отполированная стойка из чёрного оникса была подсвечена изнутри, отчего десятки бутылок на полках за ней горели. Бармены в безупречных жилетах двигались, их руки мелькали в свете хрустальных подвесок абажуров, отбрасывая на стены танцующие тени. Танцпол не бросался в глаза. Он был скорее углублением в центре, небольшим амфитеатром, залитым мягким, направленным светом. Люди на нём двигались не в судорожном танце, а скорее ритмично покачивались, погружённые в музыку и разговоры, их силуэты сливались в единый, пульсирующий организм. Всё здесь дышало контролируемой роскошью и интимностью. Это было место, где можно было потеряться в толпе, оставаясь на виду, выпить коктейль за сумму, сопоставимую со стипендией студента, и почувствовать себя частью какого-то избранного, загадочного мира. Мира, в который их разношёрстная, шумная, полная внутренних драм компания ввалилась, как слон в посудную лавку. Контраст между их диким, енергетическим полем и этой сдержанной, буржуазной эстетикой был настолько разительным, что на секунду даже Шидо притих, осматриваясь с редким для него, почти благоговейным любопытством. Они влились в полумрак зала, как разноцветное, шумное пятно на чёрно-золотой гравюре. Рео, уже вернув себе подобие контроля, жестом официанта, знающего заведение вдоль и поперёк, провёл их к обширному, п-образному дивану в одном из дальних углов. Он был погружён в особенно густые тени, подсвеченные лишь крошечной лампой-шайбой из матового стекла в центре стола, отбрасывающей на полированную поверхность мягкий, интимный круг света. Диван, мягкий и глубокий, поглотил их с тихим шуршанием кожи. Они устроились с той хаотичной теснотой, которая свойственна только очень близким (или очень отчаявшимся) людям. Кунигами оказался в ловушке между стеной и Чигири, который мгновенно занял позу "а-ля-мне-на-всë-похуй", развалившись и положив ногу на ногу. Исаги съёжился на самом краю, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее, будто надеясь, что тень его скроет полностью. Шидо и Бачира устроили себе импровизированный татами в центре, устроившись на полу у низкого стола, подложив под себя барные пуфики — выглядело это дико, но им было удобно. Карасу и Отоя устроились напротив Чигири, прижавшись друг к другу. Хиори и Курона заняли второй край дивана, наблюдая за происходящим с одинаковыми выражениями лиц, будто попали на просмотр какого-то странного эксперемента с социализацией неандертальцев. Рео и Наги устроились в отдельном, соседнем кресле-капсуле, но Наги почти сразу же переполз, чтобы пристроить голову на коленях у Карасу, посчитав, что там удобнее. Нико, Киёра и Арю заняли оставшееся пространство, втиснувшись с разной степенью комфорта. На стол, как по волшебству, почти мгновенно прибыли напитки — что-то цветное и сложное в бокалах-снековерах, пиво для Бачиры и Шидо, и просто вода с лимоном для Исаги (он сам попросил, его взгляд говорил: «только попробуйте мне что-то влить»). Поначалу воцарилась странная, звенящая пауза. Гул клуба, эта шикарная обёртка, казалось, подавил их привычный гомон. Они просто сидели, пили, оглядывались. Первым не выдержал, конечно, Шидо. Он отхлебнул пива, поставил бокал со стуком и обвёл всех взглядом. — Ну чё, тишина в студию? — его голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая сдержанную акустику зала. Несколько силуэтов за соседними столиками слегка повернули головы. — Не для того мы тут собрались. Так, признавайтесь, у кого какие планы на эту долгожданную свободу? - Он ухмыльнулся, явно намекая на что-то неприличное. — Я, например, планирую... — Если твой план включает в себя кого-то из присутствующих, декларацию о намерениях можно не зачитывать, — не глядя на него, перебил Чигири, медленно помешивая трубочкой в своём коктейле. — Мы тут все и так знаем, что у тебя в голове один сплошной план на букву «Х». — Эй! Я... — Кстати, о твоих планах. Не считаешь, что опрометчиво было завывать в четыре утра в душе? Ты там «God Knows» из «Haruhi» пытался выучить или это были предсмертные судороги? У меня Отоя аж проснулся и спросил, не режут ли кого-то на этаже. И при этом мы были на другом этаже! Шидо возмущённо хлопнул ладонью по столу: —Это я душу вкладывал! А вы, бездари, оценить не в состоянии! И вообще, это лучше, чем то, что делает Кунигами, когда думает, что один в комнате. — А не надо тут переводить стрелки, - но всем уже было похуй. Все повернули головы к Кунигами. Тот замер с бокалом на полпути ко рту. —Что я делаю? — спросил он ледяным тоном. — Язык разглядывает что ли..? - спросил Отоя, посмотрев на Шидо. — Если бы язык — Неужели хуй? - предложил Карасу свою теорию. — Хаах, нуу, - Шидо задумчиво улыбнулся. — Так, блять, что это значит, - Чигири повернулся к Кунигами, выглядя страшнее фурии в аду. — Что ты, блять, несёшь?! Ты ëбнутый? - Кунигами тем временем повернулся в Шидо, - Кто его вообще слушает? У него уже галюны, он у себя плесень выращивает. — Что? — Так вот почему он выглядит обкуренным... Всё сходится, - констатировал Хиори. — Эй, неправда! Наш Кунибро стоит перед зеркалом с каменным ебалом и что-то говорит, всё. «Я — каменная стена. Меня не пройти». Это, конечно, мило, но в три ночи немного пугает. — Что ты делал в моей комнате в три часа ночи? - тут уже появляются вопросики. — Эм, нуу, я, если честно, не особо это помню. Я тогда ушёл, ничего не сказав, и в темноте упал с лестницы. - почесав затылок, непринуждённо ответил Шидо. — Так вот почему ты там валялся, - заметил Карасу, - Ты ж сказал, что отдыхал. — Нууу... 💃💃💃 Карасу нашёл Шидо на рассвете в самом глухом углу под лестницей. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, но сидел как-то криво — всё тело было перекошено, будто его скомкали и бросили. Голова неестественно завалилась на плечо, рот приоткрыт. Ноги были раскинуты перед собой, одна в тапке, другая без него. Карасу пару секунд постоял, глядя на это. Потом пнул Шидо легонько ботинком в голень. — Эй. Умер? - как по-соседски с его стороны. Шидо крякнул и открыл один глаз. Он с трудом повернул голову — шея явно затекла и хрустела, как сухие ветки. — Чего? — хрипло пробормотал он. — Что ты тут делаешь? — спросил Карасу без особого интереса. — Отдыхаю, — тут же бодро, но сипло ответил Шидо, пытаясь придать своему лицу выражение человека, который специально выбрал это место для отдыха. Карасу просто фыркнул, развернулся и ушёл. А Шидо остался сидеть. Он попробовал встать, но спина и шея будто окаменели. Он дёрнулся вперёд, застонал и плюхнулся обратно. Сказать, что он «не разгибался» — значит ничего не сказать. Он был похож на сломанный складной стул, который заклинило в полураскрытом положении. Пришлось ещё минут десять сидеть и тихо материться, потирая онемевшую шею, прежде чем он смог хоть как-то доползти до своей комнаты. 💃💃💃 — Хахаха, Я даже проснулся из-за этого грохота, - Рео начал ржать, уже явно подгулял пирожок. Атмосфера в их углу стала расслабленной и шумной. Пиво, сидр и пара крепких коктейлей сделали своё дело. Голоса звучали громче, смех — резче, а жесты стали размашистыми и неточными. Бачира уже рассказывал историю, размахивая руками так, что чуть не снёс бокал Отои. Карасу с улыбкой ловил его запястье. Исаги, сидевший теперь не на краю, а между Бачирой и Шидо, даже пару раз тихо фыркнул в кулак. Но не тут то было. К самому краю их дивана, буквально в полуметре от Шидо, прислонились двое. Два парня, явно перебравшие. Они не просто стояли — они сцепились, уткнувшись лицами друг в друга. Звуки громкого, мокрого, бесстыжего чмоканья накрыли их стол, заглушая музыку и разговоры. Казалось, они вот-вот начнут раздеваться. Все замолчали, застыв в неловких позах. Бачира замер с кружкой на полпути ко рту, его брови поползли вверх. Исаги остолбенел, его глаза стали огромными. Шидо отреагировал первым. Его лицо исказилось от раздражения. Он шлёпнул ладонью по столу. — Эй, вы! — его голос, хриплый от пива, прозвучал громко и резко. — У нас тут, между прочим, частное мероприятие! — пиздëж чистой воды. Из частного там было только имущество бара. - Не бардель, да. Члены в руки и съебали на...! Рука Исаги резко, почти инстинктивно взметнулась и шлёпнулась плашмя прямо на рот Шидо, пытаясь заткнуть его. Удар вышел звонкий и влажный — МММФГХХ! — замычал Шидо, его глаза выкатились от неожиданности и боли. Он замахал свободной рукой. Парочка не отреагировала. Совсем. Они даже не замедлили темп. Похуй плюс похуй. — Извините его! — выдавил Исаги, обращаясь к спинам целующихся. Его голос срывался, лицо горело. — Он просто... он пьяный! Совсем не соображает! — МММ-ННН-ММ! — мычал Шидо в отрицании, пытаясь вырваться, но Исаги вцепился мёртвой хваткой. И тут поднялся Арю. Он поднялся неуверенно. Сначала он качнулся вперёд, оперся ладонью о стол, потом медленно выпрямился. Алкоголь действовал на него явно. Его обычно остекленевший, оценивающий взгляд стал мутным и плавающим. Он стоял, слегка раскачиваясь на месте, и смотрел на целующуюся пару с глубоким, пьяным недоумением. — Фу... Бож — протянул он, и его голос звучал густо, медленно, словно слова были тяжёлыми. — Какая... отвратительная картина. Ничего без меня сделать не можете. Он сделал шаг. Его нога зацепилась за ножку стола, он едва не упал, схватился за спинку дивана, где сидел Нико, тот подавился, и, оттолкнувшись, поплёлся вперёд. Его походка была шаткой, неуклюжей. Он шёл, широко расставляя ноги для устойчивости. Подойдя вплотную, Арю остановился и несколько секунд просто смотрел на них, моргая. Потом, словно приняв какое-то важное, пьяное решение, он поднял руку — движение было размашистым и неточным — и шлёпнул ладонью по плечу того парня, что был ближе. Не похлопал, а именно шлёпнул, со всего размаха. Парень наконец оторвался, обернулся. Его лицо было отстранённым, губы влажными. Но Арю не стал ничего объяснять. Его пьяный мозг, видимо, послал хозяина нахуй. Со сосредоточенным выражением он взял этого парня за оба плеча, развернул к себе с неожиданной для пьяного силой, притянул и впечатал свои губы в его губы. Прям в засос. Это сложно было назвать поцелуем. Это было что-то пьяное, мокрое, но Арю делал это с настойчивостью, что парень, невольно вовлечённый в этот пиздец, казалось, протрезвел. Длилось это несколько секунд — достаточно, чтобы все вокруг успели ахуеть окончательно. Парень, которого целовали, замер в ступоре, его глаза стали круглыми. Его приятель смотрел на это, медленно открывая рот, но недолго. Удар был глухой, тупой. Арю даже не успел моргнуть. Он просто откинулся назад и всей спиной рухнул на их стол. Тело Арю с грохотом приземлилось на столешницу, и всё пошло наперекосяк. Стаканы закачались, бутылки повалились, и начался потоп. Бачира, который сидел на полу, прислонившись к дивану, получил опрокинутую кружку с остатками пива прямо на голову. Пиво хлынуло, заливая лицо и куртку. Он моргнул, ощущая, как тёплая жидкость течёт за воротник. С лица у него капало. Он был мокрый и пах пивом. Шидо сидел на диване рядом. Летящая банка какого-то холодного напитка угодила ему прямо по ногам и разлилась. Липкая, холодная газировка моментально промочила его правый кроссовок и носок. Он взвыл — БЛЯЯ, КРОССОВКИ! ДА ТЫ АХУЕЛ?! ЭТО Ж АДИДАС! Со стола, как из разбитой дамбы, хлынуло всё сразу. Основная волна какого-то красного коктейля обрушилась на Чигири, сидевшего напротив. Сладкая, липкая жидкость залила ему пол лица, волосы и светлую куртку. Чигири замер. Он медленно вытер глаза, смотря на свои красные ладони. С его подбородка капало. Но больше всех досталось Исаги. Перед ним стояла высокая стопка с чёрной колой, льдом и чем-то крепким. Она опрокинулась и вылилась ему прямо на голову. Холодная, липкая, тёмная жидкость залила волосы, лицо, потекла за воротник футболки. Он сидел неподвижно, и чёрные потоки стекали по его лицу, оставляя глянцевые дорожки на коже. С кончика его носа свисала чёрная капля. Хиори только сморщился, отряхивая с рукава брызги жёлтой газировки. Курона вскрикнул, когда мокрый кусочек лайма упал ему за шиворот. Шидо уже вскочил. Ярость из-за залитых кроссовок перевесила всё. В глазах от пива и злости всё плыло, но он видел того парня, который ударил Арю. Шидо замахнулся и со всей дури ткнул кулаком в сторону этой размытой фигуры. Удар пришёлся не в челюсть, а куда-то в скулу. Звук был глухой, будто ударили по мясу. Кулак Шидо пролетел дальше, и его самого понесло вперед. В этот момент его нога наступила на свой же не до конца завязанный шнурок. Шидо споткнулся, полетел вперёд и шлёпнулся лицом в липкую лужу из пролитых напитков на полу. Он лежал, хлюпая носом в луже и был подозрительно тихим. Тот парень, которого ударили, тоже не устоял. От такого пьяного, нелепого толчка он отлетел и сел на пол. Сидя в луже, он пьяно бубнил, тряся головой. Арю всё это время лежал на столе посреди осколков и луж. Сознание его покинуло. *** — Блять, это кошмар, это просто кошмар, катастрофа! — Да всё не так уж и плохо. Ну подумаешь драка. В клубах часто драки, - с уверенностью говорил Шидо, с, пока что, фиолетовым синяком под глазом. Да, они подрались ещё раз, после того как с огромными усилиями поднялись на ноги и для равновесия им не нужны были стены, стулья, люди и какие-либо предметы. Да, к ним пришла охрана и уже собиралась выпроводить без «приходите ещё». Да, Рео всё уладил, казалось он мог всё, хотя почему казалось. За Наги можно не волноваться, он за каменной, если не за титановой стеной. Да, Рео и многие другие предполагали такой исход событий, поэтому в общем-то не удивились. Да, Шидо хотелось отпинать в каком-нибудь подвале вместе с теми двумя индивидами. Да, Кунигами с Карасу почти это сделали, но не в приличном же месте. Да, они собирались покинуть это уютное заведение, во избежание бóльшего позора. — Идëм уже! — Подождите, дайте допить! - Отоя под конец внезапно пробудился и начал хлебать алкоголь как в последний раз. Наверное, потому что халява должна была закончиться. — Идëм, маленький пьяница, - Карасу взял Отою за капюшон, перехватив рукой и повернув к выходу, от стола подальше, - Мне же тебя потом откачивать. Это было мило. Они пошли к выходу. Ну как пошли. В глазах пьяных и неадекватных, это выглядело круто. Правда, они не видели идущих, так как их зрительные способности заканчивались в метре от себя, а дальше одно сплошное пятно, но это не так важно. — Стоп, а где Арю? - спросил Исаги. Он был самым трезвым и, несмотря на общий пиздец, его мозг всё ещё пытался вести учёт личного состава, будучи при этом не похуистом, что вспомнил про такую личность как Арю, которому, как все уяснили, алкоголь противопоказан, у него просыпается какае-то вторая личность, шиза, плесень в мозгу и творит полнейшую дичь. Тут из глуби зала донёсся шквал аплодисментов, свист и дикие крики одобрения. Все инстинктивно повернули головы к объекту шума. И ужаснулись. На небольшом возвышении, где до этого мирно перебирал струны джазовый контрабасист, теперь стоял Арю. Вернее, не стоял. Он обвивался вокруг тонкого металлического пилона, который, видимо, использовался как декоративный элемент для световых эффектов. Танцевал — это было слишком громкое слово. То, что он делал, больше напоминало пьяную борьбу человека с похмелья с фонарным столбом. Он обхватил пилон руками и ногами, и теперь медленно сползал вниз, задирая при этом свою модную рубашку и демонстрируя публике то полоску живота, то край дизайнерских трусов. Вся зала бушевала. Люди, которые пять минут назад делали вид, что им похуй, теперь ржали, снимали на телефоны и хлопали. Кто-то кричал подбадривающие фразы. — Он же... он же на пилоне... — прошептал Исаги осипшим голосом, не в силах оторвать взгляд. Странно, что он знал, что это такое. — Слава богу, в одежде... - сказал Карасу, это было подбадривающе. — Это пиздец, - Рео побледнел. Если бы Арю был без одежды его бы уже откачивали в реанимации. А Арю в таком состоянии мог, они это уже поняли. Арю, тем временем, достиг нижней точки пилона и, не отпуская его, начал так же медленно и мучительно ползти вверх. На его лице застыла гримаса высочайшей концентрации, будто он решал сложнейшую математическую задачу, а не просто висел на палке. То, что начал вытворять Арю, перестало быть просто пьяным трэшем. Не танец, а нечто среднее между пьяными конвульсиями и попыткой стриптиза под музыку, которую слышал только он. Он ёрзал вокруг пилона, делал резкие движения бёдрами, снова и снова дёргал рубашку.. Для душевной организации таких людей, как Рео, Исаги, Хиори, Чигири и остальных адекватов, это было уже слишком. — Всё, я больше не могу это видеть!— взвизгнул Исаги, в голосе которого прозвучали нотки настоящей паники. — Он же сейчас штаны снимет! Надо его остановить! - и он побежал вперед, никто ничего не успел сказать. Пробиться было адски сложно. Толпа, разгорячённая неожиданным шоу, не хотела расходиться. Хиори расталкивал людей локтями. Наконец, они добрались до пилона. Арю висел на нём, как обезьяна на лиане, и раскачивался. Его волосы разлетались во все стороны. — Арю, слезай! — закричал Исаги, пытаясь ухватить его за ногу. — Не мешайте артисту! — пафосно, но невнятно прокричал в ответ Арю и, размахивая рукой, заехал Исаги прядью длинных волос прямо в открытый рот. Исаги закашлялся и попятился, выплевывая волосы и чувствуя вкус шампуня с сегодняшним вылитым на голову, и не только, алкоголем. — Хватит позориться! — строго сказал Хиори попытался обхватить Арю за талию. — Давай-ка сюда, звезда! — сквозь стиснутые зубы процедил Чигири и попытался схватить Арю за рубашку. Но тот ловко (для пьяного) вывернулся, и рубашка осталась в руках у Чигири, а сам Арю остался в одних дизайнерских трусах и приспущенных штанах, с важным видом продолжил висеть. Шидо, Карасу, Отоя и Наги и остальные стояли в стороне и наблюдали за этим зверством с таким выражением, будто смотрели документальный фильм о жизни дикой природы. Особенно Наги — он смотрел, не моргая. Арю не стягивался. Он упирался ногами в основание пилона и извивался, как угорь. Его волосы продолжали хлестать всех, кто приближался. Рео обошел сзади. Стиснув зубы, он упёрся руками в спину Арю и изо всех сил толкнул. Арю, наконец, оторвался от пилона и полетел прямо в толпу зрителей. Те, не ожидая такого поворота, зашумели и начали толкаться. Кто-то споткнулся, кто-то упал. В этой суматохе официант, который как раз пробирался с подносом, полным свежих напитков для других столиков, не удержал равновесие, споткнулся о чью-то ногу. Поднос взметнулся в воздух, бокалы взвизгнули, и всё его содержимое — литры разноцветной, ледяной, сладкой и алкогольной жижи— обрушилось вниз. Прямо на Исаги, который как раз пытался встать. Его буквально втаптывают в землю всеми возможными способами. Его накрыло с головой в прямом смысле. Холодная кола, апельсиновый сок, что-то зелёное и мятное, кусочки льда — всё это хлынуло на него с такой силой, что он на мгновение оглох и ослеп. Он стоял, совершенно мокрый, с лимонной долькой на макушке, с вишней, застрявшей в воротнике, с кусочками льда в карманах и со струйками газировки, стекающими с кончика носа. Толпа вокруг них бушевала: кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то продолжал снимать. Их собутыльники стояли чуть в стороне и смотрели на это, как на природное бедствие, в которое лучше не вмешиваться. Исаги стоял под капающей с него разноцветной жижей, мечтая только об одном: о горячем душе и тишине своей комнаты. Но тут его слух уловил чей-то голос, зовущий их по именам. Оглянувшись, он увидел в дальнем, более укромном углу клуба компанию из пяти человек. Они выглядели прилично — дорогие, но не кричащие вещи, спокойные позы. Сидели на огромном кожаном диване, попивая что-то из хрустальных бокалов. Один из них, заметив взгляд Чигири, оживился и что-то сказал своим друзьям. Те повернулись, и на их лицах появились улыбки — не истеричные, а скорее довольные. — Смотри-ка, — услышал Исаги, как один из них говорит, — А мы говорили, что это они. Blue Lock, самые настоящие. Они начали манить их к своему столику не агрессивно, а скорее приглашающе. Но Исаги, Хиори и те, кто только что с боем стаскивал Арю с пилона, отвернулись. У них была одна цель — выйти уже отсюда. Однако Шидо и Карасу, почувствовав внимание, оживились. Шидо выпрямил спину (насколько это было возможно в таком состоянии), Карасу лениво поднял бровь. И они, как по сигналу, направились к тому столику. Парни встретили их спокойно, без ажиотажа. — Присаживайтесь, если хотите, — сказал тот, что казался главным. — Уважаем вашу игру. — фраза прозвучала нормально, но с каким-то странным, скрытым подтекстом, будто за простыми словами скрывалось что-то ещё — любопытство, оценка или что-то неуловимое. — Выпьем? — предложил другой, указывая на бутылку на столе. Цена за неё, вероятно, равнялась месячному бюджету среднестатистического человека на еду. Карасу тут же улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — А почему бы и нет? — сказал он легко. Шидо тут же брякнул на свободное место рядом. — Давайте, только покрепче чего-нибудь! — заявил он, уже забыв про мокрые ноги. И они начали подзывать остальных. Карасу помахал рукой в сторону стоящих. Шидо крикнул: — Эй, идите сюда, тут норм! Исаги с Хиори, Чигири и Рео, всё ещё мокрые до нитки, смотрели на эту сцену с глубоким, немым отчаянием. Исаги хотелось домой как никогда в жизни. — Просто посмотрите, какой... милашка, хааа, — с придыханием прошептал кто-то из них, не сводя глаз с Бачиры, который стоял, не понимая, почему на него пялятся с таким умилением, будто он котёнок в пижаме. — Дааа, в жизни ещё лучше, - тихо сказал второй, отпивая алкоголь со своего бокала. — Кто тут ещё милашка, двигайся! - Шидо отмёл к краю. — Хах, конечно, - произнёс один из парней, наливая немилому виски в бакал. — Кто тут ещё милашка, двигайся! - Шидо сел к краю. — Хах, конечно, - произнёс один из парней, наливая немилому виски в бакал. Они пили. К ним начали подходить остальные, видя, что всё нормально. просто болтали. Дорогой виски, который лился как вода, делал своё дело. Напряжение первых минут сменилось расслабленной, пьяной болтовнёй. Странные интеллектуальные темы сменились на более приземлённые — спорт, путешествия, еда. Богатые парни оказались нормальными собеседниками, когда с них слетел налёт чудаковатости. Шидо разошёлся, рассказывая какой-то эпичный, явно приукрашенный, гол из тренировочного матча. Карасу вставлял едкие, но смешные комментарии. Бачира размялся и даже пару раз громко засмеялся. К ним присоединились Чигири и Кунигами, потом Нико и Курона. Даже Исаги, видя, что ничего сверхъестественного не происходит, несмело присел на край дивана и потягивал воду. Все были пьяны по самое не балуйся. Щёки горели, глаза мутные. Слова вылетали кривые, путались, и к концу фразы уже было непонятно, о чём речь. Смех больше походил на хриплый кашель или звук ломающейся мебели. Всё шло относительно спокойно. Пока взгляд Шидо не упал на микрофон, висящий на стойке у диджея. Это было уже тревожным звоночком, но, глядя на то, как прошел этот день, казалось, что испортить вечер уже было нечем. Шидо решил, что ему туда надо. Он попытался подняться с дивана. Первая попытка: он рванулся вверх, но тело не послушалось, и он завалился боком прямо на Бачиру, который в этот момент как раз подносил к носу бокал. Напиток хлюпнулся Бачире прямо в лицо и хлынул через нос. Тот захлебнулся и закашлялся. — Отстань! — хрипло буркнул Шидо, отпихивая мокрого Бачиру, чтобы освободиться. От этого толчка Бачира едва не съехал с дивана на пол, но успел ухватиться за край стола. — Да кто приставал, кха-кха. Вторая попытка была более удачной. Шидо упёрся корпусом в стол, как будто отжимался от него, и с стоном вытолкнул себя в вертикальное положение. Он стоял, раскачиваясь на месте, как маятник. Самое удивительное — он не упал. Казалось, гравитация для него сегодня просто не работала. Карасу, наблюдавший за этим цирком, зашёлся в беззвучном смехе, тыча пальцем в Шидо и явно снижая средний IQ всего заведения одним только своим видом. Отоя во время ëбнул парня по затылку. Ноги Шидо пошли сами по себе. Мозг явно был отключён на техобслуживание, иначе он бы остановил это безумие. Шатающейся походкой, задевая по пути стулья и пугая официанток, он добрел до стойки, где висел заветный микрофон. Он потянулся к нему, но рука не слушалась. Пальцы промахнулись и схватили воздух. Шидо нахмурился. Он попытался снова — теперь обеими руками, но они координировались между собой ещё хуже, чем ноги. Он вцепился не в микрофон, а в провод и в край стойки, и начал с силой дёргать, пытаясь снять микрофон. Диджей, который всё это наблюдал, замер в ужасе, боясь за свою аппаратуру. Микрофон заскрипел, закачался, но не поддавался. Шидо, разозлённый, уперся ногой в стойку для рычага и рванул изо всех сил. Микрофон поддался этому обоянию. Шидо начал что-то бубнеть в сторону диджея. Тот выглядел так, будто понимает. Видимо, не в первой. Начала играть знакомая мелодия. Ну, слава богу, не какой-то пиздец. Наивные дурачки, хех. — СПЕРМА СТЕКАЕТ, СЛОВНО ДОЖДЬ, ПО МОИМ ГУБАМ... Ну не то, чтобы это было пиздец как неожиданно. Конечно, все уже думали, что хуже уже не будет, но с каждым похождением границы неадекватности стираются и уходят все дальше. В их случае этих границ уже не видно. — Я перегрызу ему провод с электричеством, - сказал Чигири и это звучало как план. — ПОКАЖИ СИСЬКИ ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ?! ПОКАЖИ ХУЙ САААМ! — Ëëëëб вашу мать..., - Отоя схватился за голову. Исаги успешно делал вид, что не знает этого чудного парня и вообще он здесь оказался по нелепой случайности, что, собственно, не сильно отличалось от правды. — Я сейчас начну кровью кашлять... - на выдохе произнёс Хиори. — В общем-то, это я виноват, - Рео более не мог насиловать своë зрение, поэтому повернулся к столу. — О, а я её слышал, - вдруг подал голос Наги, - Сперма стекает... - Рео прижал свою ладонь к его рту. Наги в недоумении посмотрел на Рео. — Наги, что-то такое не должно слетать с твоих прекрасных губ, понял? - Рео смотрел на Наги. — Угу, - Наги закивал головой. — ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ, БУЭЭЭЭ! Казалось, Исаги сейчас сорвётся на плач. « Дорогой дневник, мне не описать ту боль... » Шидо вырвало прямо на сцене. И это был конец, фиаско, пиздец. Больше слов не требовалось. — БЛЯ, ЧУТЬ НЕ СДОХ, ХАХАХАХАХА. Хотелось просто подойти и ëбнуть ему по бошке каким-нибудь тридцатилетним коньяком. И добивать. Безжалостно, с особой жестокостью. О моральных принципах и речи не было. Из этого болота не было выхода, а если и был, то тоже не вариант, так как сидеть на нарах ни у кого в планах не было. — Эй, Кунигами, ты куда? - Чигири вопросительно посмотрел на парня, но тот ничего не ответил. Он молча подошёл к этой недосцене и буквально взял Шидо за шиворот. — ЭЙ! - из колонок начал доноситься скрежет, - КХА, ПХЭЭ.... Звук выключился. — Эй, ты что творишь?! - Шидо взял Кунигами за грудки. Тот был выше Рюсея и накаченнее, но это не мешало Шидо нести хуйню. Мимо проходил, если это слово уместно, Арю. Ему дали штаны. — Эй, - он мотнул своими волосами в их сторону, те попали Шидо в рот, тот начал плеваться, в итоге Кунигами оказался в слюнях. Кунигами, медленно вытерев слюну с лица тыльной стороной ладони, не сводил с Шидо ледяного взгляда. — Моя мама, — произнёс он тихо, но так, что слышно стало даже Исаги у окна, — учила меня уважать людей. Сейчас я сделаю для тебя исключение. Шидо, чей мозг всё ещё плыл в волнах алкоголя и адреналина, неустойчиво качнулся на месте и скривился в ухмылке. — Хах! А твоя мама, наверное, красивая тëлка! Кунигами ответил. Он ответил не словом, а действием. А если точнее — классическим прямым ударом. Первый удар был не в челюсть, а в корпус — быстрый, как плеть, апперкот под самые рёбра. Воздух со свистом вырвался из лёгких Шидо, его тело инстинктивно согнулось, ухмылка слетела, уступив место гримасе шока и нехватки кислорода. Он не упал, его пьяное упрямство и инерция удержали на ногах. Второе движение Кунигами было плавным и страшным в своей эффективности. Правой рукой он схватил Шидо за волосы на затылке, резко дёрнул голову вниз, а левым локтем, описывая короткую дугу, встретил поднимающееся лицо. Звук был глухим, влажным — не хруст, а скорее хлюп. Шидо отбросило назад, он споткнулся о стул, рухнул на спину и покатился по липкому от алкоголя полу. — Блять, стой, хватит! - Чигири резко поднялся с дивана, казалось, что он протрезвел, но споткнулся о ножку стола, под которым и оказался. Бачира действовал. Он рванулся вперёд, пытаясь встать между Кунигами и распластанным Шидо. — Кунигами! Стой! Хватит!— его голос был хриплым, полным паники. Карасу, до этого лежавший в отрубе, приподнялся на локте, он был уже в стельку. — Ммм, — промычал он, тыча пальцем на Кунигами с Шидо, — Хмм? - он непонимающе уставился на эту ситуацию. - На... Налей мне, - картина ему наскучила, поэтому он повернулся к Отои. — Хватит уже, ты же пьяный, - Отоя не далеко от него ушёл. — Хмпф,- Карасу положил голову на стол. Видимо всё. В этом случае — набухаться и отключится звучало совсем даже хорошо. Исаги просто съёжился. Он отпрянул к стене, словно пытаясь в неё влиться. В ушах стоял звон, а в голове метались обрывки мыслей: «Полиция. Больница. Карьера. Конец. Всё кончено». Кунигами, тяжко дыша, стоял над Шидо. Первая волна слепой ярости схлынула, сменившись ледяной, методичной решимостью. Он видел, как Шидо, хрипя и давясь кровью, пытается отползти. Кунигами наклонился, чтобы схватить его снова. Одна из официанток вскрикнула и уронила поднос, бокалы разбились с хрустальным звоном, добавив в какофонию новые ноты. Какой-то мужчина в дорогом пиджаке, явно не из их компании, встал и авторитетно скомандовал: — А ну прекратить безобразие! Я оплатил тут вечер не для того, чтобы смотреть на гопоту! - но его соседка, умная женщина, тут же потянула его за рукав обратно в кресло, шепча что-то о том, чтобы не лезть. Бачира и, наконец, спохватившийся Чигири, бросились к Кунигами. Они вцепились в него с двух сторон: Бачира обхватил за грудь, Чигири — пытался завести ему руку за спину. Кунигами сопротивлялся со звериной силой. В этот момент Шидо, воспользовавшись моментом, рванулся. Он не встал, а отполз в сторону и, цепляясь за стул, попытался подняться. Его лицо было в крови, нос явно был сломан, один глаз быстро заплывал. Но пьяная агрессия ещё бушевала в нём. Он с размаху швырнул в Кунигами тяжёлой пепельницей со стола. Та пролетела мимо и угодила в стену, оставив вмятину и рассыпав пепел. Арю, до этого молча наблюдавший с бокалом в руке, поставил его со стуком. Он подошёл к Шидо. Быстро, без лишних слов, он нанёс ему короткий, чёткий удар ребром ладони по шее, чуть ниже уха. Не чтобы покалечить, а чтобы отключить. Шидо издал странный клекочущий звук и осел на пол, на этот раз уже обмякшей тушей. Внезапная тишина после этого звука была оглушительной. — Это что за ëбаный пиздец... - в ахуе спросил Курона, подойдя к Шидо. Чигири отстранился от Кунигами, который наконец замер. Его собственное лицо было искажено. — Что ты наделал?! — его голос сорвался на визгливую, почти истеричную ноту. — Ты что, совсем охренел?! Он же… посмотри на него! Нас всех вышвырнут! Нас отчислят! Это конец! Мы проеба-али! Киëра тут же заверещал, обращаясь ко всем, оглядываясь на зал, чтобы те не слышали: — Надо бежать! Пока охрана не пришла! Бросаем его тут! — он указал пальцем на бесчувственного Шидо. — Куда бросаем?! — Жестоко, - Хиори подошёл ближе. — Мы проебали, йоу. — Нельзя его бросать! Вызовут полицию, найдут по лицам со всех камер! Всем будет хана! - начал Нико. — Так мы по ним и так найдёмся! — парировал Курона. Исаги, всё ещё прижавшись к стене, бормотал, обращаясь к Рео, который выглядел наиболее собранным: — Скорая… Надо вызвать скорую… ! — Нас, к тому времени как скорая приедет, уже вышвырнут! — А как объяснить?! Падение? — С какой высоты? С полуметра?! — Ну и похуй! — Так! Рео подошёл к Хиори который проверял пульс у Шидо. — Жив? — Дышит, — отозвался Хиори. — Хорошо. 15 лет отпадает, — Рео повернулся к остальным, его голос прозвучал резко. — Всем заткнуться! Сейчас. Чигири, возьми себя в руки! — Сука, это нахуй пиздец. А я говорил, что хорошим это не кончится, блять! — Успокойся, все нормально будет! Так, Бачира, Нико — поднимите этого идиота, - он кивнул на Шидо. - Курона, поищи выход для служебки. Кунигами... - он посмотрел на того. Кунигами стоял, опустив голову, с окровавленными костяшками. - Кунигами, стой, можешь быстро сходить умыться… Так, Исаги, - Рео огляделся, - Где Исаги?! — Сука, съебался, кидааалава. — Карасу, завязывай пж. — Да ты кто такой?! — Отоя, въеби ему, а, - Рео сжал переносицу. Ситуация трещала по швам. — Двоих не потащим. — Исаги, ты где был? - тот выходил из стороны уборной. — В туалете, - действительно. — Я бы на его месте тоже бы хотел в унитазе утопиться, но это как-то слишком унизительно, хотя Исаги не впервой, его жизнь и так ебëт во все ще... — Блять, да когда уже ты уймëшься! - Карасу снова въебали по затылку. Хиори продолжал успокаивать Чигири. — Нормально будет, ага, щас. - он указал рукой на Шидо, - Весь в крови, лицо как фарш… Менеджер уже, наверное, полицию набрал. Мы все в базах, все! Нас найдут и выкинут из проекта как… Я даже не знаю как кого! Курона уже не выдерживал: — Дайте ему уже успокоительные! И так херова, он тут ещё кудахкает. — Да завали ебало! В себя поверил? — Успокойся! — Отъебитесь от меня! Чтобы я ещё хоть раз пошёл с вами куда-то! *** Хотелось уже перестать подавать признаки жизни. Правда. Он устал задаваться вопросом "почему". Почему всегда так? Почему именно он? Почему не может быть просто нормально? Сейчас, в этот момент, все эти «почему» казались особенно идиотскими. Тогда, когда тело жило своей жизнью, валяясь на полу в неестественной позе. Одна рука заломилась под грудью, нога вывернута. Он даже не чувствовал, как это произошло. Просто упал и остался лежать. Кровь с носа скапливается на полу, в висках зазвенело, всё тело горит. Дверь медленно открылась. — Рин... ? - Саэ аккуратно заглянул в комнату. Рин хотел что-то сказать, но не получилось даже прохряхтеть. Он пытался поднять голову, но она начала казаться необычно тяжёлой, давая понять,что хуй он встанет. Вокруг всё поплыло, горячие слезы всё также текут по щекам. Саэ, увидев эту картину, сразу зашёл в комнату, несмотря на то, что Рин строго-настрого запретил входить. Он присел на корточки и потряс брата за плечо. — От... Стан... — с трудом, сквозь сдавленное горло и сухие губы, выдавил Рин. Слово вышло хриплым, обрывочным — Отстань. — Что случилось? - спросил Саэ, но это был риторический вопрос. Картина говорила сама за себя, и выглядела она более чем сомнительно. Саэ перестал трясти. Вместо этого он взял Рина за руку — тонкую, с проступающими костями запястья — и попытался приподнять. Рука была мокрой от пота и обжигающе горячей. Второй рукой он поддержал его голову, и пальцы случайно коснулись лба. Кожа была не просто тёплой. Она была сухой и очень горячей. Быстрым, резким движением Саэ перевернул Рина на спину. Тот безвольно поддался, его голова упала на согнутую руку брата. Лицо было мертвенно-бледным, на фоне этой белизны синяки под глазами и запёкшаяся у носа кровь казались ещё ярче. Саэ снова, уже намеренно, приложил ладонь ко лбу, потом к щекам, к шее. Везде — одинаковый, пугающий жар. — У тебя температура, — констатировал он. Рин уже не отвечал. Он дышал медленно, прерывисто, губы были чуть приоткрыты. Глаза закрыты, длинные мокрые ресницы лежали на бледных щеках. Было видно даже слепому — ему очень, до невозможности, плохо. Та тихая, отчаянная агония, которую он так яростно скрывал, теперь вырвалась наружу и была написана на всём его измученном теле. Саэ не стал больше ждать. Он подсунул одну руку под колени Рина, другую — под спину и поднял его на руки. Рин был не тяжёлым. Для спортивного телосложения Саэ — тем более. Но сейчас он казался хрупким — кости, обтянутые горячей кожей, безвольное тело, которое будто могло рассыпаться от неловкого движения. Какой нормальный человек посчитает эту резкую, угловатую фигуру хрупкой? Только Саэ. Он положил Рина на кровать, на смятую простыню. Поправил подушку под его голову. Руки двигались неуверенно, почти неловко — он не был создан для заботы, особенно такой. Но делал то, что казалось нужным. Саэ беспокоился за нос брата, но кровь вроде перестала идти, сломанным не выглядел. После, он заведёт его к врачу. Всё равно придётся, эту внезапную температуру он так не оставит. И затащит он туда Рина любыми способами. — Рин, где твои таблетки, - Саэ начал оглядываться по сторонам в поиске аптечки. Рин лежал молча, лишь его тяжёлое, хриплое дыхание заполняло тишину. Глаза были полузакрыты, взгляд мутный, устремлённый в потолок. По телу пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь — ему было одновременно и холодно до озноба, и жарко от внутреннего пожара. Его тонкие, обычно такие точные пальцы судорожно сжимали край простыни, подрагивали. Саэ оторвал взгляд от брата и начал оглядываться. Комната Рина была… пустой. В смысле чистоты и порядка. Ничего лишнего. Ни одной фотографии, ни безделушек. Одежда в шкафу лежала идеально сложенными стопками, книги на полке стояли по размеру и в алфавитном порядке. Даже пыли не было, будто комнату каждый день обрабатывали спецслужбы. Саэ отметил это про себя — в его собственной комнате был такой же стерильный, почти казарменный порядок. Он принялся открывать полки и ящики. В нижнем ящике тумбочки, под стопкой простых чёрных носков, он нашёл маленькую пластиковую аптечку. Достал, положил на кровать рядом с Рином и открыл. Внутри было не так много всего. Чистые бинты, пузырёк с йодом, и… два маленьких флакончика без ярлыков. Выглядело это подозрительно. Саэ взял один, покрутил в пальцах. Читать пришлось мелкий шрифт на крышке. Снотворное. Сильное, рецептурное. « У Рина проблемы со сном? » Он положил флакон обратно, его взгляд упал на Рина — того, кто сейчас прерывисто дышал, с красными, влажными от слёз или жара глазами и глубокими синеватыми кругами под ними, он выглядел очень плохо. Он взял второй флакон. Успокоительное. « Внутривенно...» И тут же в аптечке лежало несколько стерильных шприцов в индивидуальных упаковках. У Саэ много вопросов. Но озвучит их позже. Он затолкнул флаконы обратно и заметил, что больше там ничего нет. Ни жаропонижающих, ни банального аспирина. Ничего. — Чëрт, Рин... Он быстро вышел из комнаты. У себя он сразу полез в верхний ящик письменного стола, где хранился его собственный, куда более укомплектованный арсенал медикаментов. Он редко болел, но был дотошным и готовым ко всему. Через минуту он уже возвращался в комнату брата с жаропонижающими таблетками и стаканом прохладной воды. — Рин, - позвал Саэ, наклоняясь с таблеткой в одной руке и стаканом в другой. Он попытался аккуратно приподнять голову брата, чтобы поднести воду. Но Рин резко, со слабым, но упрямым рывком, отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Спина его напряглась, плечи вздрогнули — немой, но ясный протест. — Эй, - он сново попытался повернуть его к себе, но тот отвернулся ещё сильнее. Терпение Саэ подходило к концу. Он резко, даже немного грубо развернул его к себе, одной рукой зафиксировал его подбородок, а другой быстро протолкнул ему в рот первую таблетку. Пальцы на мгновение коснулись горячих, сухих губ. Рин замычал,пытаясь отстраниться, но Саэ был настойчив и сильнее. Он поднёс стакан к его губам, наклоняя его. После короткой, бесполезной борьбы Рин, наконец, сглотнул, подавившись и издав хриплый звук. — Вторую сам выпьешь или мне помочь?- твёрдо спросил Саэ, всё ещё держа стакан. — От, кха, кха, - Рин закашлял. Саэ поднёс к его рту стакан воды. На этот раз Рин не отвернулся, послушно, но с убийственном взглядом, несмотря на болезнь, сквозь слёзы и кашель, сделал несколько глотков. Даже будучи больным, он умудрялся выглядеть опасно. — Дай руку, - Рин, мысли которого были заторможены жаром и слабостью, медленно, неохотно поднял свою холодную, дрожащую руку. Саэ не стал ждать. Он взял её сам и положил на ладонь вторую белую таблетку. — Пей. Рин послушно положил таблетку в рот и снова запил водой из стакана, который Саэ продолжал держать. — Ложись,— сказал Саэ, убирая стакан. — Через несколько минут температура спадёт, и тебе станет легче. Рин отвёл взгляд, уткнувшись в подушку, его дыхание по-прежнему было хриплым и тяжёлым. — Если будет плохо, зови меня. «Сейчас скажет неженка. Сто процентов» — Ты сможешь позвать? Или мне остаться здесь? Сердце замерло. Буквально. На секунду ему показалось, что оно остановилось в груди впервые за этот год. Не выдержав такого напряжения, он отвернулся. — Спасибо, - еле слышно, хрипло, почти неслышно. Саэ смущенно отвернулся. Он был в замешательстве. Саэ постоял ещё мгновение, глядя на спину брата, потом развернулся и вышел из комнаты, не закрывая дверь, чтобы, если что, услышать. Тупая, ноющая пустота была теперь его естественным состоянием. Она заполнила все, вытеснив даже ту холодную ярость, что долго горела в нем. Несс лежал и смотрел в потолок. В комнате пахло пылью и одиночеством. Солнечные лучи, такие наглые и жизнерадостные, казались насмешкой. Он чувствовал их тепло на коже, но внутри был лед. Вечный, нескончаемый вакуум. Он все переиграл в голове тысячу раз. Каждый взгляд Кайзера, полный снисходительного превосходства. Каждое «сделай это», сказанное не как просьба, а как приказ, который даже не ожидал ослушания. Каждое редкое, случайное «спасибо», такое небрежное, что обжигало сильнее любой грубости. Он был инструментом. Удобным, преданным, вечно находящимся в пределах вытянутой руки. «Любовь». Какое глупое, жалкое слово для этой болезни. Это была не любовь. Это была зависимость. От его внимания, от его редких улыбок, от ощущения, что ты хоть чем-то полезен тому, кто для тебя — весь мир. Несс отдал Кайзеру все: свой талант, свою преданность, свою волю, свои годы. А что получил взамен? Место в тени. Роль полезной вещи. И безразличие. И теперь, когда Несс сломался, когда эта вещь перестала исправно работать, Кайзер решил поиграть в заботу. Это было последним и самым горьким оскорблением. Несс не нуждался в его жалости. Не нуждался в этом фальшивом спектакле. Раздражение заставило его подняться с кровати. Он не мог больше лежать здесь, в комнате, пропитанной воспоминаниями о том, как он ждал звонка, ждал шагов, ждал хоть какого-то знака. Хватит. Он принял ледяной душ, стоя под холодными струями до тех пор, пока тело не онемело. Механически вытерся грубым полотенцем, не чувствуя ни холода, ни текстуры ткани. Одевался, не глядя на вещи. Простые серые тренировочные штаны из мягкого, выцветшего хлопка, свободные и бесформенные. Старый, поношенный оливковый свитер с высоким воротником — он был слегка велик, и в нем можно было спрятать руки, спрятать тело, спрятаться целиком. Взгляд упал на книжную полку — стопка журналов о футболе, где на каждой второй обложке была его ухмылка. На тумбочке — сувенирный мяч с автографом, подаренный… нет, не подаренный. Врученный с небрежным «держи, раз ты так фанатеешь». На стене — небрежно набросанный эскиз тактической схемы, на которой его фамилия была соединена стрелочкой с фамилией Кайзера. «Убраться» Он собрал все журналы в стопку и отнес в угол, к мусорному пакету. Подержал в руках тот мяч — холодный, гладкий, бездушный. Швы на нем были прошиты слишком идеально, как и всё, что было связано с Кайзером. Без колебаний отправил его в пакет следом. Со стены сорвал тот эскиз, смял его в тугой комок бумаги. Было больно. Он открыл шкаф. Среди обычной одежды висела пара дорогих, ни разу не надетых вещей — «подарков», которые не подходили ему ни по стилю, ни по размеру, но которые он хранил, потому что они были от него. Теперь он снял их с вешалок, ощутив неестественную гладкость ткани. Они полетели в тот же пакет. На дне ящика он нашел коробку. Внутри — порванные запасные шнурки от бутс, которые тот однажды в шутку (или нет?) сказал «почини, пригодится». Записанная на клочке бумаги строчка из песни, показавшаяся когда-то намёком. Теперь он видел лишь мусор. Собранные крохи чужого внимания. Коробку он не стал разбирать. Просто закрыл крышку и поставил сверху на переполненный пакет. Всё это должно было исчезнуть. Не сгореть, не быть выплеснутым в истерике — быть просто вынесенным, как выносят старый хлам, освобождая место. Комната стала голой, стерильной. Исчезли не просто вещи — исчезли воспоминания, пока что самые ценные, и самые болезненные. Пустота стала физической, осязаемой. И в этой новой, безликой пустоте дышать оказалось чуть легче. Здесь было ничто. А из ничего, как он пытался себя убедить, можно было начать строить что-то новое. Что-то своё. Он взглянул на затянутый мусорный пакет, стоящий у выхода. Завтра он его выбросит. А сейчас ему нужно было выйти. Купить еды. Наполнить этот пустой холодильник, наполнить себя этой самой едой. Он вышел из дома, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Воздух Берлина ударил в лицо — влажный, колкий, с запахом мокрого асфальта и далекого дыма. Небо было затянуто сплошным, низким одеялом свинцово-серых облаков, из которых временно сеялась колючая изморозь. Хорошо. Этот физический холод пробирался под свитер, щипал щеки, заставлял тело напрягаться. Супермаркет встретил его ярким, бездушным светом и гулким эхом. Он взял тележку, колесо которой немного подрагивало и визжало, и медленно покатил ее по бесконечным стерильным рядам. Здесь царил свой порядок. Методично он заполнял железную корзину. Хлеб. Темный, в бумажной упаковке. Молоко. Одна бутылка. Раньше он покупал две — Кайзер мог заскочить, хотя заскакивал все реже. Консервы. Горошек, кукуруза, тунец в собственном соку. Жестяные цилиндры, холодные и надежные. У них не было срока эмоциональной годности. Паста. Простые спиральки. Не равиоли, не тальятелле — ничего, что требовало бы соусов, ожидания, разделения трапезы. Яблоки.Зеленые, твердые, кисловатые. Он выбрал их одно за другим, ощущая под пальцами гладкость кожуры, проверяя на вес. На кассе мальчик-кассир с усталыми глазами мельком взглянул на его перегруженную ленту и на его лицо. — Помочь донести? — буркнул он, уже поворачиваясь к следующему клиенту. — Нет, — ответил Несс слишком быстро, почти резко. — Справлюсь. Он сам упаковал все в два огромных бумажных пакета, распределив вес как мог. Когда он поднял их, тело аж затрещало от напряжения. Резинки пакетов впились в пальцы, пережимая сухожилия. Мышцы плеч и предплечий натянулись, как канаты. Боль была острой, чистой, настоящей. В ней не было обмана, двусмысленности, скрытых смыслов. Она просто была. И эта простота была благом. Он вышел на улицу, и ветер сразу же рванул ему навстречу, пытаясь вырвать пакеты, опрокинуть хрупкий баланс. Несс только сильнее вцепился в ручки, наклонился вперëд. Шаги. Один. Другой. Асфальт под ногами, лужи, которые надо обойти. Запах жареного мяса из соседней закусочной. Гул проезжающего трамвая. Мир сузился. Донести. Разложить по полкам. Холодное — в холодильник. Тяжелое — в шкаф. Потом вскипятить воду. Бросить пасту. Съесть. Промыть тарелку. Лечь. Закрыть глаза. Завтра: проснуться. Повторить. Эта мантра, монотонная и гипнотизирующая, заглушала все остальное. Она была его щитом против мыслей, против воспоминаний, против вопроса «что дальше?». Пока ты идешь с тяжелыми пакетами, «дальше» — это следующий шаг. И только он. Он уже почти дошел, уже видел свой подъезд. Он был целиком поглощен борьбой с весом, ветром и собственной усталостью. И именно в этот момент сбоку раздался резкий, пронзительный голос, вонзившийся в его, и без того растерзанное, сердце как нож в масло. — Несс! Кожаная куртка Кайзера, черная, идеально сидящая по фигуре, не спасала от внутреннего холода. Под ней — темная, почти черная водолазка. Узкие черные джинсы были заправлены в высокие ботинки. Он выглядел как обычно — стильно, собранно, дерзко. Но внутри все было скомкано и перекошено. Идея забыть, всегда работавшая безотказно, дала сбой. Несс не выходил из головы. Не его преданность или полезность, а его лицо в то утро. Это мертвое, пустое отражение в глазах, которое было хуже любой ненависти. Кайзер объездил полгорода на своем мощном мотоцикле, пытаясь заглушить тревогу скоростью и ревом двигателя. Но тишина в шлеме была еще невыносимее. В итоге он, почти не осознавая маршрута, оказался у неприметного дома Несса. Окна в квартире Несса были темными. Ни одного проблеска света, ни малейшего движения за стеклами. В голове Кайзера, уже измученной внутренней бурей, пронеслись короткие мысли: «Ушел» Он заглушил двигатель своего мотоцикла, и внезапно наступившая тишина оказалась оглушительной. В ушах еще звенел отзвук мотора, но сквозь него уже пробивался шелест голых веток, отдаленный гул города и собственное, слишком громкое дыхание внутри шлема. Он остался сидеть в седле, неподвижный, застывший посреди пустынного тротуара. Чувство глупости и унижения накрывало его волной. «Что я здесь делаю, черт возьми?» Этот вопрос бился в висках с новой силой. Он, Михаэль Кайзер, ждет под окнами, как провинившийся школьник? Выпрашивает внимания? Это было ниже его достоинства. Надменное, привычное «я» внутри него возмущенно вскидывало голову: «Уезжай. Сейчас же. У него есть твой номер. Если что-то понадобится — позвонит. Если нет… значит, так и надо». Его пальцы в перчатках снова сомкнулись на рукоятках, он уже приготовился снова завести двигатель. Именно в этот момент, почти подсознательно, краем глаза он уловил движение в конце улицы. Знакомый силуэт на расстоянии. Невысокий, немного сутулый сейчас, зажатый между двумя огромными, бесформенными темными объектами. Несс. Он кренился набок, его шаги были медленными, шаркающими, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Он шёл, опустив голову. Весь рациональный гнев, вся надменность моментально испарились, сменившись чем-то острым и животным. Эта картина — беспомощная, одинокая — ударила по Кайзеру сильнее, чем любое хлопнувшее в его лицо слово. Это было нагляднее любого упрека. И прежде чем разум успел вынести вердикт, тело уже действовало. Кайзер сорвался с мотоцикла, почти не чувствуя под собой земли, и зашагал навстречу, длинными, пожирающими пространство шагами. Его сердце, привыкшее колотиться только от адреналина на поле или от злости, сейчас стучало странно, прерывисто, как будто пыталось вырваться из слишком тесной клетки. Картина была до боли обыденной и оттого — пронзительной. Несс. Закутанный в тот дурацкий, безразмерный оливковый свитер, который скрадывал все линии тела. Он не шел — он кренился, подчиняясь невидимой качке под тяжестью двух огромных, оттягивающих руки бумажных пакетов. Они гнули его в дугу, заставляя неестественно выгибать спину. Шаги были не шагами, а какими-то шаркающими, семенящими уступками гравитации. Голова была опущена так низко, что видна была только макушка и напряженная линия шеи, уходящая в высокий воротник. И когда расстояние сократилось, голос вырвался сам, без команды, резкий, срывающийся на повышенных тонах, неестественно громкий в тишине переулка: — Несс! Несс молчал. Он просто шел, смотря себе под ноги, будто Кайзера не существовало. Его игнорирование было абсолютным, леденящим. Это не было игрой или манипуляцией. Это было настоящим, тотальным игнором Кайзера. — Черт возьми, Несс, ты меня слышишь?!— в голосе Кайзера прорвалось раздражение, замешанное на панике. Он шагнул вперед, преградив ему дорогу. — Ты что, совсем спятил? Ты же еле ноги волочишь! Только тогда Несс остановился. Медленно, с нечеловеческим усилием, он поднял взгляд. В его глазах не было ничего. Ни злости, ни боли, ни упрека. Та самая пустота, которая не давала Кайзеру спать. — Отойди, — тихо сказал Несс. Его голос был хриплым от напряжения, но абсолютно ровным. — Я не просил твоей помощи. Никогда не просил. Уйди с дороги. Он не ждал ответа. Словно автоматизм, он попытался обойти Кайзера, тяжелые пакеты болезненно ударив его по ноге. Это было не намеренно, просто Несс уже не рассчитывал траектории, ему было все равно. Кайзер замер. Не просто остановился, а окаменел. Его собственный резкий оклик повис в воздухе и растворился, не встретив ни малейшего отклика, кроме шелеста пакета в руках Несса. Он был ошеломлен не отказом — отказов он от Несса не привык получать — а качеством этого молчания. Он видел каждую деталь с болезненной четкостью: как резко, почти судорожно, напряглись мышцы челюсти Несса, вырисовав жесткий, несгибаемый контур. Как на его висках, несмотря на холодный ветер, выступили мелкие капли пота — не от страха или волнения, а от чистого, адского физического усилия. Вес пакетов заставлял его руки трястись мелкой дрожью. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в позе. В том, как его плечи, вместо того чтобы с облегчением опуститься при виде помощи, лишь сжались еще сильнее, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, создать вокруг себя непробиваемый кокон. В том, как его пальцы, побелевшие от напряжения, вцепились в ручки пакетов. В этой позе не было вызова. Не было даже привычной покорности. В ней было абсолютное, тотальное отсутствие желания принять что-либо от Кайзера. И в этот миг, стоя перед этим согнутым, дрожащим от усилия и в то же время невероятно твердым силуэтом, Михаэль Кайзер, который всегда, всегда знал, чего хочет и как этого добиться, испытал ошеломляющее, парализующее откровение. Он не знал, что делать. Весь его арсенал — властный взгляд, который заставлял других подчиняться; острый язык, способный унизить или обольстить; физическое превосходство; магнетизм, перед которым многие падали; сама его уверенность, бывшая его главным оружием и броней, — всё это разбилось вдребезги об эту новую, тихую, абсолютную стену. Стену не из ненависти или обиды, а из равнодушия. Несс не отталкивал его. Он его не замечал. Мысли метались, натыкаясь на пустоту. Схватить пакеты силой? Вырвать их из этих побелевших пальцев? Это было бы просто. Физически. Но это не сработало бы теперь. Больше нет. Перед ним стоял кто-то другой. Человек, для которого Кайзер перестал быть солнцем, вокруг которого вращается мир. И против этой новой реальности у Кайзера не было ни стратегии, ни тактики. Только ощущение ледяной, беспомощной пустоты, которая оказалась куда страшнее любой ярости. Несс не обернулся. Не бросил последний взгляд, не вздохнул, не сделал ничего, что могло бы стать точкой, хоть какой-то чертой в их немом диалоге. Он просто… продолжил движение. Медленно, с нечеловеческим упорством, словно преодолевая не расстояние, а саму плотность воздуха, он сделал шаг. Потом еще один. Кайзер остался стоять посреди тротуара. Ветер трепал прядь его волос, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только всепоглощающее, унизительное ощущение нищеты. Не денежной — он был полон ими. А той, что хуже: он был пуст, бесполезен, ненужен. Его присутствие, его воля, его «я» не имели здесь ни малейшего веса. Он не мог оторвать глаз. Он наблюдал, загипнотизированный, как этот согбенный силуэт, кренясь под непосильной тяжестью, упрямо двигался к темному прямоугольнику подъезда. Пакеты ударялись о его колени, бумага шелестела и рвалась в местах натяжения. Несс не пытался идти быстрее, не пытался облегчить себе задачу. Он просто нес. Вот он поравнялся с дверью. Одна рука, освободившись из-под врезавшейся в ладонь ручки, потянулась к ручке двери. Движение было неуклюжим. Он впустил себя в темноту, и его фигура на миг слилась с черным проемом, а затем поглотилась им полностью. Он даже не попытался захлопнуть дверь — у него не было свободных рук, да, кажется, и мысли такой не возникло. Дверь осталась приоткрытой, безразличная. Тихий, сухой, обыденный звук городской двери. Но в абсолютной тишине, наступившей после этого молчаливого спектакля, он прозвучал для Кайзера оглушительно. Это не был громкий хлопок, полный драмы и окончательности. Это было хуже. Это был звук конца. Не конца ссоры, не конца разговора. Звук конца эпохи. Звук того, как механизм, работавший годами, тихо остановился. Защелка зафиксировала не просто дверь. Она зафиксировала факт: там, за ней, теперь была отдельная, замкнутая вселенная, в которую у Михаэля Кайзера не было ключа. И, возможно, уже никогда не будет. Щелчок двери был тихим, сухим, точно так же, как щёлкают сотни дверей в сотнях подъездов каждую минуту. Но в наступившей после ухода Несса гробовой тишине этот звук отдался в ушах Кайзера оглушающим грохотом. Это был звук конца. Как тихое шипение, с которым гаснет последний уголь в давно остывающем камине. Как едва слышный щелчок, когда стрелка остановившегося механизма замирает намертво. Это был конец порядка вещей. Механизм их странных, перекошенных отношений, скрипящий и гремящий, но всё же работавший годами, вдруг остановился. Щелчок отозвался в его ушах долгим, нарастающим гулом. Он стоял один на опустевшей улице. Вскоре в тишине прорезался другой звук — низкий, животный, сдавленный рык, вырвавшийся из груди Кайзера. Не крик даже, а вопль чистой, беспомощной ярости. — А-а-а-а-а! — хрипло прорвалось наружу, эхом отозвавшись от глухих стен домов. Вся его ошеломленность, растерянность мгновенно переплавились в жгучий гнев. Ярость была проще. Она заполняла пустоту, давала выход адреналину, за который можно было зацепиться. Он развернулся и со всей дури пнул боковую подножку своего мотоцикла. Звенящий удар металла о металл, болезненная отдача в ступню. Его лицо исказила гримаса. — Черт! Черт возьми! — слова лились хриплым потоком, — Идиот! Слабак! Ну и похуй! Иди с глаз долой, если не можешь… если не хочешь… Сука! Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта белыми клубами в холодном воздухе. Последний раз он бросил взгляд на темные окна, сжав кулаки так, что кожаные перчатки затрещали по швам. Но стена оставалась стеной. Молчаливой и глухой. «Ну и хуй с тобой», — мысленно выплюнул он последнее. Резким, отточенным движением он вскинул ногу, сел на мотоцикл. Движения были резкими, отрывистыми, полными немой агрессии. Он одел шлем на голову. Ключ повернулся, двигатель взревал, нарушая тишину улицы диким, яростным ревом. Кайзер выжал сцепление, бросил мотоцикл на передачу и рванул с места так, что заднее колесо на мгновение забуксовало на асфальте, оставив черный след и запах горелой резины. Он не оглянулся. Яркий искуственный свет настойчиво пытается проникнуть через закрытые веки. Очень настойчиво. Так настойчиво, что не открыть ты их не сможешь, даже, если кажется, будто ты умер. А хотелось бы, чтобы это было так. К сожалению, повезти настолько не могло. Ты просыпаешься и понимаешь, что от этого позора тебе уже никогда не отмыться. Ты ответишь за всё и больше. Ты будешь ненавидеть себя и всех, кто по нелепой случайности не запер тебя в комнате, и тебе пришлось идти на те же грабли. Ты будешь пытаться вспомнить и со слезами на глазах биться об стену, потому что всё, или частично всё, помнишь. Суровая реальность, которая из раза в раз обливает тебя ледяной водой, когда тебе кажется, что всё вроде ничего, всё идёт к лучшему, всё налаживается. Но нихуя. В данной ситуации, именно Исаги ощутил этот незабываемый вкус проеба на себе буквально. Он был мокрым, абсолютно мокрым, будто и вправду на него кто-то вылил ведро воды. Что не исключено. Память за последние десять часов искажена до неузнаваемости. Воспоминания — обрывки какой-то хуйни, которые очень хотелось считать сном или галюцинациями. Были они довольно реалистичными и яркими, слишком яркими даже для сна и слишком явными и правдоподобными для галюцинаций. Исаги не пробывал различных галюциногенов, чтобы сравнивать, но даже ему было понятно, что пиво вряд ли даст такой эффект, как бы не хотелось. Конечно же, хотелось верить в то, что его пазлы в мозгу не сложились бы в такую идею, как затолкать Бачиру в багажник, который перепутал с капотом, такси, водитель которого после больших уговор подверг свою, довольно таки, приличную машину неминуемой участи, в виде облëванных сидений, поцарапанных окон и шатающихся дверей. Он потом все-таки пожалел о своём решении как никогда в жизни. « — Бля, почему тут какае-то херня?! - Бачира старательно, насколько это позволяло выпитое пиво, всматривался в механизмы открытого капота. Уже было очень темно, но довольно тепло, освежал холодный лёгкий ветерок. — Прошу, не трогайте здесь ничего! - водитель пятидесяти лет терпеливо ходил за Бачирой в попытках спасти свою машину и образумить парня, но тот не собирался останавливаться на достигнутом, решив, что сегодня они натворили не так много лютой херни, чтобы отказывать себе в удовольствии доведения человека до инфаркта. — Это чëртов капот, Мегуру, - Кунигами уже сидел в машине, но смотреть на эту борьбу Бачиры с капотом под руководством Исаги, уже не было ни сил, ни терпения. — Какой ещё капот?! - он оттолкнулся от машины и практически завалился назад, если бы Исаги не стоял позади, - Ты не шаришь в машинах, - на это заявление Кунигами выдохнул. Хватит на сегодня побоищ. Один уже лежит без сознания. — Блять, серьёзно? - Курона вмешался перед тем, как это мог сделать Чигири, у которого уже тряслись руки, то ли от холода, то ли от злости, то ли от нервов. Кунигами держал парня под предлогом объятий. Очень крепких объятий. Слишком крепких для объятий. Всё во спасение его психологического и эмоционального здоровья. - Исаги, ну ты-то куда? — Аа... - Исаги задумался, - Это наверное не багажник...? — Давайте подумаем об этом завтра, впихните его уже куда-нибудь! - Рео, что спокойно сидел с Наги и плёл веночки из сорняков на обочине, тоже больше не мог смотреть на это, на что без слез не взглянешь. Все-таки, водитель не виноват. — Мм, - Бачира, шатающийся походкой поплелся в неизвестном направлении. Он два раза обошёл машину, чтобы в конечном итоге дойти до богажника, теперь точно до богажника. Все с дрожью наблюдали за этим. - Вот оно что! - с подозрительной чёткостью сказал он и схватился за ручку. Ручка отчётливо вскрипнула, созвучно с громким вдохом водителя. Бачира отчаянно тянул ручку на себя, но багажник никак не открывался. К нему подошёл Исаги и они стали тянуть вместе. Всё началось с того, что Отоя, с практически спящим Карасу, на спине, вызвал такси для всего блядотного состава, одно такси. Пару раз хотелось лечь и уже не важно где: хоть под машину хоть на газон. Тащить на себе восьмидесяти-килограммовую шпалу так себе мотивация для дальнейшего проживания в этом мире. Но Отоя не сдавался. Помочь никто толком и не мог. Даже Исаги в итоге разнесло, спустя час после выпитого. Они стояли чуть подальше от клуба, хотя чего уж тут, нихуя не подольше, а очень далеко. Все очень тонко намекнули, что больше не хотят их видеть, желательно никогда, ни в этом клубе, ни в каком другом, ни в жизни в принципе. Дошли они с трудом. Благо, было три часа ночи и люди ходили не толпами, иначе процент выживаемости бы резко упал примерно к минус двухстам. Шидо тащил Кунигами, в большей степени из-за вины, в меньшей — потому что больше некому. Кто-то себя еле нес на своих ногах, что тут говорить о Шидо. Тот свисал с плеча, особо не подавая признаков жизни, но сейчас это никого не волновало. По-началу Исаги волновался, но это было недолго. Кто-то, когда выпьет, становится агрессивным, кто-то плачет, кто-то показывает свою вторую или третью личность, а кто-то становится максимально странным идиотом, которого даже пьяные не понимают. Вот Исаги, как все поняли, относится к последнему типу. Возможно, это из-за паники, но после инцидента с Шидо, Исаги перестал быть Исаги в прямом смысле. На него алкоголь подействовал позже. Он напару с Бачирой шёл позади, весело что-то обсуждая. К сожалению, понять то, что они говорили, было невозможно. Скорее всего они и сами не понимали о чем говорят и что говорят. Так они доползли до остановки, где должно было остановиться такси. — Ты бы ещё дальше местоположение сказал бы, чего тут, - Кунигами, что особенно сильно чувствовал на себе тяжёлый груз всего этого похода буквально, уже даже не пытался скрыть иронии и усталости от этого всего. - Прогулялись бы, неужели не видно, что все об этом так и мечтают? — Заткнись, - Отоя, что был в более-менее адекватном состоянии, шёл впереди, тащя на себе Карасу. Кому из них было лучше — сложный вопрос. За Кунигами тащились Хиори с Куроной. Они не отличались особым бомжатским видом, но шатающеяся походка выдавала их. Дальше шёл Нико, а за ним Киëра. Киëре было похуже: по дороге раз пять вырвало, два раза чуть не остался на ПМЖ на обочине, что звучало не так уж и плохо в данный момент и в данном контексте. За мучающимся Киëрой шли Рео с Наги. Рео был весёлым, правда, по какой причине — не ясно. Уже и нервы могут подшаливать. А когда это совместно с алкоголем, то вообще веселье. Рео выглядел счастливым, как и должен был выглядеть человек с праздника. Но как ни странно, в отличие от Рео, такого же про всех сказать было нельзя. Выглядели они откровенно херово, будто и не с праздника шли, а с войны. Можно сказать и так. Хотя нет, есть один экземпляр, что был не только счастливым, но и отличился особой безбашенностью. Арю называется. Он и не шёл, и не полз, был и не трезвым, и не в мясо. Хорошая загадка. С латексными штанами в обтяжку и разорванной тунике, он не выглядил слишком отличительно, относительно других, хотяя. Таксист приехал быстро, не прошло и десяти минут, как он подъехал и пожалел раз десять об этом же. Но пути назад не было. Отказать он не имел право, осталось молиться и надеяться на лучшее. Потом начался спектакль. Все начали заваливаться в такси. Это было физически невозможно с учётом их количества, но кого это волнует? Шидо закинули к окну и придавили спящим Карасу и полудохлым Киëрой, что тот впечатался лицом в стекло. Шикарный вид. Для психологического здоровья, проезжающим мимо, стоит отвернуться на девяносто градусов, а лучше затонировать окна. Рео сел на колени Наги. Кстати, Наги был трезв. Из всех признаков опьянения у него появился лишь легкий, едва заметный, румянец на щеках и скулах. Разглядеть его можно было только сблизи — настолько он был незаметным. Говорил, хоть и мало, но чётко и, как ни странно, по делу. Ноги не заплетались в косичку, ориентирование в пространстве присутствовало. Рео сел на колени к Наги не только, потому что тот был ахуительно-невъебенно-горячим-сексуальным мужчиной, но и потому, что другого варианта в принципе не было, буть оно наоборот, Рео бы уже врядли встал с сидения. Чигири сел на колени к Кунигами, Хиори к Куроне. Арю пытались затолкать между седений. — Вы что мне предлагаете?! - не очень разборчиво начал Арю, - Я к этому... на колени не сяду! - он яростно отбивался от рук, что уже хотели усадить его на колени к Нико, - От него воняет! — Что?! - Нико выглянул из машины. Странно говорить что-то про запах других, когда сам буквально двадцать минут назад проблевался в туалете, куда тебя занесли, ибо ты начал это действо ещё в зале. — Ну да, давайте устроим дискуссию по этому поводу, самое время! А таксист что? Он и ещё часок может подождать. Да, блять?! — Чигири, успокойся... - Кунигами осторожно погладил парня по предплечьям. — Я спокоен! Конечно, Я спокоен! - звучало сомнительно, с учётом впившихся пальцев в предплечья Кунигами. — Садись, блять, быстрее,- вынырнув из омута, подал голос Хиори, и звучал он не то чтобы недоброжелательно... Может с угрозой? Тот сопротивлялся, но был насильно подавлен и морально, и физически. — Ээ, а мне место? - возмущённо промямлил Бачира, держась за двери. Он не влез. Если ещё Исаги как-то впихнули, то для Мегуру не было места. Но все-таки Исаги не выглядел счастливым с вывернутыми руками и ногами, завёрнутыми в другую сторону. — А ты за машиной побежишь, - начал Нико, казалось бы в шутку. — Ну, или поползёшь, - закончил Чигири, что не совсем звучало как шутка. — Ха-ха-ха-ха. — Пффф. — Ну ребят, давайте подвинемся, ай! - Исаги попытался встать, но крыша такси посадила его обратно, агрессивно и настойчиво. У них абьюзивные отношения. — Куда ещё-то? Если только в багажник, - произнёс Курона не всерьёз, не дооценив некоторых гениев. — О... — Э... Э... Бачира, ты куда? Я же несерьёзно! - Бачира уже обошёл машину, но не в понятном для всех направлении. Исаги вылез следом не без труда, по пути, зажав, и чуть не отдавив, кому-то член и не один. Он выслушал огромное количество самых доброжелательных пожеланий в свой адрес. Вывалившись из машины, не без помощи мотивационного пинка по зад, за ним уже хотели закрыть дверь. И началась клоунада. В главных ролях известные на весь мир футболисты. Наверное, только поэтому, водитель всё ещё не вызвал полицию и, с дрожащими руками, чуть ли не плача, наблюдал за этими зверствами. Рео вдруг потянуло на свежий воздух, и он вместе с Наги осел на обочине. Исаги с Бачирой разбирались в разнице между капотом и багажником, как оказалось она там есть, долго и мучительно. Арю пытался эволюционировать в машине во что-то более человеческое, но, видимо, для него это оказалось довольно-таки сложной задачей, поэтому он вырубился. По своей воле или с помощью качественных и физически-ощутимых убеждений — неясно. *** Голова раскалывалась, перед глазами плыло. — Угх, - рвотный ком подошёл к горлу. Захотелось проблеваться. От чего именно — сложно сказать. Исаги поднял глаза на стену, на которую очень сильно хотелось залезть. Повернул голову влево, что-то хрустнуло, больше поворачиваться не хотелось. Однако Арю успел отметиться. Всем своим видом он показывал реально отдохнувшего человека. Ему больше ничего не надо было и ничего не хотелось. Он лежал как покойник, имея соответствующий цвет лица. Глядя на волосы, хотелось плакать даже Исаги. Он отвёл взгляд в другую сторону, но ничего похожего на людей больше не обнаружил. Странно. Он точно помнил, что с машины их выставили вчетвером. Он сам, Бачира, Арю и Шидо. На самом деле таксиста можно было понять. *** По-началу всё было вроде бы спокойно. Все тихо сидели и ждали прибытия. Кто-то даже задремал. И тут Арю, размазанный по окну как блин, издал звук. Не то слово, не то стон. Что-то среднее между «кхы» и предсмертным хрипом чайки, которой наступили на лапу. — Что-то мне не хорошо, - промямлил он следом, припечатанный лицом к окну, сидя, или скорее лежа, на Нико, по которому было действительно видно, что ему плохо. — Что ты там бубнишь? - рядом сидящего Чигири уже откровенно заебал его пьяный бред. Варежка у Арю не закрывалась, - Всё пиздишь, и пиздишь. — К... п, - издал какие-то непонятные звуки. — Токсины кислород к мозгу перекрыли? - Арю после посадки в машину стал выглядеть настолько плохо, что даже Кунигами малость забеспокоился. - Ну ничего, прокапаешься. Арю, казалось, уже не слышал голосов из этого мира. Он был размазан по окну и больше ничего не хотел в этой жизни Возможно, он говорил с кем-то во сне? — Кхи... Пш, - или скорее порчу наводил. На это никто уже не обращал внимания. Нико, на котором Арю практически лежал, почувствовал неладное. Он попытался отодвинуться, но в машине было не развернуться. Всё, что он смог — это вжаться в дверь и закрыть глаза в приступе внезапного просветления. — Только не это, — прошептал он. Но было поздно. Потому что через минуту Арю резко дёрнулся, его глаза расширились, рот открылся... и из него фонтаном хлынуло. Прямо на Исаги, который сидел напротив, вжатый в угол с вывернутыми ногами. Тёплая, жидкая, пахнущая переработанным алкоголем масса обрушилась на него, как цунами. Попало на всё: лицо, волосы, грудь, колени. Исаги замер, не в силах даже закричать. Он просто сидел, с открытыми глазами, с которых стекали густые капли. В машине повисла мёртвая тишина. Даже Арю, кажется, сам охренел от того, что сделал, и замер с открытым ртом, из которого ещё капало на пол. — ААААА БЛЯЯЯЯЯ!!! — заорал Исаги, подскакивая на месте и ударяясь головой о крышу. — ЧТО ЗА НАХУЙ?! ТЫ ЧТО, СОВСЕМ?! Он вскочил, насколько это было возможно в машине, и попытался стряхнуть с себя эту жижу, но она была везде. В волосах, на лице, на футболке. — Тормози! — заорал Чигири водителю, но водитель уже сам вдарил по тормозам так, что машина взвизгнула и остановилась на обочине. Все, кто сидел, полетели вперёд. Кто-то впечатался в спинку, кто-то лбом в стекло. А сзади, из багажника, раздался глухой, тяжёлый удар и следом — матерящийся вскрик Бачиры. Водитель, с лицом человека, повидавшего жизнь, вылетел из машины и рванул заднюю дверь. Он увидел Исаги, покрытого блевотиной с ног до головы, и Арю, который сидел с абсолютно пустым лицом, и вроде как не собирался останавливаться, судя по виду. — Выходите из машины! Оба! — закричал он не своим голосом, тыча пальцем в Арю и Исаги. — Немедленно! В этот момент активизировался Шидо. Его пьяный мозг воспринял это как личное оскорбление. — Ты... э-э-э... — начал он, пытаясь сфокусироваться на водителе. — Ты кому... это... сказал, а? Мы... клиенты! У нас права есть! — Он попытался встать, но ноги запутались в ремнях безопасности. — Я... я щас тебе... в суд подам! На! За... дискриминацию! - Чигири потер лицо. Слова вылетали из него криво и невнятно. — У ТЕБЯ ГЛАЗА РАЗНЫЕ, ДЯДЯ! Я ТЕБЕ НЕ ДОВЕРЯЮ! — продолжал он, размахивая руками и задевая Чигири по лицу. В этот момент багажник распахнулся, и оттуда вывалился Бачира. Он лежал на асфальте, моргая, весь в пыли. Таксист посмотрел на эту картину: Исаги, облеванный с ног до головы; Арю, полумёртвый у окна; Шидо, орущий про права; Бачира, выползающий из багажника. У него дернулся глаз. — Всë! На выход! — заорал он так, что, кажется, в соседних домах зажглись окна. — БЫСТРО! ИЛИ Я ВЫЗЫВАЮ ПОЛИЦИЮ! Шидо попытался возразить, но его просто выдернули за шкирку. Исаги вылез сам, потому что оставаться в этой машине было уже страшнее, чем на улице. Арю вывалили наружу всем скопом. Бачира стоял на четвереньках, пытаясь понять, где он, кто он. Двери такси захлопнулись, и машина рванула с места, оставив на обочине четырёх идиотов в разных позах и стадиях осознания происходящего. Тишина в машине была оглушительной. — Я... я заплачу, — тихо сказал Рео, глядя на удаляющиеся фигуры, оставшихся на ночной трассе. — Не надо, — прошептал водитель, не оборачиваясь. — Просто... молчите. На обочине остались стоять четыре силуэта: один лежал без движения (Арю), один сидел в луже (Шидо), один стоял весь в блевоте, глядя в пустоту (Исаги), и один искал свою кепку в кустах, матерясь на чём свет стоит (Бачира). Вечер удался. *** — Рин, ты выпил лекарства? — Мг... Саэ сидел на диване в углу комнаты и наблюдал за тем, как Рин собирается. Молча. Просто смотрел. С того самого инцидента прошло два дня. Два дня, за которые многое изменилось. Рин практически не вставал с кровати. Каждое утро начиналось с одного и того же — Саэ заходил в комнату с водой и таблетками, проверял лоб, заставлял поесть. Если Рин пытался подняться — тут же укладывал обратно, не слушая никаких возражений. Это было странно. Непривычно. Но спорить не было сил. Температура поднималась до 39 и выше. Рин почти не замечал, что происходит вокруг. Всё плыло, тело ломило, хотелось только спать. И он спал. Проваливался в тяжёлый, душный сон, где не было ни мыслей, ни боли. А когда просыпался — рядом всегда был кто-то, кто мог разбудить, если станет совсем плохо, или вызвать скорую. Саэ сидел в углу, читал или просто смотрел в телефон, но был здесь. Всегда. Для Рина это было главным. Не забота, не тепло. А контроль. Чтобы не проспать слишком много. Чтобы не пропустить момент, когда организм решит сдохнуть. На своё здоровье ему было плевать. Абсолютно. Если бы завтра был матч, он бы сожрал килограмм жаропонижающих, наплевав на побочные эффекты, и вышел на поле. С болью, с трясущимися руками. Но матчей не было. На ближайшие десять дней — ничего. Только тренировки, которые можно пропустить. И Рин, впервые за долгое время, не стал добивать свой организм. Не потому что пожалел. Просто не было смысла. Температура поднялась внезапно. Так сильно, что он не смог самостоятельно подняться и дойти до аптеки. Хотя очень хотел. У него был выписанный врачом рецепт на сильные таблетки. Настоящая химия, способная сбить любую температуру за час, но с побочками, от которых у нормальных людей волосы дыбом встают. Тошнота до рвоты кровью, бессонница, тахикардия, потеря аппетита, обмороки. Но когда это Рина останавливало? Ему было всё равно. Вырвет кровью — значит вырвет. Не сможет есть — не страшно. Будет мучиться от бессонницы — потерпит. Потеряет сознание — очнётся. Тахикардия? Плевать на сердце. Главное, чтобы качало кровь, чтоб он мог забивать голы. Но сейчас приходилось лечиться обычными таблетками. Теми, что принёс Саэ. Теми, что не заглушали боль за один день, не выжигали всё внутри, а работали медленно и нудно. Рин привык травить себя той ядрёной смесью, и это лечение казалось ему медлительным и неэффективным. Он планировал сходить в аптеку. Как только станет легче — встать и купить то, что нужно. Нормальные таблетки. Сильные. Работающие. Но сегодня утром он проснулся и понял: температуры нет. Голова не раскалывалась, тело слушалось, глаза видели чётко. Можно нормально двигаться. Можно тренироваться. Поэтому сейчас он собирался. Спокойно, методично, игнорируя взгляд Саэ, который сидел на диване и молча наблюдал. Рин завязывал шнурки, поправлял воротник толстовки, проверял, всё ли взял. Взгляд Саэ буквально сверлил ему затылок, но Рин делал вид, что не замечает. Или ему действительно было плевать. Скорее второе. — Ты никуда не пойдёшь, - голос Саэ прозвучал чётко, как удар хлыста. Никаких вопросов. Только утверждение. Тон не оставлял места для споров. Ни один мускул на его лице не дрогнул. - Ты ещё не выздоровел, какие тренировки. Рин успешно проигнорировал это заявление, продолжая собираться. Он даже не повернул голову. Просто продолжил собираться, как будто Саэ был пустым местом. Взял с полки ключи, сунул их в карман, проверил телефон. — Ты слышал меня? - тишина. В комнате было слышно только лёгкое дыхание и шуршание одежды, - Я не буду повторять, - если на чистоту, то все эти недоугрозы были для Рина почти как пустой звук. Он даже не пытался их услышать. Его мозг, привыкший фильтровать всё, что не касается футбола, просто отсеивал голос брата как фоновый шум. Ему было настолько похуй на его слова, что даже стыдно. Но стыда не было. Тем временем терпение Саэ всё громче трещало по швам. С каждым новым движением Рина — как он поправляет шнурок, как демонстративно не смотрит в его сторону — внутри Саэ что-то натягивалось, готовое лопнуть в любую секунду. Он чувствовал, как желваки на скулах сводит судорогой, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. С каждым новым выкидоном, было всё больше признаков скорого срыва. Саэ правда держался. Он не был нянькой, но всегда заботился о брате. Но сейчас всё было иначе. Рин уже довольно взрослый. И Саэ утратил это право заботиться — по собственной глупости, по своей жестокости, по той стене, которую сам выстроил между ними. Он понимал это. Поэтому и держался. Не лез. Не давил. Не напоминал о том, что когда-то был старшим братом. Но с каждым разом это давалось всё сложнее. Смотреть, как Рин с температурой пытается встать. Смотреть, как он отказывается от помощи. Смотреть, как он сейчас, бледный, но упрямый, собирается тренироваться, хотя два дня назад не мог поднять голову с подушки. Возможно это слишком, но Саэ и сам толком не понимал, почему так реагирует, но он точно знал, что так надо. — Ты никуда не пойдёшь, я сказал. Голос прозвучал резко, но Рин даже не обернулся. Он уже взял сумку, перекинул её через плечо и направился к двери. Его рука легла на ручку. И тут Саэ резко поднялся с дивана. Два шага через комнату — быстрее, чем он сам ожидал. Он схватил Рина за руку чуть выше локтя, сжимая пальцы так, что те впились в кожу даже через ткань толстовки. Рывок. Разворот. — Кх... Отпусти! — Рин дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. Было больно. Не просто неприятно — реально, физически больно. Рин не был слабаком, он мог постоять за себя, но сейчас... То ли Саэ так накачался за эти годы, то ли болезнь выпила из Рина все силы, но рука брата казалась стальным капканом. Ни вырваться, ни ослабить. Саэ не сказал ни слова. Он просто потащил Рина обратно в комнату, не обращая внимания на его попытки вырваться. Рин споткнулся, чуть не упал, но Саэ подхватил его и буквально зашвырнул обратно на кровать. Не сильно, но достаточно, чтобы Рин понял: спорить бесполезно. — Ты. Останешься. Здесь, — выдохнул Саэ, глядя на него сверху вниз. Грудная клетка ходила ходуном. В глазах — что-то дикое, почти звериное. Рин лежал на кровати, тяжело дыша. Его рука всё ещё болела в том месте, где только что были пальцы брата. Он смотрел на Саэ снизу вверх, и в его взгляде мешались ярость, унижение и... что-то ещё. То, чего он сам не мог назвать. — Нет. Одно слово. Тихий выдох, в котором было больше стали, чем в любом крике. Саэ прищурился. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. — Повтори. — Я сказал, нет, отъебись от меня, - прошипел Рин. Он резко сел. Движение было быстрым, неожиданным. Адреналин, выплеснувшийся в кровь, на секунду заглушил слабость в мышцах. Он всем корпусом навалился на Саэ, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли повалить, то ли просто вырваться из этого проклятого пространства, где брат смотрел на него с этой странной, непонятной одержимостью в глазах. Но Саэ предвидел это. Знал, что тот никогда не сдаётся просто так, что всегда найдёт силы для последнего рывка. Поэтому, когда Рин дёрнулся вперёд, Саэ схватил его в тиски. Его руки сомкнулись вокруг брата — одна перехватила запястья, прижимая их к груди Рина, вторая обхватила плечи, фиксируя корпус. Рин зарычал, пытаясь вырваться. Он дёргался, бился, вкладывая в каждое движение остатки сил, но Саэ держал мёртво. Их тела сплелись в неудобной, напряжённой позе на краю кровати — Саэ стоял, нависая сверху, Рин сидел, прижатый к его груди, с вывернутыми руками. — Пусти! — голос Рина сорвался на хрип. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его — мышцы дрожали от напряжения, дыхание сбивалось, в глазах темнело. — Не пущу, — выдохнул Саэ ему прямо в макушку. Его голос был низким, севшим. — Хватит дёргаться. Рин не успокоился. Наоборот, ярость придала ему сил. Он рванулся так резко, что Саэ пошатнулся, и они оба повалились на кровать. Рин оказался сверху, на секунду освободив одну руку. Этой секунды хватило, чтобы он замахнулся. Кулак, собравший в себя всю злость, боль и унижение, полетел прямо в лицо Саэ. Но Саэ был быстрее. Он увернулся от прямого удара, но не полностью — кулак Рина скользнул по скуле, оставляя саднящее ощущение. В ответ Саэ толкнул его в грудь, опрокидывая обратно на спину, и сам навис сверху, прижимая его плечи к матрацу. — Успокоился? — прошипел Саэ, глядя прямо в эти бешеные, мокрые от подступающих слёз глаза. Вместо ответа Рин плюнул ему в лицо. Время остановилось на секунду. Саэ замер. Капля слюны медленно стекала по его щеке. В его глазах что-то оборвалось. Тот самый предохранитель, который он так отчаянно пытался удержать. Он размахнулся. Не думая. Не контролируя себя. Просто рука, сжатая в кулак, полетела вперёд. Кулак Саэ врезался Рину прямо в губу. Удар был жёстким, сухим, хлёстким. Голова Рина мотнулась в сторону, ударяясь затылком о подушку. На разбитой губе мгновенно выступила кровь — алая, яркая, размазавшаяся по бледной коже. Рин издал сдавленный звук — то ли стон, то ли всхлип. Но даже это его не остановило. Он начал пинаться. Ноги, ещё недавно дрожавшие от слабости, теперь били Саэ куда попало: в бёдра, в живот, в спину. Каждое движение было хаотичным, отчаянным, полным животной ярости. — Уёбище... пха... — выплёвывал Рин сквозь разбитую губу, извиваясь под братом всем телом. Он пытался вывернуться, ударить коленом, скинуть с себя эту тяжесть, но Саэ был слишком сильным. Слишком тяжёлым. Слишком непробиваемым. Саэ прижал его к кровати, используя весь вес. Колено втиснулось между бёдер Рина, фиксируя таз. Локоть придавил грудь. Свободная рука перехватила запястья, задирая их над головой. Рин оказался распят на матраце, без возможности пошевелиться. Только голова металась из стороны в сторону, да грудь вздымалась в тщетных попытках вдохнуть. Саэ навис над ним. Близко. Слишком близко. Их лица разделяли сантиметры. Саэ тяжело дышал, пот стекал по вискам, глаза горели тем самым диким, неконтролируемым огнём. Он смотрел на разбитую губу брата, на кровь, на мокрые от слёз ресницы, и внутри у него всё переворачивалось. — Я тебя сейчас раздену и привяжу к кровати, — выдохнул он. Не угроза. Констатация факта. Слова упали прямо в разбитые губы, почти касаясь их. Голос был низким, севшим, вибрирующим от напряжения. — Чтобы ты не дёргался. Рин замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — шок? неверие? — но тут же сменилось той же бешеной, неуправляемой яростью. — Пха... иди нахер, — прохрипел он, дёргаясь в его хватке с новой силой. — Руки убери, тварь! Он выплёвывал слова вместе с кровью, которая всё текла из разбитой губы, заливая подбородок и шею. Его тело била мелкая дрожь — то ли от слабости, то ли от перенапряжения. Но он не сдавался. В голову полезли совершенно странные мысли. Те, что обычно не приходят в голову старшего брата, когда он держит младшего в захвате во время драки. Рин. Голый. Привязанный к кровати. Картинка вспыхнула перед глазами с пугающей ясностью: запястья, стянутые чем-то тёмным — может, ремнём, может, простынёй — примотанные к металлическим прутьям изголовья. Худые, но жилистые руки, беспомощно вытянутые вверх. Ключицы, острые и чёткие, выступают под бледной кожей, натянувшейся от напряжения. Грудь вздымается от прерывистого дыхания, соски твердые — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Рёбра можно пересчитать — каждая косточка проступает под тонкой кожей. Ноги. Саэ видел их так отчётливо, будто это происходило наяву. Разведённые в стороны, колени чуть согнуты, ступни упираются в матрац. Бёдра — узкие, но с проступающими мышцами. А между ними... Внутри у Саэ щёлкнуло. По позвоночнику побежали мурашки. Холодные, острые, они прокатились от шеи до поясницы, оставляя после себя странный, тягучий жар. И эти мурашки были... приятными. Мозг, который ещё минуту назад работал на износ, пытаясь удержать контроль, вдруг поплыл. Картинки сменяли одна другую, каждая откровеннее предыдущей. Он представлял, как проводит пальцем по внутренней стороне бедра брата — от колена вверх, медленно, дразняще, до самой паховой складки. Как кожа под пальцами покрывается мурашками, как Рин вздрагивает и пытается вырваться, но верёвки держат крепко. Как он шипит сквозь зубы — то ли ругательства, то ли что-то другое. Как наклоняется и проводит языком по его ключице, чувствуя солоноватый вкус пота и чистой кожи. Как Рин выгибается навстречу, забывая, что минуту назад посылал его нахер. Что за хуйня? — пронеслось где-то на задворках сознания, но мысль была слабой, её тут же смыло новой волной образов. Саэ представил, как кусает его за плечо — не сильно, оставляя след. Как проводит рукой по груди, задевая соски, и Рин реагирует — не криком, а этим тихим, сдавленным звуком, который он издал минуту назад. Только теперь это был бы не стон боли. Блять. Саэ резко выдохнул и вдруг почувствовал. Остро, отчётливо, до дрожи в коленях. У него встал. Твердый, тяжёлый, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу член упирался в ширинку, причиняя почти физическую боль. Саэ смотрел на Рина — разбитого, дрожащего, с кровью на губе, — и хотел его. Не по-братски. По-настоящему. Так, как хотят любовников. С голодом, с животной, неконтролируемой похотью. Осознание этого ударило наотрез, вышибая воздух из лёгких. — Кхах — донеслось до него как сквозь вату. Рин всё ещё дёргался, всё ещё пытался вырваться. Он не видел, не понимал, что творится в голове у брата. Что его взгляд сейчас скользит по его телу совсем не с ненавистью. Саэ замер. Смотрел на него. На разбитые губы. На мокрые ресницы. На то, как вздымается грудь под тонкой тканью футболки (толстовку он снял ранее, как только закинул его на кровать). На бёдра, которые продолжали инстинктивно двигаться в тщетных попытках освободиться. Я сейчас реально его трахну, — мелькнула мысль. Не вопрос. Констатация. Потому что всё тело горело, член стоял колом, а Рин был здесь. Под ним. Беспомощный. Красивый. Его. Саэ было страшно. Как он мог о таком думать? Ему было противно от самого себя. Он прямо сейчас должен отойти от Рина минимум на три метра, выйти из комнаты, закрыть дверь и никогда не возвращаться. Но он не мог. Он не мог пересилить себя. Он не хотел уходить. Ему нравилось. Он хотел. Желание поглотило его целиком, без остатка. Оно затопило мозг, выжигая все мысли о правильном и неправильном, о братском долге и морали. Осталось только оно — первобытное, животное, всепоглощающее. Неожиданно для себя самого Саэ прижался лицом к шее Рина и громко, глубоко вдохнул. Запах. Горячая кожа, лекарства, его собственный неповторимый аромат и под всем этим — он. Тот самый, родной запах, который Саэ помнил с детства, но теперь он казался другим. Взрослым. Манящим. Опасным. Он хотел впиться в эту на вид хрупкую — только на вид — шею зубами. Оставить след. Там, где его невозможно будет скрыть водолазкой или чем-то ещё. Чтобы все видели. Чтобы Рин знал: это сделал я. Он хотел вылизать этот очаровательный кадык, который дёргался при каждом глотке. Провести языком под челюстью, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. Обхватить мочку уха губами, прикусить хрящик, зарыться носом в эти прекрасные мягкие волосы, что пахли чем-то неуловимо знакомым. И остаться так минимум навсегда. Он хотел увидеть тело брата без одежды. Представить, как стягивает с него эту чёртову футболку, как проводит руками по бледной коже, считая рёбра, касаясь выступающих ключиц, спускаясь ниже, к животу, к поясу штанов... Жар при этих мыслях затмевал зрение. Член становился твёрже, упираясь в ширинку с почти болезненной настойчивостью. Хотелось стонать. Хотелось тереться, прижиматься, чувствовать хоть какое-то сопротивление. Хотелось вбиваться — глубоко, сильно, до хруста, до крика, до потери сознания. Впервые в жизни Саэ захотелось по-настоящему. Не для галочки, не для разрядки, не потому что «надо». А так, чтобы всё внутри горело и плавилось, чтобы потерять контроль, чтобы забыть, кто он и где он. Только он и Рин. Рин сначала не обращал внимания на странное поведение брата. Он был слишком занят — пытался вырваться, выкручивался, дёргался, шипел ругательства сквозь разбитую губу. Ему было плевать, что там у Саэ в голове. Ему нужно было освободиться. Но поведение брата стало слишком странным. Тяжёлое дыхание у шеи. Горячие губы, почти касающиеся кожи. Пальцы, сжимающие запястья, дрогнули, но не ослабли. И это молчание — тяжёлое, давящее, наполненное чем-то, чего Рин не мог распознать. — Что с тобой? — выдохнул Рин, и в его голосе впервые за всё время мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Лёгкий, едва заметный шок. Саэ прижимался к его шее и жадно дышал, как человек, которого только что вытащили из воды. Его дыхание обжигало кожу, заставляя мурашки бежать по спине Рина совсем по другой причине. Ему плохо? — мелькнула мысль. Пусть отвалит уже от меня. Что вообще на него нашло?! Он практически лежал на нём, вжимался лицом в шею, и каждая клетка его тела кричала о том, что он на пределе. Что ещё немного — и он сорвётся. Саэ было херово. Так херово, как не было никогда. Он ненавидел себя за эти мысли. За то, как тело реагирует на брата. За то, что не может оторваться. За то, что хочет. Безумно, отчаянно, до боли в паху хочет. И одновременно с этой ненавистью он безумно желал. Каждая секунда, проведённая вот так, вжимаясь в шею Рина, дыша им, была пыткой и наслаждением одновременно. Он держался из последних сил, чтобы не накинуться, не порвать эту футболку, не сделать то, о чём потом будет жалеть всю жизнь. Безупречный контроль, вернее то, что от него осталось, держалось на Божьем Слове. Саэ был в адеквате, но его уже так понесло, что казалось, ещё чуть-чуть — и он просто сорвётся. А что было бы, если бы он, допустим, выпил? Если бы алкоголь снял последние тормоза? Саэ хотел сожрать его. Полностью. Поглотить. Связать и не отпускать никогда. Запереть в этой комнате и никуда не выпускать. Только он и Рин. Всегда. Его так плавило, что казалось, из носа скоро брызнет кровь от напряжения. Рину было не по себе. Мягко говоря. Очень мягко говоря. Всё происходящее напоминало какой-то бред, сюрреалистичный кошмар, из которого он никак не мог проснуться. Брат, который только что врезал ему по лицу, теперь тяжело дышал ему в шею, прижимался, дрожал. Это было странно. Это пугало больше, чем любой удар. Он уже хотел что-то сказать. Открыл рот, чтобы просто разорвать эту давящую тишину. Но вдруг он почувствовал. Мокрое прикосновение чего-то мягкого и влажного к шее. Губы. Тёплые, живые, чужие губы на его коже. Рин замер. Его тело окостенело в одну секунду. Все мышцы напряглись до предела, дыхание остановилось где-то в горле. Саэ обхватил большой участок кожи у сонной артерии — там, где бился бешеный пульс Рина — и втянул в рот. Губы сомкнулись, создавая вакуум. Язык провёл по коже, влажный, горячий, настойчивый. Потом всосал сильнее, издавая те самые странные, влажные звуки — чмоканье, которое в тишине комнаты звучало оглушительно, неприлично, невозможно. Чмок. Чмок. Втягивание. Снова языком. И снова губами. Что происходит?! Рин боялся пошевелиться. Он лежал, как парализованный, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, и не понимал, что, блять, происходит. Его мозг, привыкший анализировать любую ситуацию за секунды, сейчас просто выдавал ошибку. Этого не могло быть. Этого не было. Это сон. Это бред. Это температура. Это... А Саэ получал неземное наслаждение. Каждое движение губ отдавалось в паху острой, сладкой болью. Член стоял так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и ширинка разойдётся. Он закрыл глаза и продолжал. Обсасывал кожу, проводил по ней носом, вдыхая запах, водил языком, чувствуя, как под губами пульсирует жизнь. Он не мог насытиться. Казалось, можно делать это вечность — впиваться в эту тонкую, бледную шею, оставлять на ней следы, метить, делать своей. Это было кайф. Чистый, концентрированный кайф, от которого плавился мозг и подкашивались ноги. Саэ закрыл глаза и продолжал. Он обсасывал кожу, проводил по ней носом, тёрся щекой, снова втягивал в рот. Он не мог насытиться. Казалось, ещё минута — и он просто сойдёт с ума от этого вкуса, этого запаха, этой близости. Он хотел больше. Он хотел всюду оставить свои следы. На шее, на ключицах, на груди, на бёдрах. Хотел, чтобы Рин был весь его. Чтобы никто никогда не посмел даже смотреть в его сторону. Только когда пелена сошла — внезапно, резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем в голове, — Саэ открыл глаза. И увидел... Засос. Тёмное, влажное пятно на бледной коже шеи брата. Засос. Огромный, отчётливый, пульсирующий алым под тонкой кожей. Его авторства. Шок ударил наотмашь, отрезвляя мгновенно. Саэ распахнул глаза шире. Смотрел на этот засос и не мог поверить. Он правда это сделал? Правда вот так просто взял и отметил брата? Потом медленно, с ужасом, от которого холодело внутри, он поднял взгляд на лицо Рина. Тот лежал неподвижно. Абсолютно неподвижно, как статуя. И смотрел на Саэ. В этих глазах не было ярости. Не было страха. Не было злости. Там было что-то другое — пустота. Та самая, выжженная пустота, которая бывает, когда происходящее просто не укладывается в голове. Когда мозг отказывается обрабатывать информацию, потому что она слишком ебанутая. Они смотрели друг на друга. Саэ — с ужасом, с осознанием, с членом, который всё ещё стоял, напоминая о том, что он только что сделал. Рин — просто в ахуе. Тишина в комнате стала густой, как смола. В ней тонули звуки дыхания, биения сердец, и этот огромный, пульсирующий засос на шее, который теперь будет видно несколько дней. — Ты... — голос Рина сорвался. Он даже не договорил. Не смог. Саэ не отвечал. Он просто смотрел на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Кровь мгновенно отлила от кожи. — Что ты... — А... - Саэ открыл рот, но из горла вырвался только этот нечленораздельный звук. Он не знал, что сказать. Как объяснить то, чего сам не понимал? Как оправдать то, что не имеет оправданий? Тишина. Душная, тяжёлая, давящая на уши. В ней было слышно только их прерывистое дыхание и бешеный стук сердец. Рин не отводил взгляда. Он смотрел на Саэ в упор, и в его глазах этот странный, тёмный огонь разгорался, сменяя прежнюю растерянность. Он медленно, очень медленно поднял руку и коснулся своей шеи — там, где только что были губы брата. Там, где теперь горел засос. Пальцы дрогнули, ощутив припухлость кожи. Рин поморщился — то ли от боли, то ли от чего-то другого. — Ты... — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: неверие, шок и та самая тёмная глубина, которую Саэ не мог расшифровать. Саэ отшатнулся. Буквально отпрянул назад, едва не свалившись с кровати. Его руки взметнулись в жесте защиты — то ли от Рина, то ли от самого себя. — Я не... — голос сорвался. — Я не знаю, что это было. Прости. Я... *** Сначала они пытались поймать попутку, но это оказалось сложнее, чем они себе представляли. Вот едите вы и видите на трассе двоих фриков подозрительно похожих на голубых торчков. И ведь не понятно с какой целью они там стоят. Трасса все-таки. Не каждый сможет разглядеть в них известных футболистов, возможно это и к лучшему. Поэтому Шидо с Бачирой уже битый час пытались остановить хоть кого-нибудь. И здесь провал. Фиаско. Исаги уже не пытался что-либо придумать. Он просто сел на травку и сидел. Даже к такому доброжелательному парню сейчас подходить не хотелось, потому что выглядел он далеко не доброжелательно. Выглядел он как человек, который только что пережил войну, потерял всех близких, а теперь сидит и ждёт, когда ядерная зима наконец-то его добьёт. — Исаги! - орал Шидо. - Иди сюда, помогай останавливать! Исаги даже не пошевелился. Он просто поднял голову, посмотрел на Шидо пустыми глазами и снова уставился в землю. — Да ладно тебе! - не унимался Шидо. - Ща кто-нибудь остановится! В этот момент мимо пронеслась очередная машина. Водитель, увидев Шидо с Бачирой, прибавил газу так, что его номер было не разглядеть. — Бля... - выдохнул Бачира, садясь прямо на асфальт. - Мы тут сдохнем. Шидо посмотрел на него, на Исаги, на Арю, который всё ещё лежал без движения, и вдруг пьяное вдохновение осенило его. — А давайте ляжем прямо на дорогу! - предложил он. - Тогда они точно остановятся! Бачира посмотрел на него как на идиота. — Они просто переедут нас, дурак. — Но остановятся же! - настаивал Шидо. - Чтобы вызвать скорую! Исаги, сидя на траве, тихо засмеялся. Это был не смех даже, а какой-то истерический всхлип. Потому что это было настолько глупо, настолько безнадёжно, что оставалось только смеяться. Или плакать. Исаги ещё не решил. — Давайте просто вернёмся обратно и будем смотреть по ситуации, - предложил Бачира. — Куда обратно? Мы даже не знаем где сейчас находимся, - Исаги был спокоен. — Ну... - Бачира огляделся по сторонам, будто это могло помочь. - Просто пойдём назад и как-нибудь выйдем, мм? Исаги посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на тёмную трассу, уходящую в бесконечность. Потом на Арю, который всё ещё лежал без движения. Потом на Шидо, который пытался поймать баланс, стоя на месте. — За что мне всё это? - тихо спросил он, поднимая голову к небу. Потом закрыл лицо руками и замер в этой позе. Это был самый худший день в его жизни. Сто процентов. Что может быть хуже, чем стоять посреди ночной трассы в компании трёх конченых, будучи облеванным с ног до головы, без денег, без связи и без малейшего представления, где ты находишься? Хуже уже некуда. Исаги был в этом уверен. — Хватит ныть, пойдёмте хоть куда-нибудь, - рявкнул Шидо, который вдруг решил, что он здесь главный. Он решительно зашагал вперёд, насколько это было возможно в его состоянии. То есть шагнул раз, шагнул два, запнулся о собственную ногу, чуть не упал, выровнялся и продолжил движение с видом человека, который знает, куда идёт. — Не в ту сторону, придурок, - лениво бросил Бачира, даже не вставая с асфальта. Шидо замер. Посмотрел в ту сторону, куда шёл. Потом обернулся. На его лице отразился сложный процесс мышления, который занял секунд десять. — Тц... - только и сказал он, разворачиваясь и шлёпая обратно. На такси они ехали минут пятнадцать. Поэтому, в принципе, дойти до туда, откуда они ушли, было возможно. Исаги сначала отнёсся к этому плану скептически. Он хотел позвонить Рео или хоть кому-нибудь. Но телефон... телефон был на нуле. Чудо, что он вообще был. — Мм, мой телефон в машине остался, - вспомнил Шидо. — Мой тоже. Других вариантов не оставалось. Только идти. — А Арю? - спросил Исаги, глядя на неподвижное тело. Арю лежал на траве, раскинув руки в стороны, и смотрел в небо. Если бы он не дышал, его можно было бы принять за труп. Но он дышал. — Поднимете — пойдёт, - философски заметил Бачира. Поднимать Арю оказалось той ещё задачей. Он был в мясо. Тело функционировало на минималках. Шидо взял его под мышки, Бачира подхватил за ноги, Исаги просто стоял рядом и смотрел, пытаясь не дышать слишком глубоко, чтобы не чувствовать собственный запах. — Раз-два-взяли! — скомандовал Шидо, и они кое-как поставили Арю на ноги Арю постоял секунду, покачиваясь, потом его глаза медленно открылись. Он посмотрел на Шидо, потом на Бачиру, потом перевёл пустой взгляд на трассу. — Где я? — спросил он. — В аду, — ответил Исаги, первым шагая вперёд. — Пошли. И они пошли. Так благополучно прошли двести метров. И всё бы было хорошо и дальше, если бы Арю вдруг не заклинило. — Отпустите меня! - Шидо тут же отпустил, пятясь назад, падая сотый раз за этот час. — Арю, успокойся! Мы почти дошли! Тот понесся по улице, как угорелый. Благо, что дорога была пустынной, иначе его бы уже сбили раза три. Блуза на распашку развевалась за спиной. Волосы летели по ветру. Арю бежал, раскинув руки, и издавал странные звуки. — Белка! — констатировал Бачира, даже не ускоряя шага. — У него белка. — Какая, нахуй, белка?! — заорал Исаги, уже срываясь с места. — Ну, белка. Приехали. Исаги побежал. Если это слово вообще можно было применить к тому, что он делал. Он не столько бежал, сколько ковылял вприпрыжку, потому что организм, переживший сегодняшний вечер, категорически отказывался участвовать в любых физических нагрузках. Ноги заплетались, в боку кололо, перед глазами всё плыло. Но он бежал. Шидо с Бачирой плелись сзади и им было откровенно похуй. Бачира поддерживал Шидо, а Шидо Бачиру. Нашли друг друга. — Арю, стой! — орал Исаги, пытаясь ускориться. Исаги почти догнал его. Почти. Рука уже тянулась к развевающимся волосам. Ещё секунда — и он бы схватил. Он схватил. Пальцы Исаги вцепились в мокрые, спутанные волосы Арю с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. В принципе, так оно и было — если он сейчас упустит этого придурка, тот унесётся в ночь и они будут искать его до утра. — Арю, твою мать, стой! — прохрипел Исаги, дёргая его на себя. Но Арю не собирался останавливаться. Он рванул вперёд с новой силой, увлекая Исаги за собой. Исаги, не ожидавший такой резвости от полумёртвого тела, потерял равновесие. И они оба полетели. Прямо в фонтан. Бултых! Холодная, мутная вода сомкнулась над ними. Исаги не успел даже вдохнуть нормально — рот заполнился чем-то, что по ощущениям было смесью хлорки и грязи. Он отчаянно забил руками, пытаясь вынырнуть, но сверху навалилась тяжесть. Арю. Этот долбанный Арю, который только что носился как электровеник, теперь лежал на нём всей своей тушей. Исаги попытался встать, оттолкнуться от дна фонтана, но ноги скользили по мокрому кафелю, а сверху давило тело, которое весило явно больше, чем должно было весить в такой ситуации. — Мрф... гх... — Исаги вынырнул на секунду, хватая ртом воздух, и тут же получил локтем Арю по лицу. Тот дёргался, пытаясь то ли встать, то ли уплыть, то ли просто сделать всё ещё хуже. Судя по тому, как у него получалось — он выбрал третий вариант и преуспевал в нём как никто другой. — ДА ТВОЮ МАТЬ! — заорал Исаги, когда очередная волна воды захлестнула ему в рот. Арю не двигался. Нет, он двигался, но как-то бессмысленно — дрыгал ногами, размахивал руками, но по факту просто лежал на Исаги, не давая ему подняться. Каждая попытка Исаги выползти из-под него заканчивалась тем, что Арю либо бил его локтем, либо ногой, либо просто наваливался сильнее, будто специально выбирая самый неудобный угол. Рядом стояли Бачира с Шидо. Они особо не горели желанием подойти и чисто теоретически, допустим, помочь? — Прикольно, - сказал Бачира. Он смотрел на барахтающихся в фонтане Исаги и Арю с неподдельным интересом натуралиста. — Ага, - парировал Шидо, качаясь. Он даже руки скрестил на груди для пущей важности. — Прям как в National Geographic. — Точно! Ты тоже смотришь этот канал? - оживился Бачира, поворачиваясь к Шидо, забывая об утопающих. — Бро, да! Я вообще обожаю Nat Geo Wild! — Хаха, а последний видос видел? - Бачира аж подпрыгнул на месте от возбуждения. - Там ещё этот, как его, кароче, он так смешно убегал! — Этот, который кашалот? — Кашалот? Какой кашалот? Кашалот в океане вроде... Или я что-то путаю? — Хм......А... Койот, вот! — Кхах, кх, помогите, долбоëбы! - Да, Исаги всё ещё был здесь. Он всё ещё пытался выбраться из этого проклятого места, но видна была только одна рука, отчаянно хватающая воздух. Иногда она появлялась над водой, иногда исчезала. Арю тоже «пытался» выбраться, но выглядело это так, будто он целенаправленно хотел утопиться и заодно утопить Исаги. Он дрыгал ногами, размахивал руками, но каждое его движение только сильнее придавливало Исаги ко дну. — Он ещё и обзывается, ты посмотри, - заметил Шидо, с лёгким осуждением. Он даже бровь поднял, насколько это было возможно в его состоянии, когда мимика не контролировалась. — Ага, вообще, - подтвердил Бачира. - Спасение утопающих — дело рук самих топящихся, ок. — Там вроде не так было, - засомневался Шидо, почёсывая затылок. — Там по-другому... «спасение утопающих — дело рук самих утопающих», кажется. — Разве? Бачира нахмурился, пытаясь вспомнить точную формулировку. — Ну, я сказал «топящихся». Смысл тот же. — «Топящихся» — это которые топят, — вдруг осенило Шидо. — А они вроде сами тонут. — Блять, кха! — Ой, Арю что-то не двигается, - заметил Бачира. Интересно, почему же он не двигается. Настоящая загадка. Прямо детектив. Может, потому что он уже пять минут лежит на Исаги и периодически уходит под воду? Может, потому что организм решил, что с него хватит? Может, потому что они два идиота стоят и обсуждают передачи про животных, пока люди тонут? — А? Реально? Пойдём посмотрим. - Шидо с Бачирой подошли к бассейну. Они начали пытаться помочь. Но получалось скорее наоборот. В глазах у обоих плыло, координация отсутствовала напрочь, поэтому никто из них точно не знал, за что они тянут. Рука? Нога? Волосы? Какая-то часть одежды? Неважно. Главное — тянуть. Шидо схватил что-то, что, по его мнению, было рукой Арю. На деле это оказалась штанина Исаги. Он дёрнул. Исаги ушёл под воду с головой. — Бля! — донеслось. — Ой, — сказал Шидо. — Не то. Бачира, решив не отставать, ухватился за что-то длинное и мокрое. Волосы Арю. Он потянул. Арю издал звук, похожий на мычание коровы, и на секунду приподнялся, но тут же рухнул обратно, приложив Исаги головой о бортик. — КХА! — Исаги вынырнул, потирая ушибленное место. — Вы специально?! — Не кипишуй, — успокоил его Шидо— Сейчас всё будет. Они продолжили свои спасательные работы. Пару раз Исаги прилетело по голове — то локтем, то коленом, то ногой В какой-то момент Шидо случайно наступил Бачире на руку, тот взвыл и дёрнулся, чуть не свалившись в фонтан сам. — Осторожнее! — заорал Бачира. — Я осторожно! — огрызнулся Шидо. И вот, когда Исаги уже схватился за бортик обеими руками, готовый наконец-то выбраться из этого проклятого места, а Арю почти достали, в этот момент... Сирена. Резкая, пронзительная, режущая слух. И следом — предупреждающий голос из громкоговорителя: — Внимание! Нарушение общественного порядка! Всем оставаться на местах! У Шидо аж глаза заблестели. Не от страха. От чего-то другого. Того самого, что просыпается у человека, который не в первый раз встречается с такой машиной и такими людьми. Инстинкт говорил бежать. — Пиздец, - выдохнул Шидо и резко развернулся обратно к фонтану. — Блять, че делать-то?! - Бачира посмотрел на Шидо с паникой в глазах. Его опыт общения с полицией был меньше, но интуиция подсказывала - ничего хорошего. — Бежим! Шидо схватил Бачиру за руку и рванул с места. Он бежал так, как не бегал, наверное, никогда в жизни. Даже на поле он не всегда так выкладывался. Спотыкался, но нёсся вперёд, увлекая за собой Бачиру. Бачира упал через три метра. Запнулся о бордюр и грохнулся на асфальт. Но быстро вскочил, опираясь на Шидо, и они понеслись дальше в неизвестном направлении. Два силуэта, исчезающие в темноте под звуки сирены. Исаги ещё не до конца осознавал ситуацию. Он сидел по пояс в воде, держась за бортик, и смотрел, как его последняя надежда на спасение растворяется в ночи. Рядом с ним в воде плавал Арю. Исаги перевёл взгляд на приближающихся полицейских. Двое. В форме. С фонариками. Лица серьёзные, как у людей, которые видели многое. Они подошли. Посветили фонариками на Исаги. На Арю. На фонтан. На воду. Снова на Исаги. Исаги не знал, как реагировать. В голове была полная пустота. Тело заледенело. Язык не слушался. Поэтому он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он доброжелательно улыбнулся. Все-таки хуже быть может... *** *** — Предатели... - ударил он по железной койке. Звук получился глухим, болезненным, но боли он почти не почувствовал. Внутри было столько всего, что физическая боль просто терялась на фоне этого ментального пиздеца. Да, все-таки это он никогда не забудет, как бы ни старался. И теперь понятно почему он мокрый. А ещё казалось, что он себе что-то простудил. Вероятно, наработал на цистит. Это то, что мы заслужили. Исаги так и понял. Он сидел на жёсткой койке, обхватив голову руками, и пытался собрать мысли в кучу. Что будет дальше? Что в итоге с Шидо и Бачирой? Они вообще живы? Или их поймали? Или они где-то валяются в канаве, потому что в темноте не разглядели дорогу? Где он сам? Сколько времени сейчас? Его посадят? Так много вопросов и никаких ответов. Исаги не знал как долго он здесь находится, но по ощущениям дохуя. Исаги чувствовал себя так ужасно, как никогда прежде. Мокрая и грязная одежда, тело ломит, везде ссадины. Страшно смотреть. Он вспомнил про телефон в кармане. Тот, конечно же, тоже промок и теперь вряд ли будет работать. Заебись. Просто замечательно. А там были фотки Рина. Размытые. Случайные. Сделанные издалека, украдкой, когда Рин не видел. Фотографии, где его толком и не видно — только силуэт, только линия спины, только край лица в профиль, но Исаги их пересматривал каждый день перед сном. Может это и к лучшему, что телефон сдох. Никто не узнает об этом. Исаги сидел так в размышлениях, как вдруг калитка открылась. Металлический лязг, скрип петель, и в проёме появился силуэт. Исаги поднял глаза. Локи. — Я конечно понимал, что всё настолько плохо, но не настолько... *** — Что это, нахуй? - голос Рина звучал глухо, сдавленно. Он всё ещё сидел на кровати, прижимая ладонь к шее — там, где горел засос. Пальцы дрожали. В глазах — чистый, неприкрытый шок. Как такое могло вообще произойти? Он сошёл с ума? Или это Саэ окончательно ебанулся? Саэ сидел на стуле в углу. Сначала он так ахуел от самого себя, что не мог подняться с пола. Потом кое-как дополз до стула и рухнул. Теперь они сидели друг напротив друга, и воздух между ними был гуще, чем бетон. — Не надо было дёргаться, - наконец выдавил он, не поднимая глаз. Голос звучал глухо, без обычной уверенности. - Я тебя по-человечески попросил остаться и не идти сегодня на тренировку. Но нет же, тебе надо повыëбываться! - На оправдание это не тянуло. Саэ и сам это понимал. Но он всей душой надеялся, что прокатит. Что Рин купится на эту херню, сделает вид, что ничего не было, и они просто забудут этот день как страшный сон. — Я сам решаю куда и когда мне идти. — Не будь идиотом и адекватно оценивай ситуацию. — Саэ поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты сейчас не в состоянии нормально тренироваться. С такой температурой, как была у тебя, вообще в больнице лежат. — Это, блять, не твоё дело. Хватит делать вид, что тебе не похуй. Одна сплошная фальшь. Меня тошнит от тебя, - В глазах Рина не было ничего, кроме холода. Абсолютного, космического холода, от которого у Саэ внутри всё сжималось. В детстве, всегда, когда Рин болел, Саэ приходил к нему. Несмотря на запреты родителей. Он просто приходил, садился рядом и был с ним. Молча. Просто рядом. Рин помнил эти моменты. Тёплые, уютные, когда старший брат клал прохладную ладонь на горячий лоб и говорил: «Спи, завтра всё пройдёт». Это были тёплые воспоминания. Воспоминания, которые никогда не покинут. Которые грели в самые тяжёлые моменты. Но всё это закончилось. Всё это была мизерная братская забота, лимит, которой Рин исчерпал к пятнадцати годам. Больше не на что было надеяться, Саэ чётко дал это понять своими словами в тот вечер. Как всего за час жизнь могла рассыпаться в прах? Как можно одним разговором уничтожить всё, что было дорого? Все мечты, всё, что Рин считал важным, все ориентиры — всё это Саэ забрал с собой, уходя. Оставив только нескончаемую боль, что никогда не давала о себе забыть. Рин помнил каждое слово. Каждую интонацию. Каждую минуту той ночи, когда он лежал на полу и не мог дышать, потому что внутри разорвалось что-то важное. Никто не мог сказать, что делать дальше. А он и не мог никому рассказать об этом. Кому расскажешь, что брат, который был всем, в один день стал никем? Кому объяснишь эту пустоту? Слишком больно. И вот с тех пор прошёл почти год. Год, за который Рин научился всему сам. Как справляться с душевными рваными ранами, которые не заживали, а только кровоточили при каждом воспоминании. Как душить в себе агрессию, превращая её в холодную, расчётливую силу. Как контролировать себя, не позволяя эмоциям вырваться наружу. И главное — как контролировать других, чтобы больше никто не отошёл ни на дюйм от пути, который он для них проложил. Чтобы больше никто ничего рядом с ним себе не позволил. Чтобы больше никто не смог причинить ему боль. И Рин с этим успешно справлялся. Он подавлял. Если кто-то интересовался им, он сразу давал понять, что это бесполезное дело. Если кто-то хотел сблизиться, он мгновенно отсекал любые попытки — стеной, которую невозможно пробить. Если кто-то хотел идти против него, он подгибал их под себя, создавая иллюзию, будто у них всё получается, а на деле они становились очередными марионетками. Рин понял со временем одну вещь. Самые нужные люди возле себя — это марионетки. Они не предадут. Они не причинят боль, если у них нет свободы воли. Они просто делают то, что нужно. Он пережил все стадии принятия себя ТАКОГО. Нового и совершенно незнакомого. Было время — он ненавидел себя. Винил, что не оправдал ожиданий, что как-то помешал Саэ, что оказался недостаточно хорошим. Но это было недолго. Потому что ненависть к себе — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Бывали такие тяжёлые моменты, что Рин пару раз брал в руки нож. Просто смотрел на лезвие, проводил пальцем по острой кромке и думал: «А что, если?». В пяти метрах была дверь спальни его родителей. И больше никого в этом большом доме. Но он держался. Каждый раз откладывал в сторону. Каждый раз находил причину не делать этого. Ни один человек не сказал ему в тот момент: «Я рядом. Всё будет хорошо. Ты не один». Рину очень этого хотелось. Чтобы хоть кто-нибудь подошёл, обнял, сказал эти простые слова. Но со временем он перестал на это надеяться. Понял, что надежда — это лишнее. Что надежда делает слабым. Что проще не ждать, чем каждый раз разочаровываться. Теперь для него любая близость была излишним контактом с человеком. Любое проявление заботы — подозрительным. Любое тепло — ложью. Ему было тяжело смотреть на футбольный мяч. Не говоря уже об игре. Каждый удар по мячу напоминал о том, ради чего он вообще начинал. Ради кого. И после всего этого, после всех одиноких страданий и борьбы с самим собой, он стал тем, кем стал. И ни один человек не будет пытаться научить Рина, как правильно жить. А тем более — Саэ. Для Рина он был предателем. Местами он его даже ненавидел. Не той детской обидой, а взрослой, выжженной ненавистью, которая не проходит. Ему не нужны были его извинения и слёзы. Только боль. Он хотел увидеть, как Саэ будет страдать. Так, как страдал он сам. Он ради этого вернулся в футбол. Не ради славы, не ради денег, не ради игры. Ради этого. Чтобы показать Саэ, как бывает больно, когда родной человек ударяет ножом не в спину — а в сердце. Чтобы тот видел всё своими глазами. А после — столкнуть в пропасть с самой вершины и смотреть на его падение. Рин желал от футбола только этого. Всё остальное было просто инструментом. Мяч. Ворота. Поле. И Саэ — главный зритель в первом ряду, который даже не подозревает, что спектакль поставлен специально для него. — Ты можешь где угодно ставить свои условия, - голос Рина был ледяным, спокойным, убийственно ровным. - Но со мной больше такого не прокатит. Саэ молчал. Он сидел на стуле в углу комнаты, смотрел на брата и не знал, что на это ответить. Неужели его так сильно задели те слова в тот день? Он помнил тот разговор. Но тогда ему казалось — ну подумаешь, сказал резко. Ну подумаешь, не так выразился. Рин взрослый, поймёт, переживёт. Саэ предполагал, что брату будет обидно. Возможно, даже больно. Но чтобы вот так... Он видел, как Рин изменился. Не внешне — внутренне. В его глазах появилась эта холодная, вымораживающая пустота. В его движениях — расчётливая жестокость. В его словах — ледяное равнодушие ко всему, кроме одной цели. Саэ не ожидал. Он понимал, что не может Рину что-либо запрещать. Рин уже не ребёнок. Он сам решает, куда идти, что делать, как жить. У Саэ нет на это никакого права. Но он не мог успокоиться. В последнее время с ним происходили странные вещи. Настолько странные, что он сам пугался, когда ловил себя на них. Он пытался жить как обычно. Тренировки, матчи, сон, еда. Привычный цикл, который работал годами. Но не получалось. Мысли постоянно возвращались к Рину. К тому, как он выглядел сегодня утром. К тому, выпил ли он лекарства. К тому, не слишком ли холодно в комнате. К тому, поел ли он вообще. Саэ волновался. По-настоящему, глубоко, до дрожи в пальцах. За брата, который ненавидел его. Он испытывал эмоции — слишком много, слишком ярко, слишком часто. Раздражение, злость, тревога, беспокойство, странное тепло в груди. Это было непривычно. Это было страшно. Его раздражали люди, которые никогда раньше не раздражали. Но особенно — Исаги. Саэ замечал. Он не хотел замечать, но глаза сами выхватывали из толпы этот взгляд. Тот самый взгляд, которым Исаги смотрел на Рина. Мягкий, тёплый, полный скрытой нежности. Взгляд, который задерживался чуть дольше положенного. Взгляд, который провожал Рина, когда тот уходил. Взгляд, который загорался, когда Рин случайно оказывался рядом. Саэ было противно на это смотреть. Он не знал, почему так реагирует. Ему всегда было всё равно на гендер, на ориентацию, на то, кто с кем спит. Геи, натуралы, би — какая разница? Люди есть люди. Пусть делают что хотят, пока не лезут в его жизнь. И сейчас ему тоже было бы всё равно. Если бы это не касалось Рина. Но касалось. И это меняло всё. Саэ не плевать на Рина. Совсем не плевать. Более того, он постоянно о нём думал. Каждую минуту. Каждый час. А ещё его очень сильно беспокоило то, о чём он думал порой. Мысли сами уходили куда-то не туда. Он даже не замечал этого, как начинал думать о Рине не как о брате. Вот это уже действительно серьёзно. Настолько серьёзно, что пугало даже такого человека, как Саэ. Человека, который всегда ко всему относился равнодушно. Который умел отключать эмоции одним усилием воли. Который никогда ни к кому не привязывался. Но он не равнодушен. Не ко всему, что касается Рина. И это открытие било сильнее любого удара. Саэ сидел на стуле, смотрел на брата и понимал одну простую, страшную вещь: он пропал . Пропал окончательно и бесповоротно. И чем дальше — тем хуже становилось это понимание. — Я не ставлю условия, — наконец сказал он. — Я просто не хочу, чтобы ты себя угробил. Рин усмехнулся. Холодно, зло, без капли тепла. — Поздно пить «Боржоми», Саэ. Слишком поздно. Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. *** Отоя: мне показалось, или у Рина был засос на шее..?