Мы сидели и курили

***

      Крис отшвыривает телефон в сторону, притягивает к себе замершего в каком-то оленячьем испуге Иенни. Обвивает руками и ногами, носом зарывается в волосы у зашейка. Тянет шумно — по трахее разливается пресловутая нежность вперемешку с остаточным химозным запахом кокоса. Чонин пахнет вчерашним неслучившимся сексом и Кристофером. С ним тепло и так уютно, что выбираться из постели нет совершенно никакого желания.       В пизду этого Хвана!       Припёрся и портит утреннюю идиллию. Чан чувствует, как член в трусах напряжённо дёргается, когда Ян задевает его бедром в попытках высвободиться из цепких объятий. Бубнит дурацкое Двери иди открывай, но тут же сам жмётся ближе. Целует в ямочку между ключиц, когда Крис сгребает его в охапку и нависает сверху, придавливая лопатками к матрасу. Глядит своими лисьими глазами из-под густой чёлки — почти невинно, губы облизывает зазывно.       У Чана дыхание сбивается и стопорится от одного только вида — Чонин под ним настолько домашний, открытый и доступный. Свой. Что хочется пойти, вырубить звонок, обматерить Хёнджина и закрыться дома на сутки. С ним вдвоём. И не выходить не то, что до понедельника — до весны!       Очередной раскат трели бьёт по расплавленному нежностями мозгу. Крис жмурится, оставляет короткий поцелуй в уголке губ и нехотя поднимается. Осматривает бегло комнату и Яна — тот под одеялом в одних плавках. Блять!       — Лучше найди свою одежду и иди в душ. Я пока постараюсь его выпроводить.       Бан Чан вытаскивает из шкафа первую попавшуюся майку с шортами, натягивает второпях и выходит из спальни. Босые ноги холодит липкий линолеум в крошках. В остальном же в квартире чисто: ни разбросанных по углам шмоток, стянутых впопыхах, ни использованных гандонов — в целом, никаких следов непристойностей. Но Кристофер всё равно параноидально выискивает взглядом малейшие детали — ничего.       Он тормозит в коридоре, осматривает себя в зеркало — лицо немного опухшее, волосы торчком, покрасневшие от недосыпа глаза. Херня так-то. Бывало и похуже. Но на шее ближе к ключицам виднеется небольшое тёмно-розовое пятнышко. Метка.       Блядство!       Чан подтягивает повыше горловину футболки, вспыхивает кончиками ушей, вспоминая. Поцелуи Чонина даже в его памяти горячи настолько, что синтетика шортов палевно топорщится. Мысли — обрывки картинок прошлой ночи — никак не хотят покидать тяжёлую голову. Несколько ударов кулаком в дверь и раскатистое Кри-и-ис! хватают за шкирку, как нашкодившего котёнка, и тычут носом в реальность. В ту реальность, где за входной дверью его квартиры стоит явно разгневанный старший брат Чонина.       — Открой, пока он дверь не вынес.       Бросает по пути Ян. Проскальзывает мимо, проводя открытой ладонью по стянутой шортами заднице — член в тесных боксерах снова дёргается, — и запирается в ванной. Чан, наконец-то, отмирает. Делает пару неуверенных шагов, поправляет мотню на ходу. Дёргает защёлку на верхнем, вцепляется в ручку…       — Где Иенни?!       Лицо Хвана красное и очень взволнованное. Взгляд — шальной. Поджатые губы дрожат, взъерошенная чёлка липнет тонкими прядями к вискам. Он глубоко дышит, будто бежал сюда от самых Сокольников. Шагает вперёд. Крис на автомате уклоняется, как от потенциальной угрозы. Чёрт его знает, что у Хвана на уме. Бормочет бестолково:       — Э… и тебе привет!       Чан едва успевает отпрыгнуть от двери. Металлическая ручка впечатывается в стенку, а взмыленный Хёнджин уже вертит башкой в коридоре, заглядывая то в кухню, то в зал. Переминается с ноги на ногу. Пыхтит. С лестничной клетки подаёт голос Феликс:       — Мы его всё утро ищем…       Ситуации это не объясняет. Бан Чан спешно крутит в голове события вчерашнего вечера, ещё раз отмахивается от картинки розовощёкого Яна с зажатым в припухших губах членом. Блять, только этого не хватало — думать о подобном в присутствии его брата. И своего брата. И вообще, кого бы то ни было! Чан мысленно пытается самому себе врезать. Отвлекают сумбурные причитания Хёнджина:       — Мне его мать звонила. У него телефон вырублен, никто с ним связаться не может! Его сосед сказал, что он не ночевал в общаге сегодня…       Взгляд Хвана мечется с крючков в прихожей к обувной полочке. Цепляется за знакомую куртку — сужается автоматически. Перескакивает на смущённое и немного покрасневшее лицо Криса. Бан Чан показательно равнодушно пожимает плечами. Закрывает дверь за Феликсом, пропуская гостей, и отходит вглубь узкого коридора.       — Чонин в ванной.       Спокойно и несколько отстранённо. Насколько хватает выдержки. Выдаёт так, будто нечто само собой разумеющееся. Указывает на лакированную дверь, за которой слышен тихий шум воды. Смотрит на Феликса, тот хмыкает что-то. Дебил, нет? Чан же вчера ему лично сказал, что Иенни — то есть Чонин — останется у него, потому что общага закрыта.       — Эм… точно, — мнётся на пороге Фел, тупит глаза в пол, — Джинни, прости, Крис говорил вчера, вроде, что-то…       Глаза Хёнджина округляются до размеров пятирублёвой монеты. Он взвинченно цокает себе под нос, выдыхает обманчиво облегчённо. Под холёной кожей играют желваки. Вода в ванной аккурат в этот же момент замолкает. У Чана сердце стучит где-то в глотке. Только не выходи, пока они не свалят — посылает мысленные сигналы Бан Чан в надежде, что его фантомные точки-тире пробьются через деревянную дверь ванной комнаты. Тем временем Хёнджин скидывает кроссовки под полный охуевания взгляд Кристофера.       — Ладно, — Хван по-приятельски хлопает Чана по плечу, стягивает куртку, — Может, хоть кофе угостишь, раз мы уже приехали?       Зрачки Криса приклеиваются к профилю Хёнджина. Тот вешает куртку на крючок, рядом с братовой, дёрганно ведёт плечами. Черепушку изнутри скребёт скверными мыслями. Такими, знаете, про засосы на шее, пропавшего Иенни, нервного Хвана и весь потенциал надвигающегося пиздеца. Хёнджин проходит на кухню. Вовремя.       Дверь ванной открывается, из неё боязливо высовывает свой нос Чонин. Стреляет глазами в застывшего на пороге Феликса, кивает. Бан Чан радуется одному — одетый. Уже хорошо, почти что заебись. Он не дожидается, пока Фел расшнурует свои треклятые берцы — роется по карманам пальто, достаёт из портмоне пару тысячных. Суёт брату под тихое Сгоняй в пятёрку, купи что-нибудь к чаю.       Феликс умный, между строк читать умеет. Быстро суёт бабки в карман джинсов и лыбится Чонину. Тот перепуганный с зажатым в руках полотенцем так и топчется в дверном проёме. Из кухни слышится протяжное Крис, а есть чё пожрать? и звук открывающейся дверцы холодильника. Чан спешно отслюнявливает ещё две купюры и вкладывает в протянутую руку брата. Ли фыркает насмешливо и обращается к Яну:       — Одевайся, прогуляемся до магаза.

***

      Осенняя Москва — серая и хмурая. Свинцовое небо грозится свалиться на плечи: через плотные, как набитые крупой мешки, тучи едва пробивается рассеянный солнечный свет. Среди остатков пожухлой листвы на кустах черемухи гуляет промозглый ветер. Задувает за шиворот лёгкой куртки, ерошит ещё не просохшие после душа короткие волоски на загривке.       Чонин ёжится и подтягивает повыше воротник. Косится на невозмутимого Феликса, идущего рядом. Надеется, что эта сраная «Пятёрочка» окажется за ближайшим поворотом. Потому что Ли заговаривать не спешит, изучает взглядом трещины в асфальте под ногами. И вышагивает неторопливо, будто издевается.       Ян перебирает в голове обрывки вчерашнего вечера. Отчего-то смущённо самому себе улыбается, вспоминая, что даже не попрощался ни с кем из ребят прежде, чем Крис уволок его из этого блядюшника. Может, поэтому Фел и не разговаривает с ним? А, может, потому что…       — Слушай, это не моё дело, конечно…       Начинает бубнить Ли, прочистив перед этим горло. Заминается ненадолго, словно подбирает слова или ждёт, пока Чонин его остановит. Чонин молчит. Ему становится любопытно. Есть в его бестолковой голове парочка идей, но лучше выслушать, чем строить предположения. Ян останавливается у детской площадки, кивает в сторону облупившихся старых качелей.       Феликс топает следом. Усаживается на соседнюю и поджимает ноги, упираясь носками ботинок в сырую землю. Теребит резинку бомбера. Мнётся.       — Чонин, я видел, как ты смотришь на Криса…       Снова многозначительная пауза. Ян пожимает плечами — вот оно что, оказывается. Видел он, ну-ну, и дальше-то чего? Качеля неприятно холодит задницу отсыревшей древесиной сидушки. Чонин продолжает молчать. Только губы поджимает недовольно. По-детски.       — Знаешь, — голос Феликса становится странным, немного более тихим и будто бы заискивающим или предупреждающим, — Мне кажется, нихера не выйдет. Мой брат по девушкам.       Ян давит тупой смешок, зажёвывает его мятной жвачкой. Косится на Ли. Хочется вывалить с вызовом, мол Уже вышло. Но в действительности вышло у него только отсосать нетрезвому Бан Чану в тёмном коридоре его хрущёвки. Невелика победа. Чонин сжимает ладонями противный холодный металл. Остатки криво сошедшей краски впиваются тонкими краями в кожу, царапают отрезвляюще.       В грудине клокочет обида.       — Мой брат до тебя тоже был «по девушкам»…       Чонин отрывает руки от металлического каркаса качели, чтобы вывести в воздухе пресловутые кавычки. Феликс усмехается, тепло и непринуждённо — хорошо ему, у него всё уже схвачено, — и наклоняется чуть ближе.       — Твой брат до меня был девственником!       Громко шепчет Ли, будто выдаёт самую страшную тайну. Ржёт тут же, уже гораздо более звучно, не сдерживаясь. Ян расслабляется, подхватывает чужой заливистый смех. Пытается представить себе невинного Хёнджина, соблазняемого ангелочком-Феликсом — не выходит, от того только громче смеётся.       Наверное, в чём-то Ликс прав: когда опыта нет никакого, проще принять факт, что влечёт тебя не к тем, к кому «должно», а к парню. Чонин в себе это признал давно, ему и опыт или его отсутствие не понадобилось. Бан Чан… конечно, у него к двадцати четырём и девушки были, и отношения. Ян думал об этом. Каждый раз ловил себя на том, что от подобных мыслей нога нервно дёргается, а ладошки сжимаются в кулаки. Но как бы он ни бесился, факт остаётся фактом. У Криса есть бэкграунд, которого не было у Хёнджина.       Чонин больше не смеётся, только головой покачивает в такт небольшой амплитуде движения качели. Рука Феликса приободряюще сжимает плечо. Посылает тепло по промёрзшей под тонкой курткой коже. Ян рвано выдыхает и бормочет под нос скомканное:       — Крис мне и правда нравится.       Феликс хочет ещё что-то сказать, даже рот открывает, но откуда-то сверху прилетает наигранно сердитое:       — В магаз валите! Сидят они, жопы морозят!       С балкона третьего чуть выше облысевших кустов черёмухи торчит кудрявая макушка Хёнджина. Он делает короткие затяжки, выдыхает сизый дым. Ветер быстро уносит остатки гари и смол, мешает с запахом сырой земли и загнивающих опавших листьев. Хван радушно улыбается, машет им рукой и подмигивает Феликсу, уже поднимающемуся с качелей.       Чонин немножко завидует. Хочется овсяного печенья с молоком и к маме.

***

      — Ничего не хочешь мне объяснить?       Вода в чайнике закипает по второму кругу. Хван — кажется, уже по третьему. Кристофер сбился с подсчётов; Хёнджин приехал уже взвинченный — это ведь тоже считается? Успел выкурить пару сигарет, пока Чан второпях чистил зубы, и надумать невесть чего. Наверняка. Длинная нога нервно подёргивается под столом, а пальцы выстукивают незатейливый ритм по коленке.       — Чё за тупые вопросы?       Крис отворачивается, прячет растерянное лицо в верхних ящиках — выискивает кружки. Роется долго, выбирает одинаковые, ощущая просверливающий тяжёлый взгляд между сведённых лопаток. Кнопка чайника глухо щёлкает. Хёнджин щёлкает костяшками пальцев. Ждёт.       Обернуться равно проиграть. Чан понимает. Открывает следом второй ящик, выуживает прозрачную банку с кофе и коробку рафинада. Глухо шлёпает по замызганной серой столешнице. Хван раздражённо выдыхает.       — Спрошу поумнее, — цокает, облизывает губы, — Почему мой брат ночевал у тебя?       — Потому что его общага закрывается в двенадцать.       От вибраций чужого раздражения под тонким хлопком майки вдоль хребта расходятся островками мурашки. Бан Чан гремит ложками. Подрагивающие пальцы не слушаются — роняет одну на пол. Хуй с ней.       — Почему ты вообще позвал его в клуб?       Напирает Хван, ощущая собственное превосходство в этом допросе. Не хватает только наручников и мерзко палящей в ебало лампочки. Крис не скрывает подступающего бешенства: резко разворачивается и выплёвывает едкое:       — Потому что он — твой брат! Думал, это нормально. Ты же моего брата на свой день рождения приглашал.       Звучит как-то обиженно и слегка истерично. Очень в духе нелепых отмазок и излишнего оправдания. Хёнджин понимает это. Чан и сам понимает, поэтому отворачивается — не выдерживает прямого колючего взгляда. Засыпает кофе в расставленные чашки, долго возится с ебучими кусками сахара.       — Крис, чё ты делаешь?       — Кофе тебе, блять!       Хван подрывается и, преодолев крохотное расстояние кухни в два нешироких шага, оказывается за его спиной. Длинные пальцы ловко вытаскивают пару кубиков из коробки, кидают по одному в каждую кружку. Над ухом слышится бесячее цоканье. Крис поворачивается всем корпусом, наблюдает, как Хёнджин хмыкает, будто самому себе подтверждая что-то.       — Я про Чонина.       Поясняет Хван. Для верочки, чтоб не отмазался — тычет указательным в свежий засос над ключицей. Возвращается к столу, мостит свою тощую задницу на табуретку. Пальцы переплетает в замок, укладывая руки на покрытой клеёнкой столешнице. Глядит сердито, выжидающе. С вызовом. Всем своим видом излучает неиллюзорные сигналы потенциального мордобоя.       Выстраиваемая в голове линия защиты рушится карточным домиком. Крис отводит взгляд, дёргает кадыком. Шумно сглатывает. Он загнан — никакой адвокат не отмажет. Остаётся только признать хотя бы самому себе, что вопросы у прокурора Джинни самые что ни на есть правильные.       Какого хера он делает?       Времени на подумать и загнаться у Кристофера не было. Он обязательно порефлексирует на эту тему позже, когда останется в квартире один. Когда его черепушку не будут просверливать два чёрных лазерных луча, а в поджилках не будет пакостно подрагивать. И пот липкой плёнкой не облепит трясущиеся ладони.       Чан собирает разбросанные по линолеуму остатки самообладания. Лепит из них маску рассудительного взрослого, цепляет на своё перекошенное от недоумения лицо и выдаёт самый бестолковый из всех возможных ответ:       — Хёндж, кончай истерить, — нервный смешок, криповая улыбка. — Когда ты начал спать с моим братом, я тебе и слова не сказал.       Хван плотно сжимает губы, долго моргает. Переваривает услышанное. Стискивает в руке хорошо, что ещё пустую чашку, громко стукает днищем о стол. И взрывается истеричным воплем.       — Ты трахнул моего брата?!       Чан отшатывается. Упирается задницей в кромку нижних ящиков, цепляется шортами за угол незакрытого, с ебучими ложками. Пялится бездумного на алеющее лицо Хёнджина — кажется, вот теперь он действительно зол. Его раскосые глаза сужаются до едва заметных щёлочек, рот искривляется в узкую загогулину, полосующую лицо на две неравные части. Крис поднимает вверх раскрытые ладони, бормочет оправдывающееся:       — Нет, я не… Я бы… О чём ты? Мы с Иенни просто… мы…       — Не называй его Иенни! — Хван резко поднимается, нависает над тушующимся Кристофером во весь рост, тычет пальцем в солнечное сплетение. — Для тебя он Ян Чонин!       Бан Чан прижат и размазан по полу до кондиции кофейной лужицы. Лучше бы ему молчать и не провоцировать. Глаза Хёнджина налились алым, нижнее веко под правым мелко дёргается. Челюсти непроизвольно сжимаются и разжимаются. Крис проёбывает попытку сохранить собственную шкуру — хватает за руку, убирая от груди. Хван вырывает пальцы, но Чан уже бережно сжимает ладонями его руки, участливо заглядывает в глаза.       — Я понимаю, что ты переживаешь. Потому что сам был на твоём месте…       Красивое и злое лицо Хвана корёжит осознанием абсурдности всей ситуации. Он закусывает губу, морщится так, словно словил апперкот челюстью. Шумно дышит через нос. Ему непонятно. Ему очевидно совсем хуёво. Бан Чан терпит и ждёт, игнорирует вырвавшееся из чужих губ усталое Блять. Ведёт ладошками по рукам вверх, будто растирая замёрзшие конечности.       Хёнджин сдаётся, на шаг отступает.       — Слушай, я не собираюсь обижать твоего брата, — продолжает Крис совсем тихо. — Мне очень нравится Иенни. Это правда.       Пол под тяжёлыми шагами Хвана негромко поскрипывает. Он усаживается на стул, упирается локтями в коленки и роняет лицо в ладони. Кристоферу хочется подойти ближе, потрепать по непослушным локонам. Сказать, что всё непременно будет хорошо, что он не сделает Чонину больно, не обидит.       Хёнджин достаёт помятую пачку из кармана джинсов, Чан — блюдце из верхнего ящика. Открывает балконную дверь, мол Кури прямо тут. Коротко чиркает кремний зажигалки. Крис запирает кухню, чтобы табачный дым не распространился по всей квартире. И снова клацает кнопкой чайника.       Аромат дешёвого нескафе мешается с запахом дотлевающей на блюдце сигареты. Хван шумно сёрпает из чашки, обжигает язык. Брезгливо морщится. Стрелка часов беззвучно тикает, отмеряет минуты их молчания. Первым тишину нарушает перезагрузившийся Хёнджин:       — Крис, ты нихуя не понимаешь, — заёбанно и совсем устало. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. Я не буду учить тебя жизни, но подумай хорошенько, пожалуйста. Тебе Чонин нравится настолько, что ты готов ради него изменить свою жизнь полностью? Это ведь не очередная девчонка. Тут вообще всё по-другому.       Бан Чан понимающе кивает. Так-то он об этом уже думал и не один раз. Он паскудно прятался от этих мыслей, но они его всё равно находили. В закоулках офисных коридоров, в собственном отражении в зеркале, пока он брился утром или чистил зубы. В холодной постели перед сном еженощно. Крис допёр, что бегать больше не хочется. Хочется сдаться.       — Настолько.       Отвечает уверенно. Хёнджин сжимает виски пальцами, трёт большими ладонями лицо. Смотрит с таким глубоким сочувствием, что у Чана под шкурой свербит что-то гаденькое.       — Ну, короче, а теперь представь, что ты никогда не сможешь познакомить своих родителей с человеком, которого любишь. Ты не сможешь ходить с ним спокойно гулять, обнимать при этом, целовать, когда вздумается. Не в этой стране, братан. И детей у тебя никогда не будет. А ещё, возможно, тебя будут трахать в задницу. Точно готов?       Хван перечисляет это всё так спокойно и обманчиво легко, будто ответственный родитель зачитывает инструкции своему непутёвому чаду перед посадкой на поезд. Последнее произносит с лёгкой улыбкой, наблюдая, как странно меняется выражение лица Криса. У Чана против воли мурашки проносятся от загривка по всему позвоночнику, оседают в трусах. Он только губы поджимает, сдерживая тупую ухмылку. Кивает.       — Готов.       Добавляет скомканное Наверное. Хёнджин нервно посмеивается. Выдыхает.       В коридоре что-то брякает, слышен смачный хлопок входной двери. Звонкий мальчишеский смех и недовольное бурчание Чонина. Шуршащие пакеты ударяются о пол. Кухонная распахивается наотмашь. В дверном проёме вихрастая макушка и подёрнутые румянцем щёки. С узнаваемыми ямочками. В груди у Кристофера плавится карамельная нега.       Иенни морщит свой небольшой нос и по-лисьи фыркает в сторону брата:       — Ну ты и насмолил тут! Буэ!       Кофе пьют с рулетами и рассказами Феликса о придирчивом завкафедры, Чинёне, который заставляет гланды Ли страдать на каждом практическом занятии по эстрадному пению. Хёнджин молчит, искоса поглядывая на притирающиеся под столом коленки Криса и брата. Отмечает что-то про себя, улыбается раз через раз. Бан Чан тоже не разглагольствует, едва держит руки на чашке — они так и норовят сползти вниз и огладить пальцами горячее бедро справа. Иенни давит лыбу в пустую кружку и хочет провалиться сквозь землю, лишь бы брат перестал выжигать ему дыру в виске.       Уже перед уходом Крис позволяет себе обнять на прощание Чонина и прошептать Я напишу, опаляя горячим дыханием мочку уха и чувствительный зашеек. Ян краснеет и оставляет крохотный поцелуй на щеке, когда слышит удаляющиеся шаги Хвана и Фела на лестнице. Бан Чан закрывает дверь на верхний и с тупой улыбкой отправляется мыть посуду.       Между ляжек сладко тянет.