Звук с окраин Москвы (Минхо/Джисон)

***

      — Ну и нахуя ты меня выдернул? Бинни, вот объясни, почему пил с ним ты, а домой его везти должен я?       Минхо стоит у входа в какой-то кабак, в ебенях. Вокруг трутся местные отдыхающие — в основе своей разношёрстная масса от расфуфыренных малолеток до пузатых кавказцев. С последними связываться хочется меньше всего. Ли ёжится от холодных порывов осеннего ветра — на улице не больше пяти градусов, тонкая осенняя куртка не греет, — прижимает воротник к шее и жалеет, что не послушался Джисона, когда тот пытался повязать ему шарф. Как обычно, смудачил.       — Блять, я думал, ты с Ханом приедешь…       Роняет запыхавшийся Чанбин. На его плече висит невменяемое тело — Крис в полной отключке еле стоит на подкашивающихся ногах. Минхо делает пару шагов, подхватывает под левую, принимая на себя большую часть чужого веса. Охранник недоверчиво пырит на них из дверей. Ли тянет губы в своей самой обворожительной улыбке — по факту, криповый оскал, но Минхо в моменте как-то поебать.       — Сони завтра на учёбу. — он приобнимает угашенного Чана за талию. — Как и тебе, вообще-то!       Со кривится от уменьшительно-ласкательного Сони и делает вид, что не слышит последнего. Пытается вызвать такси — клацает по дисплею своими пальцами-сардельками, нехотя сбрасывает входящий. Буркает под нос Пара минут и помогает Ли усадить путающегося в собственных ногах Криса на перила. Тот шевелит языком что-то нечленораздельное, придурковато лыбится и пускает слюну по подбородку.       Минхо хочется въебать сначала Чанбину, а потом и Чану, когда тот проспится и протрезвеет. Он вообще-то почти что спал, свернувшись калачиком под боком у Джисона, пока тот играл в свою игрушку на телефоне. Но злоебучий Со и его Срочно приезжай, тут Крис помирает заставили резво подорваться, впрыгнуть в джинсы и стартануть на другой конец города среди ночи. А Крис почему-то вот сидит перед ним, живёхонький, только лыка не вяжет. И Чанбин стоит рядышком, переписывается с кем-то — знает Минхо, с кем, — давит лыбу в экран телефона.       — Если она и сегодня тебе не даст, то шли её нахуй после этого!       Зло шипит Ли и достаёт сигарету из помятой пачки, торопливо подкуривает. Бан Чан кривит носом, хоть какая-то реакция — уже хорошо. Телефон Бинни мерзко пиликает уведомлением. Со крутит башкой на все триста шестьдесят, пытается отыскать белый солярис. Ожидаемо не находит — тот, наверняка, за пару кварталов от точки отправления.       — Вот же педрила! — матюкается Чанбин, пытается вызвонить таксиста. — Сейчас ещё ожидание накапает.       Окурок отлетает в сторону стоящей рядом урны, отскакивает от металлического обода и падает на сырой со вчерашнего дня асфальт. Минхо плюёт на незатушенную сигарету, опоясывает Кристофера, укладывая его массивную руку себе на плечо, и двигается в сторону подъезжающей тачки. Усаживает Чана на заднее, премило здороваясь с водителем, выходцем из средней Азии. Ладошка Чанбина ложится на плечо.       — Минхо, спасибо!       Ли угукает безучастно и обходит машину. Заваливается на соседнее сидение, придерживая клонящуюся к плечу голову Криса. По-идиотски машет оставшемуся у входа в бар Со, когда такси трогается с места, а водитель включает тихонько радио.       Самое ебанутое окончание пятницы, которое только можно было придумать.

***

      Чёртов Крис и его чёртов раммштайн на будильнике!       Минхо подрывается с нерасправленного дивана и топает в соседнюю комнату, вбивая босые пятки в линолеум. Чан мирно дрыхнет, развалившись звёздочкой на кровати, а из-под его подушки надрывается на всю хату Тилль Линдеман. Порыскав рукой среди складок постельного, Ли вытаскивает мобильный и со всей дури жмёт на кнопку выключения. Кидает телефон обратно. Гасит в себе желание растолкать похрапывающего друга. Вместо этого открывает окно на проветривание — духан в комнате стоит такой, что аж глаза режет. И выходит.       Пружины старенького дивана противно скрипят под его весом. Минхо ворочается с бока на бок, но сон так и не идёт. Осеннее солнце тусклыми лучами мажет по стенам, растягивая бледно-жёлтую краску по убогому узору обоев. Какие-то золотистые вензеля и цветочки от пола до потолка. Ли разглядывает вязь позолоты на стенке у двери и думает, что лучше бы ему собраться и свалить. Доехать до дома, переодеться в тёплое, а после обеда встретить Джисона из универа. Если к тому времени не затянет, и не будет дождя, то можно даже погулять в Сокольниках, полюбоваться осенними пейзажами со стаканчиком горячего какао в руке. Красота!       Да, точно. План — огонь! Так он и сделает, только выпьет мерзотного чановского кофе и поедет.       Вода в чайнике бурлит так отчётливо громко, что Минхо не слышит шагов в коридоре. Отрывает от поиска кружки в ящиках только чьё-то хрипение у самого уха и мольба в одном коротком Воды! Ли оборачивается — Бан Чан с заспанной помятой рожей, красными склерами и спутанными волосами выглядит ещё хуже, чем прошлым вечером, сидя на перилах у бара. Минхо его становится почти жалко; он достаёт две кружки, в одну наливает до краёв воду из графина-отстойника. Тянет усевшемуся за стол Чану.       Голова Криса лежит на скрещенных запястьях, а сам он тихихонько постанывает. Ли ставит чашку рядом и возвращается к ящикам; надеется, что в аптечке у Чана найдётся анальгин или что-то подобное. Бросает короткий взгляд через плечо — херня, анальгин тут бессилен. Минхо достаёт с нижней полки холодильника банку солёных помидоров, бабушкины закатки с прошлого года, и наливает в высокий стакан мутный рассол. Сам пробует — терпимо — и всучает Крису в руки.       — Пей. Полегчает.       Бан Чан осушает весь стакан одним залпом, тут же кривится в лице и запивает большим количеством воды из кружки. Глотки его жадные, с характерным булькающим звуком, нарушают тишину раннего субботнего утра. Ли засыпает пару ложек стрёмного нескафе, заливает кипятком из чайника и садится напротив. Крис фокусирует взгляд на лежащем между ними телефоне, тычет в экран, будто Минхо там что-то разэтакое увидеть должен, и сипит чистосердечное:       — Я вчера Чонину звонил. Трижды, прикинь?       Ну, примерно чего-то в этом духе Минхо и ожидал, ещё с того вечера на даче, когда Крис бестолково пялился на Яна, а харя его чуть по швам не трещала от растянувшейся во весь рот улыбки. Ли, правда, не думал, что это случится так скоро. Но, тем не менее, признанием друга не ошарашен. Бан Чан перед ним такой подавленный, как побитая дворовая псина, с похмелья и грустный. Минхо даже шутить над ним не хочется, хотя он мог бы. Но не сегодня. Наверное, сегодня Крису нужна более адекватная версия друга. Поэтому Ли кивает и коротко спрашивает:       — Он ответил?       — Нет.       Вопросов в голове — уйма, но Минхо не решается задать ни один из них. Понимает, что у Чана и самого их не меньше. И вместо поиска ответов его взрослый и правильный друг решил накидаться. Вполне ожидаемо. И почти не тупо.       Ли помнит, как ещё год назад ломало Хёнджина. Хван, конечно же, думал, что не палится, что всё у него под контролем. Но стоило им с Феликсом в одном помещение оказаться, как сам воздух будто наэлектризованным становился. От Хёнджа фонило похлеще, чем от высоковольтной вышки — ПЗ-31 в его руках непременно бы вышел из строя, наебнулся и заискрил.       Никто тогда Хвану не дал совета, потому что он молчал как рыба об лёд и считал, что его друзья — редкостные кретины и не выкупают очевидного. Хотя единственным кретином, по сути, был сам Хван. Хёнджину почти полгода потребовалась, чтобы признаться себе в том, чего признавать вот совершенно не хочется — у меня стоит на парня.       У Криса пока прошло сколько? Месяц?       Минхо смотрит на озадаченного понурого Чана — или это отблеск прозрения в его взгляде, или выпитое накануне бликует от восходящего солнца, пробивающегося сквозь ажурные занавески.       — Мы с ним вчера гуляли, и я… Ну, в общем, я хуй знает, что происходит, — Крис мнётся, разглядывает лежащие на столе ладошки. Морщится от головной боли и тревожащих его мыслей, но выпаливает нелепое: — Мин, ты давно понял, что ты гей?       Горький кофе пузырится где-то в носу. Ли закашливается, пытается продрать горло, вдохнуть хоть глоток воздуха. На глазах наворачиваются слёзы, а ноздри противно щиплет. Такого ахуя у него не было уже очень давно, со времён… никогда примерно! Бан Чан только что сам заговорил с ним на тему, которую они всерьёз ни разу ещё среди друзей не поднимали. Все просто приняли как данность тот факт, что четверо из шести слегка отличаются.       Тупые всратые шутки — ок. Взрослые разговоры — да ни за какие коврижки!       Крис встаёт из-за стола и хлопает ладонью по спине. Сумбурно извиняется, когда Минхо переводит наконец дыхание и делает пару мелких глотков из кружки. Дождавшись, пока Чан усядется на своё место, Ли глядит на него внимательно и начинает спокойно выговаривать предложение за предложением. Слова старается подбирать правильные, нейтральные. Такие, чтобы не посеять в чужой душе ещё большую панику.       — Я понял, что я гей, в восьмом классе. Но к тебе это никакого отношения не имеет, правильно? — Крис рассеянно кивает, не улавливая сути. — Чанни, ты сейчас, должно быть, немножко запутался, да? — ещё один кивок заставляет Минхо продолжить. — И тебе нравится Чонин?       Тут можно было и не дожидаться ответа. Ли и сам видит, как загорается этот озорной огонёк в глазах Бан Чана каждый раз, как только Ян оказывается в поле его зрения. А уж крепкий стояк после ночи в одной постели и вовсе говорит сам за себя. Но Минхо всё же даёт другу время собраться с мыслями, пожевать нижнюю и нехотя угукнуть.       — Крис, это нормально, что иногда тот, кто тебе нравится, совсем не такой, каким ты мог бы себе его представить.       — Он — пацан!       Вспыхивает отчаянным воплем Крис и тут же замолкает. По сторонам озирается, будто боится, что за тонкой стеной хрущёвки стоит соседка с гранёным стаканом, приложенным к уху, и подслушивает его. Перекатывает пустую кружку обеими ладошками и не решается поднять на Минхо взгляд. Ли осторожно касается чужой руки, сжимает пальцы, словно таким прикосновением говорит банальное Не бойся, я с тобой, всё хорошо. Почти что сеанс психотерапии за спасибо и блевотный кофе из пластиковой банки.       — Слушай, такое случается. Да, не со всеми. Но взгляды на жизнь и вкусы могут со временем измениться. Ты же капусту квашенную раньше тоже не ел? А сейчас за уши не оттянешь! Просто не загоняйся, Крис, с тобой всё нормально.       Чан в ответ только крепче стискивает хрупкую кисть, сплетая их пальцы. Глядит как-то робко, виновато немного. Будто вот-вот и вовсе разревётся. Ли улыбается ему и оглаживает большим тыльную сторону ладони. Крис под столом нервно болтает ногой, прямо как Джисон время от времени. Улыбка на лице Минхо становится теплее и шире.       — Вообще, это здорово, что тебе кто-то настолько сильно понравился. Я за тебя очень рад, правда.       — Не говори пока никому, ладно?       Под «никому» Бан Чан в первую очередь имеет ввиду Хана — тут и к бабке не ходи. С остальными у Минхо после выпуска некоторый дисконнект. Но это отдельная история, Ли о такой херне даже задумываться впадлу. Единственное, чего сейчас хочется — помыться и оказаться с Сони под одним одеялом.       В пизду эти Сокольники и какао туда же.

***

      Длинный металлический ключ не с первого раза попадает в проржавевший замок. Прокручивается. Минхо бесшумно матерится, сжимает в руках тяжёлую связку. Калитка высокого забора поддаётся с третьей попытки. Скрипит несмазанными петлями. Ли закрывает изнутри на массивный засов — все свои уже дома. Топает до крыльца. Три ступеньки вверх и ещё одна расшатанная, чёрти пойми как открывающаяся дверь.       — Я дома.       Скидывает кеды у порога. Под ногами поскрипывают половицы. Привычно.       Бабушка что-то варганит на кухне, по всему дому несёт тушёной говядиной и чесноком. Дед, по обыкновению, пялится в телевизор, восседая в старом кресле в большой комнате. Бегло мажет мутным взглядом по вернувшемуся внуку. Цокает себе под нос и возвращает всё внимание к какой-то нудятине про рыбалку. Монотонный голос телеведущего вещает о местах нереста то ли корюшки, то ли ряпушки — убаюкивает.       — Ты голодный?       Из кухонного проёма выглядывает поседевшая макушка. Минхо коротко улыбается и качает головой. Бабушка в ответ поджимает губы. Она всегда для него старается, но последнее время Ли появляется дома так редко, что половину еды приходится скармливать соседским собакам. У тёть Любы в прошлом году овчарка ощенилась. Всех пристроили, кроме одного. Помесь с дворнягой нынче не в ходу.       — Я ненадолго. Переоденусь и поеду по делам. Вечером к другу.       — Деловой какой, ишь! Ночевать-то придёшь?       Минхо бросает короткое Не знаю — всё он знает! — отворачивается и закатывает глаза. Бабушку обижать совсем не хочется, но сил тут торчать никаких нет.       Он в этом доме живёт, сколько себя помнит. А вот родителей Минхо не помнит. Совсем. У него есть несколько фотографий — бабуля отдала в первом или втором классе, когда он достал её вопросами Где мама? На этих снимках какие-то посторонние люди держат на руках вертлявого карапуза с недовольной щекастой моськой. Ли иногда достаёт их во время уборки, порывается выбросить, но каждый раз для чего-то оставляет. Будто рука не поднимается швырнуть не вызывающие эмоций бумажки в мусорное ведро.       Про эмоции Минхо пиздит, конечно. Есть там одна, где-то за пазухой между рёбер свербит и чешется, стоит только улыбающиеся лица с карточки увидеть. Имя ей — непонимание.       Насколько Ли в курсе, предки оставили его с дедом и бабкой, а сами рванули на Север на заработки. Да так за ним и не вернулись. До его совершеннолетия регулярно высылали бабушке деньги — дед на них забор высокий соорудил и окна пластиковые поставил. Теперь зимой не так холодно.       Четыре года назад дотации прекратились, и Минхо постарался выйти на режим самоокупаемости, чтобы не быть обузой для стариков. Получается у него это с попеременным успехом: на первом курсе подрабатывал курьером и официантом в кафешке неподалёку от универа, на втором — сторожем на стройке в ночную. С третьего начал клепать рефераты и курсовые за деньги для менее умных, но более состоятельных студентов. Этим и живёт до сих пор.       Ли швыряет поношенную кофту на спинку стула, валится спиной в матрас. Как же он заебался…       Ноут водружается на живот — Минхо клацает по вкладкам, проверяет почту. Там пара приглашений на собеседования со вчерашнего дня болтаются и один запрос на практическую работу по начерталке. Срок — конец октября. Успеется. Ли скидывает в ответ реквизиты карты для предоплаты и захлопывает крышку ноутбука.       Приглашения с hh так и остаются непрочтёнными.       Пора признаться хотя бы самому себе, что поиск работы у него от активного далёк настолько же, как Со Чанбин от мигающего огоньками входа в гей-клуб. Минхо рассылает свои резюме раз в пару недель. Ходит на собеседования через день, почти как на работу с графиком сутки через не хочу. В трёх случаях из пяти его приглашают. В трёх случаях из трёх он сам отказывается.       На вопросы друзей ведёт плечом и отмахивается, мол не зовут. Врёт. Не зовут туда, куда хотелось бы. А куда хотелось бы, Ли и сам толком не знает. Знает лишь, что не хочет подстраиваться и прогибаться под самодура-начальника. В том, что все начальники — самодуры, он отчего-то уверен практически на сто сорок шесть процентов. Ему в универе хватило этого пресловутого «Ваше мнение тут никому не интересно» и «Тебя только, умника, спросить забыли».       Умником Минхо себя не считает. Отнюдь. Но рвать жопу на британский флаг в попытке кому-то угодить — перспектива сродни повешению. Такая себе, короче. Поэтому Ли бездумно прокручивает раздел «Вакансии» на hh, закидывает резюме в рандомные компании и ждёт, когда чудо-предложение свалится ему на голову новогодним подарочком под ёлкой.       Так-то это по-тупому. Ли не маленький, чтобы не понимать очевидного. Но всё ещё маленький, чтобы перерасти собственную детскую травму — страх «не подойти». Что-то из тех времён, когда замкнутого пацана избегали одноклассники на детских утренниках, потому что он единственный приходил туда без родителей. Минхо тогда пытался влиться, стать своим, но на вопросы А что тебе предки на днюху подарили? у него ответа не находилось. Чужое А мне вот приставку воспринималось, как оскорбление. В итоге детство давно прошло, а детские загоны никуда, по сути, не делись.       Наверное, поэтому он и выбрал Джисона. С Ханом можно быть собой. Не париться над тем, как выглядишь, что говоришь — просто говори, что думаешь, и будь тем, кто ты есть. В этом ли не счастье? Круто было бы ещё знать, кто он. Тогда бы вообще хорошо было.       Пока же Минхо перебирает шмотки в шкафу в поисках свитера потеплее, прокладывает маршрут от Немчиновки до Выхино в навигаторе. В одну сторону почти полтора часа на перекладных. Снова под нос себе матерится и топает в соседствующую с его комнатой ванную. Старую, затхлую и с чёрной невымывающейся плесенью по углам. И вздыхает — давно могли бы жить в городе.       Но бабка наотрез отказывается продавать участок, хотя цены на землю тут взлетели до стратосферы. Не хочу, говорит, в этой Москве дышать выхлопными газами. Только Москва давно уже окружила их покосившийся дом в паре километром от МКАД’а. Новые ЖК, Сколково и запущенные до Одинцово поезда по Д2, а с ними узбеки на стройках, попизженная с деревьев у забора ранетка и подскочившая коммуналка.       Видимо, работать всё же придётся. Как минимум для того, чтобы съехать и не таскаться к Джисону три дня на оленях, два дня на собаках, а дальше пешком.       Минхо обтирается пушистым полотенцем, натягивает на себя подготовленную заранее одежду. Закидывает ноут в рюкзак — на приглашения он ответит сегодня же, как только доедет до Хана. И выходит из комнаты. По телевизору идёт выпуск дневных новостей. Уже в дверях бабушка всучает ему контейнер с каким-то невнятным рагу и шепчет заговорщически, пока дед не слышит:       — Друга своего хоть угости. И приводи познакомить.       Обязательно думает Ли, сжимает в руке котомку и, подтягивая вязаный шарф до самого носа, выходит в сентябрьскую прохладу.

***

      С Джисоном Минхо познакомился пару лет назад, когда учился на третьем курсе. Он тогда помогал старшакам — ладно, одному конкретному, Бан Чану — устраивать вечеринку для новичков. Ещё с прошлого года прилепившийся к ним, как банный лист к жопе, Чанбин тёрся где-то рядом. Закупал пластиковую посуду, придумывал конкурсы и даже порывался нарисовать плакат, благо девчонки с инженерного остановили.       На той вечеринке напились все. Больше всех — Хван Хёнджин. А его одногруппник, с виду застенчивый и робкий мальчишка, бесконечно водил друга в сортир и отпаивал водой. Кристофер включил режим «бати» и уже сам весь вечер таскал неумеющему пить первокурснику бутылки с водой, а Минхо… Минхо сидел рядом и трепался с его товарищем. Они о чём-то спорили, пока Хван висел на плече у Со, а Чан причитал как курица-наседка над нерадивым птенцом.       Так, в общем-то, и спелись. Все впятером.       А через полгода после совместной пьянки, где Хёнджину пива наливали ровно по полстакана в час, Ли остался ночевать у Джисона. В ту ночь он выяснил, что не единственный гей в их компании. И ещё, что у Хана мягкие губы, хотя гигиеничкой он не пользуется.       Спать с друзьями — идея сомнительная. Минхо бы даже сказал, что херовая. Хотя сам секс ему и понравился. Последствия — вот, где кроется весь подвох. Ли влюблённым не был и исправлять этого не стремился. Хан же втрескался по уши. И это напрягало.       Напрягало настолько, что Минхо порывался прекратить эти их «взаимодействия». Ровно до прошлой зимы, когда Джисон пригласил его на каток в Сокольниках. Сам же там и навернулся так, что Ли пришлось тащить его в травмопункт, собирать коллекцию его рентгеновских снимков, мотаться до аптеки, ортопедии и в магазин за мороженным. Потому что Хан выглядел так жалко, что его хотелось усадить на диван перед телеком, врубить «Дневник Бриджит Джонс» и всучить ведёрко фисташкового в крохотные ладошки.       Собственно, так Минхо и сделал. А после долгих разговоров за чаем с рулетами и всех просмотренных частей Гарри Поттера что-то там прекращать расхотелось. Вместо этого пришло желание засыпать под одним одеялом, тычась носом в зашеек, и делать яичницу на двоих по утрам. Вместе ходить в Дикси за продуктами и непременно спорить, какие йогурты лучше купить, клубничные или персиковые. Развешивать бельё после стирки на незастеклённом балконе, бояться с него шваркнуться и цепляться руками за чужие покатые плечи.       До Джисона Ли и не думал, что все эти нежности могут так вкатывать. Что от банального почистить утром зубы вместе перед одним зеркалом или до усрачки спорить, кто моет посуду после ужина, может становиться так тепло и спокойно в груди. Будто кто-то там остывающую кружку ромашкового чая разлил. До Джисона он вообще не думал, что способен на чувства сильнее неприязни или голода. Сейчас же несётся со всех ног, перепрыгивая ступеньки эскалатора, потому что зажатый в руке смартфон мигает новым входящим уведомлением.       Сони:       «Я скачал новый сериал. Тебе точно зайдёт. Давай вечером крылышек из ростикса закажем?»       Минхо открывает дверь своим ключом. В ноздри вбивается запах стирального порошка и какого-то средства для чистки всего на свете за сотку из бытового на углу. Рука упирается в потрёпанный кожзам на обивке двери. Ли на ощупь защёлкивает замок, бросает рюкзак на пол и стягивает куртку.       Из ванной доносится шум льющейся воды, плюхание белья в тазике и ёмкое хановское Да ёбаный в рот! Минхо улыбается уголками губ — нервозность от спешки проходит, уступая место неожиданному успокоению, — аккуратно пристраивает кеды на обувной полочке, мысок к мыску. Напрягает связки:       — Сони-и-и, ты дома?       И лыбится уже совсем несдержанно, когда из ванной показываются раскрасневшиеся щёки Джисона. Он держит в руках какую-то тряпку, с виду напоминающую футболку. Смачные капли воды стекают и шлёпаются звонко о линолеум. Хан чертыхается:       — Это херня не отстирывается! Прикинь? Мы с Хёнджем после пар сегодня шавуху решили заточить. Ну, а я и белое… сам знаешь, — Джисон будто в подтверждение своих слов трясёт мокрой футболкой, разбрызгивая во все стороны мыльную воду. — Короче, ляпнул соусом. Теперь только на выброс её.       На душе совсем хорошеет. Футболку можно купить новую, вид запыхавшегося Хана, с топорщащейся чёлкой и подрагивающей от недовольства нижней — бесценен. Ли залипает. Клонит голову к плечу и мажет чернильными радужками по напрягшемуся лицу, по острым ключицам, торчащим над растянутой горловиной. По крепким рукам с вздутыми от напряжения венами. Цепляется за бледно-оранжевый развод, виднеющийся из-за кусков непромытой пены.       — Оставь, утром постираю. Заказывай лучше свой ростикс, я голодный.       За дверью ванной слышится характерный плеск и нескладный бубнёж, перебиваемый журчанием воды из крана. Минхо по-хозяйски топает на кухню — бабушкино рагу отправляется на верхнюю полку холодильника.

***

      — Я только не понял, при чём тут кальмары?       Ведёрко с костями от крылышек стоит на полу у расправленного дивана. Ноутбук, подключенный к телевизору, мигает севшей батареей. Джисон закидывает ногу на бёдра Ли и вжимается щекой в обнажённую грудь. Сердце ухает филином, отбивая размеренный пульс. Минхо перебирает пальцами мягкие волосы. Тяжёлые веки с трудом поднимаются, когда Хан глазеет на него из-под густой чёлки — приходится напрячься и ответить.       — Без понятия. Эти корейцы вообще странные.       Ожидаемо Джисон ответом не удовлетворён. Он ёрзает под боком, цепляет болтающееся в ногах одеяло пятками. Чешет нос, моргает часто — щекочет ресницами кожу у чувствительного соска. Ли оглаживает спрятанное за волосами ухо и чмокает куда-то в макушку. Успокаивающе. С Ханом это каждый раз работает.       Он почти всегда шебутной, неугомонный какой-то. Ногами качает невпопад, дёргает собачку молнии на кофте или мацает пальцами манжеты рукавов. Будто заведённый щенок на батарейках. Минхо в противовес ему флегматичный и расслабленный, словно в перманентном режиме энергосбережения. Вдвоём они как плюс и минус. Как водка с редбуллом. Как занюхнуть фена и скурить косячок мариванны.       Наверное, это могло бы разрушить каждого из них, но частоты их волн поразительно не совпали. Резонанс не случился, и теперь взъерошенный как дикобраз Джисон от таких убаюкивающих поглаживаний размякает. Превращается в подтаявший на солнцепёке сливочный пудинг — податливый и тягучий.       Он уже едва ли не мурлычет, пока Ли начёсывает мелкий пушок за ухом. Жмётся ближе. Обвивает руками поперёк талии и ногой давит на стянутый трусами стояк.       — Давай заведём кошку, м?       Тянет лениво. Жжёт на выдохе тонкую кожу. По грудине рассыпаются пятна мурашек, а между рёбер предательски колет. Минхо натужно сопит, прикидывает что-то в своей чернявой голове. Слышно только, как скрипят шестерёнки заводящегося механизма. Механизма принятия решений.       По карнизу отбивает пулемётной дробью осенний ливень. Наотмашь, не жалея сил. В голове бьётся о стенки черепушки дурацкая мысль. Та, что правильная, но от которой Ли так долго пытался увернуться. Полыхает красным, что сигнал маяка заблудшему в волнах мореходу. Минхо, наконец, ощущает, что должен сделать то, что давно бы стоило — причалить. Слова с его губ слетают легко, как нечто само собою разумеющееся.       — Сони, я у тебя жить не буду.       Чужое плечо давит на подмышку. Шея, прижатая к его бочине, напрягается. Джисон дёргает губой, и это отдаётся лёгким нажимом на грудные. Ли крепче сжимает в объятиях, словно боится потерять. Продолжает спокойно и ровно. Бескомпромиссно.       — Я устроюсь на работу и сниму нам квартиру. А потом мы вместе выберем котёнка. Идёт?       В грудину согласно угукают. Минхо чувствует кожей, как растягиваются в улыбке перепачканные кисло-сладким губы Хана.