Закрытый космос (Хёнджин/Феликс 18+)

***

      — Ты можешь хоть сказать, чего мы так сорвались внезапно?       Феликс перепрыгивает через ступеньку, чтобы поспевать за длинноногим Хёнджином. Тот несётся с третьего этажа, будто они из горящего дома выбегают. Или будто спиздил у Криса ценное что-то. Они даже толком ни с кем попрощаться не успели, дверь за ними Чонин закрывал. И подмигивал ещё Феликсу так странно, будто он больше его ведает.       Хван тормозит у подъездной двери. Ли едва в его спину не впечатывается от неожиданности. Цепляется за чужой рюкзак, болтающийся на плечах, пока Хёнджин разворачивается на пятках и осторожно его за локоть хватает. Лыбится. Глаза в тёмном тамбуре аж светятся, как у кошки. Хван облизывает пересохшие губы и возбуждённо шепчет:       — Тебе понравится. Отвечаю!       Балбес. На щенка алабая похож, только что слюну не пускает и хвостом по полу не метёт от предвкушения. Феликс бы разделил его радость, но он и не знает, чего ожидать. Поэтому просто доверительно вкладывает руку в большую хванову ладошку и следует за ним к выходу.       С толку окончательно сбивает жёлтая Киа Рио у подъезда. Хёнджин открывает заднюю дверь и жестом приглашает Феликса. Стоит усесться, как дверца тут же захлопывается, а Хван широким шагом обходит такси и усаживается на соседнее сидение. Так по-джентельменски, что Ли не сдерживает дурацкой улыбки. Любуется аристократичным профилем Хёнджина.       Своего парня…       Эта мысль каждый раз отзывается чем-то тягуче-карамельным за рёбрами, до оскомины на зубах — сладким. Феликс всё никак привыкнуть не может. Пялится на Хвана бездумно и самого себя убедить пытается, что всё вот это с ним происходит. Что это реальность — его любимый человек похищает его с собственной вечеринки в честь дня рождения, чтобы сделать какой-то сюрприз. Ли почти что подпрыгивает на месте.       — Ты чего?       Хёнджин смотрит озадаченно, бросает украдкой взгляд на водителя такси. Смурному Улынбеку и дела до них нет — он мечется между бордово-красным навигатором и вклинивающейся без поворотника Оптимой справа. Сигналит и даёт по тормозам. На трёшке придётся постоять, видимо.       — Люблю тебя.       Мурчит себе под нос Феликс и так неловко жамкает пальчиками край спортивной кофты. Видит, как расслабляется Хван, вытягивая свои длиннющие ноги под пассажирское, и тоже откидывает голову на спинку сидения. За окном медленно сантиметр за сантиметром тянутся пожелтевшие кроны деревьев Лефортовского парка, сменяющиеся огнями на Рубцовской набережной.       Пробка постепенно рассасывается, водитель прибавляет газу. Сворачивает куда-то во дворы недалеко от Сокольников. У Ли проскакивает мысль, что они едут к Хёнджину — в груди становится теплее. Но после очередного поворота машина упирается в сталинки на проспекте Мира, и полувековой давности лепнина на балюстрадах обрубает всякую надежду. Феликс немного напрягается. Заметно ёрзает по сидению тогда, как Хван до неприличного спокоен и, кажется, даже посапывает разморённый конскими порциями виски-кола, что ему намешивал Чанбин.       — Приехали.       Рапортует таксист. Хёнджин с блаженной улыбкой на лице потягивается, проверяет мобильный — поездка оплачена успешно, — коротко благодарит водителя и выходит. Проделывает тот же джентельменский трюк с дверьми. Феликс послушно ждёт, пока ему откроют и подадут руку, а косящийся на него в зеркало заднего вида Улынбек может прогуляться на хуй со своими осуждающими взглядами.       У Феликса день рождения, ему сегодня всё можно!       Хван цепляет его под ручку и ведёт мимо многолетних голубых елей и огромной площади с неизвестным памятником на громоздком постаменте. Ли вертит головой во все стороны, открывает рот от удивления, когда до него, наконец, доходит — куда они приехали. Слева высится полукруглое громадное здание гостиницы «Космос», а в голове вспышкой полыхает алая Мазда из старого фильма, который они с мамой давным-давно по телеку смотрели.       — Да ты гонишь!!!       На выдохе выпаливает Фел, когда Хёнджин уже тянет его к стеклянным дверям входа. Хван произведённым эффектом ожидаемо доволен, сияет как начищенный таз, а то и ярче. Оставляет Ли ненадолго в холле — поохуевать и поозираться — и убегает вприпрыжку к ресепшену. Феликс только хихикает с него тихонечко, потому что сегодня Хёнджин какой-то по-особенному взбалмошный и будто бы совершенно себя неконтролирующий. Но Ли так даже больше нравится; такой Хван на дитё малое смахивает и заставляет сердце в груди биться часто-часто от умиления.

***

      Номера «Люкс» в одной из самых больших столичных гостиниц название своё не оправдывают. Обои на стенах местами обшарпанные и слишком коричневые, как и мебель — кровать, низкий столик, два стула и массивный комод, — и тяжёлые шторы на окнах, и даже покрывало с ковровым покрытием. Всё такое пресное и словно совсем неживое. Здесь на конференции по вопросам развития экономики останавливаться в самый раз, но никак не для любовных утех. Для этого в Москве, наверняка, более подходящих мест — воз и маленькая тележка.       Феликс не в курсе.       Феликсу в целом поебать. Он не смотрит ни на убогий узор ковролина, ни на аляпистое покрывало — как у Криса на даче, — ни даже на роющегося в своём рюкзаке Хёнджина. Всё его внимание приковано к виду за окнами.       Перед ним как на ладони простирается освещаемый огнями фонарей и лампочками подсветки парк ВДНХ. Позади подсвечиваемого всеми цветами радуги фонтана бликует своим золотым шпилем главный павильон. Сбоку разномастными огнями горит колесо обозрения, бездвижное в столь поздний час. Желтеющая листва полыхает языками костра в тёплом фонарном свете. Залипательно!       Уголки губ непроизвольно тянутся по направлению ушей. Ли не сдерживает взволнованного выдоха, когда его талии касаются такие родные горячие ладони — жгут даже через плотную синтетику олимпийки. Хван дышит тяжело в затылок, окутывая своим запахом и умопомрачительным теплом. В глазах начинает предательски пощипывать. Грудину перехватывает спазмом от излишне глубокого вздоха. Феликс шепчет едва различимо Спасибо, проглатывает недосказанное Это лучший день рождения. Но Хёнджин точно знает.       Знает ведь?       Хван устраивает острый подбородок на плече Ли, просяще тычется носом куда-то за ухо, расталкивает кончиком светлые пряди у зашейка. Мурлычет ему лишь одному понятную мелодию — что-то такое знакомое, что отдаётся приятной дрожью в низу живота. Пресловутые бабочки своими разноцветными крыльями щекочут брюшину, так и норовят выпорхнуть. Феликс вжимается угловатыми лопатками в чужую грудь, позволяя опоясывать себя, сжимать крепко-крепко в объятиях.       Господи, как же хорошо — стоять вот так, любоваться ночными огнями и знать, что с тобой рядом тот, кто безмерно, дальше линии горизонта, любит тебя лишь за то, что ты есть. А ещё, судя по чему-то твёрдому, что упирается Феликсу в правое полушарие — хочет.       — Джинни, тут такой романтичный момент, а ты…       Феликс тянется назад ладошкой, нащупывает тот самый бугорок. Круглит презабавно рот. Хёнджин отстраняется и ржёт на весь номер, разворачивая к себе перепуганного Ли. Его глаза размером с блюдца из сервиза Чановой бабки — того и гляди из орбит повыскакивают. Хван прикладывает его ладонь к правому карману джинсов с тем самым неопознанным «бугорком». Маленькие пальчики ощупывают что-то выпуклое и твёрдое. Чужеродное.       Ожиданием Феликса не томят излишне долго — Хёнджин вытягивает из кармана что-то с виду небольшое, округлой формы. Синий бархат шуршит о джинсу, с трудом поддаётся, но Хван подцепляет ловко длинными пальцами, настойчиво тянет вверх и укладывает на свою ладошку аккуратную коробочку. Феликс словно загипнотизированный наблюдает, не отрывая взгляда. Самыми кончиками большого и мизинца Хёнджин придерживает за основание, указательным и средним приподнимая крышечку. Ли охает и прижимает руки к полыхающим от волнения щекам. В коробке у Хвана…       — Кольцо?!       — Кольцо.       Подтверждает Хёнджин и глупо лыбится, будто сам его только увидел. Вытаскивает тонкий серебристый ободок с резной гравировкой, отшвыривает коробку в сторону кровати и тянется к Феликсу. Берёт нежно за правую, примеряется. Бубнит что-то про размер. Ли не слушает. Он, кажется, даже не дышит. Его пальцы в сравнении с хвановыми короткие и совершенно детские. Неуклюжие какие-то. И Хёнджин с ним, по обыкновению, нежничает — будто с фарфоровой статуэткой. Касается едва ощутимо, выделяет из всех безымянный и аккуратно надевает колечко. Выдыхает с явным облегчением.       В пору.       Рука становится словно на килограмм тяжелее, увесистее, её так к полу и притягивает. Хотя само кольцо лёгкое и почти воздушное. Ли вертит дрожащими пальцами и так, и эдак — любуется. Гравировка на холодном металле в свете потолочных ламп бликует; Феликс лихорадочно зыркает то на кольцо, то на притихшего рядом Хвана.       Его глаза — пламень с коньяком — впитывают в себя тёплый электрический свет и изнутри сияют. На губах влажная улыбка, так и манит. Хочется приложиться губами, на вкус чужое довольство распробовать. Феликс себя не сдерживает — к чему напускное приличие, когда манера благодарить у них с Хёнджином своя, на двоих всегда поделённая.       Рука с кольцом на пальце вплетается в мягкие пряди на загривке. Губы под своими ощущают тёплую бархатистость и послевкусие пряного виски. Хван обхватывает левой, сжимая до кривых заломов олимпийку, впиваясь пальцами в позвоночник. Не до боли — до желания в спине выгнуться и прильнуть поближе, чувствуя, как собственные штаны становятся тесными. Ли ластится, носом по щеке ведёт, воркует в поцелуи сбивчивое Спасибо, замешивает в него бесконечные Люблю.       Феликс тянется к кромке чужих джинсов, поддевает ногтем пуговицу и проворно вытаскивает из петельки. Длинные пальцы накрывают, перехватывают и так невовремя останавливают. Над ухом раздаётся глухой стон, но Хван всё же отодвигается. Смотрит заплывшим взглядом, скользит зрачками по вытянувшейся моське Феликса и его поджатым от обиды губам.       — У меня есть для тебя ещё один подарок.       Хёнджин склоняется, бегло мажет губами куда-то в висок, отходит и цепляет пальцами край толстовки, тянет вверх, запутывается в рукавах. Чертыхается еле слышно. Феликс если и ожидал стриптиз увидеть, то явно не столь… неумелый? Хван будто дома перед душем второпях раздевается. Скидывает с себя одежду, пока не оказывается перед ним в одних трусах. На них только что ленты подарочной не хватает.       Плотный хлопок боксеров обтягивает вставший член. Соблазнительно настолько, что Ли поспешно сглатывает слюни. Ему бы отсасывать, стёсывая в кровь коленки о дешёвый ковролин. Хёнджин снимает трусы нерасторопно и поворачивается спиной. Под шёлковой бледной кожей перекатываются мышцы. Хван наклоняется, прогибаясь в пояснице, и разводит в стороны булки.       Феликс не хочет смеяться, но идиотский булькающий смешок сам вырывается из его рта.       — Так вот почему ты та-а-ак торопился свалить?       Между двух поджарых ягодиц, как глазок в яичнице, поблескивает огромная жёлтая стекляшка. Это как сцена из дешёвой порнухи — нелепо и немного отстойно. Но Ли отчего-то нравится. Вид такого Хёнджина, упирающегося подбородком в кровать, с раздвинутыми для него ногами, сжимающего собственную задницу с торчащей из неё анальной пробкой.       Феликс делает шаг вперёд, оглаживает аппетитные бёдра. Накрывает ладони Хвана своими, несоразмерно мелкими, да и хуй с ним. Притирается ширинкой к бедру, ластится. Хёнджин вздрагивает от таких лёгких, без пяти минут невинных прикосновений. От невинности там и следа не осталось, конечно, но Ли сносит крышу от одного только взгляда. Он не торопится, мнёт покрывающиеся мурашками полушария, впивается пальцами, позволяя Хвану убрать руки и упереться ладонями в беспонтовое покрывало.       Наклоняется и целует, щекочет дыханием тонкую кожицу у входа. Впитывает тихие вздохи и неразборчивое мычание. Издевается.       — Знаешь, — тянет Феликс будто бы лениво и праздно, — Дарить то, что и так уже давно принадлежит мне — хуёвая идея, Джинни.       Хёнджин выгибается по-блядски, когда Ли несильно шлёпает по правой. С его губ срывается едва уловимый стон. Феликс большими упирается в кромку мышц, поддевая основание пробки. Хван скулит и тычет носом в кровать, пальцами сминая покрывало. Ли осыпает поцелуями спину, слизывает соль между лопаток. Прокладывает себе дорожку к чувствительной шее, прикусывает и шепчет в ухо:       — А ещё хуёво заставлять именинника напрягаться в свой праздник. Сегодня я загадываю желания.       Под его поцелуями Хёнджин млеет, превращаясь в бесформенное желе. Жмётся лопатками, елозит локтями по постели и старается притереться задницей. Такой открытый и весь для него. Феликса ведёт, пьянит похлеще, чем от самого забористого пойла. Он давно уже себя рядом с Хваном не сдерживает, но сегодня… сегодня хочется проучить этого мальчишку за то, что весь вечер сидел с пробкой в заднице и ни слова ему не сказал.       — Я хочу…       Ли имитирует толчок, прикладываясь к раскрытой промежности бёдрами. Чуть подаётся вперёд, ощущая, как сильнее прежнего прогибается под ним Хёнджин. Под языком горячесть чужой кожи, ярёмная вена пульсирует — Феликс припадает губами, всасывает кожу, кусает уже ощутимее. Хван стонет промеж скрещенных запястий и толкается задницей.       — …чтобы ты трахал меня, пока в тебе эта штука.       Ли резко отстраняется, наблюдая, как Хёнджин тупит немного, а после переворачивается на бок и подтягивает коленки к груди. Сжимает свой стояк, прикрывает раскрасневшееся лицо рукой и позорно хнычет.       — Блять, Ликси… ну может хоть на камень-ножницы-бумага?

***

      Кожа под кипяточными ладошками Хвана в моменте покрывается испариной. Он ведёт по подтянутому животу, задирая выше блядскую кофту и просторную футболку под ней. Жмётся носом в кубики пресса, языком вылизывает их очертания. Притягивает Феликса к себе за талию. Ли упирается ладонями в широкие плечи, голые и, как раскалённые угли, горячие. Позволяет раздевать себя торопливо. Хван уже жопой по покрывалу елозит — ему невтерпеж.       Феликс опрокидывает его и сам же стаскивает с себя штаны с трусами. Лишь бы побыстрее кожей к коже прижаться, в одно целое с ним переплавиться. Так не терпится, что Ли взбирается на кровать и седлает узкие хвановы бёдра. Головка члена мажет по чужому лобку, руки скользят по грудным. Феликс наклоняется, щекочет щёки выбивающимися прядями волос. Целует развязно, с языком. Мокро и так отчаянно, что Хёнджин жалобно всхлипывает, задыхаясь под его напором.       От его скулящих стонов у Ли, как резьбу на болтах срывает — шестерёнки в мозгу стопорятся, выходя из строя. Он мнёт мякоть плеч, врезается до боли ногтями, кусает губы и рычит в поцелуи. Чёртов Хван Хёнджин одним своим блядским видом и просящими всхлипами доводит до исступления. Феликс подталкивает его к изголовью кровати — Хёнджин послушно приподнимается на локтях, отползает и упирается макушкой в облако подушек. Раскрывает свой рот и тянется за очередным поцелуем.       — Хороший мальчик.       Мурлычет Ли в податливые губы, слизывает языком хвановы покорные стоны — ему вся эта хрень с похвалой каждый раз вкатывает. Феликс давно это понял; какими бы они с виду не были разными, в сути своих желаний нестерпимо одинаковые — вытрахать друг из друга душу, а после непременно погладить по головке.       Молодые, глупые и влюблённые.       Пальцы Хвана впиваются в задницу, мнут и разводят в стороны, оттягивают. Член Хёнджина так правильно притирается к его собственному, что от этого аж свербит где-то в яйцах. Хочется, чтобы он уже вставил. Феликс покачивает бёдрами, прижимаясь плотнее. Сдвигается выше, чтобы чужая головка смазкой марала колечко мышц. Это всегда заводит. От этого у Ли очко сначала сжимается, пульсируя неконтролируемым желанием, а потом…       А потом Хван обычно ебёт его пальцами, но, видимо, не сегодня.       Сегодня руки Хёнджина требовательно давят на ягодицы, заставляя проехаться промежностью по его животу. И ещё выше. Хван подтягивает его к себе, и осознание надвигается по мере приближения обшарпанных коричневых обоев на стене. Феликс вцепляется руками в деревянное изголовье, приподнимается и позволяет Хёнджину усадить себя на лицо.       Блядский Боже!       Ли не богохульствует. Ли готов молиться всем известным ему богам на этот изворотливый и юркий язык Хвана, что обводит каждую трещинку самым своим кончиком. Будто бы играясь и на вкус пробуя. Феликса разносит. Он отклоняется немного, вытягивая руки. Но всё ещё плотно держится за скрипящую деревянную спинку. Хёнджин языком выводит арабскую вязь по его промежности, скользит осторожно вокруг входа и толкается внутрь.       Перед глазами белёсый туман и бескрайние просторы космоса. Хван сжимает его щуплые бёдра, разводя ягодицы, раскрывая всё шире. Лижется уже откровенно, как послушная псина — широко, с размахом. От тугой дырочки до самых яиц. Феликс скулит каждый раз, как только липкий жар задевает мошонку — это охуительно настолько, что под прикрытыми веками разливается топлёным молоком Млечный путь.       По позвоночнику катятся крупные капли пота. Ладони скользят по лакированной древесине. Промеж бёдер всё уже давно хлюпает. Хван продолжает трахать его языком, большими пальцами растягивая розовые края. Погружается, давит изнутри, втискивает между ними язык и насаживает Феликса на своё лицо, сам едва ли от этой пытки не задыхаясь. Ли открывает глаза и ловит очередной приход.       Смазка с его члена течёт по красивому вмазанному лицу Хёнджина, смешивается с его слюной. Пачкает нос и щёки. Глаза Хвана осоловевшие, в ноль угашенные, закатываются, сверкая белками. Ли едва держится на ослабевших ногах, пережимает член у основания, чтобы не кончить от одних только пальцев и языка в заднице. Когда-нибудь он точно отъедет к херам, потому что Хван Хёнджин — самый горячий демон преисподней!       И этот посланник от Содома и Гоморры уже приподнимает его и с лёгкостью проникает внутрь указательным и средним. Феликс вжимается коленками, стягивая чужие отросшие волосы, растрепавшиеся по подушкам, но даже не думает останавливается — чуть отклячивает зад и тут же опускается, сам насаживается.       Горячие волны накатывают одна за одной, когда Хёнджин подгибает пальцы. Давит на простату легонько и снова двигает. И так по кругу. По ёбаному замкнутому кругу, в котором Ли изнывает от желания кончить и уже ведёт пятернёй по стволу, сжимаясь на длинных музыкальных пальцах Хвана.       Хёнджин замирает. Непринуждённо поднимает с себя разомлевшее тело, укладывает рядом на бок. Из горла Феликса рвётся обиженный скулёж — внутри слишком пусто. Хван прижимается со спины, вклинивает ладошку между мокрых булок. Смачно оттягивает и упирается головкой в разработанную дырку.       — Джинни, пожалуйста…       Хнычет Феликс, подаётся назад задницей. Извивается весь, скользкий и на всё уже готовый, лишь бы в него вставили. Хёнджин пристраивается, целует оголённую шею — по хребтине бегут микротоки, заставляя яйца паскудно поджаться. Член Хвана, длинный и изящный, входит с натяжкой.       Ли жмурит глаза, цепляет угол подушки зубами, пальцами комкает сбившееся под ними покрывало — терпит и ждёт, когда Хёнджин войдёт полностью. Заполнит его целиком изнутри, так привычно и правильно, что хочется сдохнуть. Раствориться в этом космическом вакууме, расползающемся с самого дна живота, пожирающего все органы и окутывающего своей спасительной чернотой.       Но Хван начинает двигаться, и на месте межгалактической пустоши вспыхивают сверхновые, ослепляя своим светом вселенную. Их персональный, один на двоих — микрокосм.       — С днём рождения, любимый…