Мы оттуда, где улыбаться нет причин (Хёнджин/Феликс)

***

      — Ма-а-ам? Я дома!       Хёнджин бросает рюкзак — толстые учебники глухо ударяются корешками о пол, — стягивает промокшие ботинки. В квартире, контрастно улице, — тепло. Ноздри щекочет доносящийся из кухни аромат приправ и жареного мяса. Петелька плотной парки цепляется за настенный крючок, а промёрзшие влажные ступни согревают мягкие тапочки.       Рюкзак остаётся возле дверей в коридоре. Хван проходит на кухню, где у плиты мать помешивает что-то лопаткой в сковороде. Подпрыгивает от неожиданного Привет почти у самого уха. Хёнджин с любопытством заглядывает через плечо: на ужин мамин фирменный гуляш из говядины. Во рту начинает скапливаться слюна, а желудок палевно булькает.       — Руки помой!       По ладошке прилетает звонкий шлепок, когда он тянется стащить кусочек мяса из сковородки.       — А где папа?       Мать оборачивается, наблюдая исподлобья, как Хёнджин льёт на руки моющее средство и полощет их в кухонной раковине, прямо над немытой посудой. Закатывает глаза и протяжно вздыхает.       — Сколько раз я просила так не делать? — цокает, кивая на кухонное полотенце. — С Иванычем в баню пошёл твой папа. Вернётся, небось, к полуночи и пьяный.       Хван вытирает руки и усаживается за стол. Посмеивается весело, наблюдая за возмущённой матерью. Она всегда так показушно причитает, когда речь заходит о редких гулянках отца. Будто и правда злится, хотя сама только рада спровадить его из дома изредка. Но бурчит каждый раз, стоит ему вернуться и подышать в её сторону перегаром.       — Ты сегодня рано. Я думала, вы с Феликсом погулять собирались?       Она откладывает деревянную лопатку и убавляет огонь на плите, давая мясу немного потомиться, чтобы дойти до готовности. Хван томится в ожидании, готовый залить слюной лежащую на столе клеёнчатую салфетку. Шумно сглатывает. Так, чтобы этой женщине стыдно стало — мучить голодом единственного сына.       — Феликс на допах по вокалу. У него с завкафедрой рамсы, приходится заниматься дополнительно.       — А я и думаю, чего он давно к нам не заходил…       Хёнджин только хмыкает в ответ неопределённо. Действительно — давно. С этой учёбой у Фела ни на что времени не остаётся, Хван уже начал понемногу ревновать его к этому «свирепому» Пак Чинёну. Что там за мужик такой, которому пение Ли не вкатывает. Если уж даже привереда Минхо согласился в караоке идти только с Ликсом — всех прочих из списка заранее вычеркнул, как тех, кому медведь по ушам прошёлся.       Дверцы кухонных ящиков резво щёлкают неработающими доводчиками. Мама суетится; достаёт тарелки с позолоченной каёмкой, бренчит вилками. Открывает холодильник, высматривая там чего-то. Вздыхает. Закрывает шумно. Хёнджин успевает краем глаза заметить заставленные какими-то банками полки.       — Так, — начинает мать, упирая костяшки пальцев в бока, — Я там купила продуктов тебе на несколько дней. Может, ещё успею котлет сделать и в морозилку убрать. Если нет, то возьмёшь в магазине полуфабрикатов.       Брови Хвана ползут к спутавшейся отросшей чёлке — вопросительно. Он переводит недоумевающий взгляд с матери на захлопнувшуюся совсем недавно дверцу холодильника и обратно.       — Мы с отцом на выходные в Красноярск поедем, — она снова принимается хаотично перемещаться по кухне, шуршит пакетами в нижнем ящике и бормочет себе под нос. — Надо к родителям на могилу сходить, к брату. Наташку навестить, а то, как Чонин в Москву переехал, она там совсем одна.       Картофельное пюре звонко шлёпается о днище старых тарелок — кажется, они ещё от прабабки им в наследство достались. Мать возится излишне долго, и Хёнджин буквально кожей ощущает чужое волнение и неловкость. Предки больше трёх лет не ездили к родственникам, с чего вдруг такая внезапность, Хвану невдомёк. С расспросами он лезть не торопится, в уме уже прикидывая, как уговорить Феликса прогулять его дополнительные в субботу.       Может, и вовсе забить на учёбу? Не пойти на лекции и запереться дома с мамиными заготовками и новым ведьмаком на плойке. Заманчивую перспективу, рисуемую собственным воображением, нагло перебивает промелькнувшая у носа тарелка с ароматным гуляшом поверх пюре — карамельно-коричневый соус поблёскивает в жёлтом свете потолочной лампы. Хёнджин откладывает все раздумья на потом и хватается за вилку.       — Постарайся в этот раз, пока нас не будет, вести себя тихо. Не хочу снова от соседей жалобы выслушивать…       Взгляд матери, наигранно строгий, так и светится весельем. У Хёнджина кусок наспех прожёванного мяса застревает в глотке. Он дёргает кадыком, проглатывая, и что-то сдавленно крякает. Возвращает глаза в тарелку. Щёки наливаются румянцем — в прошлый раз их соседка, припизднутая старуха с тремя кошками, наплела родителям какой-то околесицы. По её мнению, Хван в их отсутствие девчонок толпами водит и вообще прикладывает все усилия, чтобы превратить их скромную трёшку в местный притон.       Теперь отец подкалывает его, называя московским Казановой. А мать периодически припоминает и при любом удобном случае интересуется, мол Когда смотрины?Всё это, возможно, и повеселило бы Хёнджина, если бы не было сказано — неоднократно — в присутствие Феликса. Который, вообще-то, и стонал настолько громко, что даже глухая баб Зина за стенкой услышала.       Пиздец…       — Да ладно тебе, Джинни, — подбадривающе улыбается мать. — Мы с папой не будем против, если ты приведёшь девушку. Только, пожалуйста, предохраняйтесь. Я, знаешь ли, пока не готова стать бабушкой.       Её тихий смех разбавляет вечернюю тишину кухни. Хвану не смешно. Абсолютно. Пюре вмиг становится пресным и липким, мясо горчит и отдаёт вкусом собственной обиды. Как же заебало…прятаться, подыгрывать…       Аппетит напрочь отбивает вставший поперёк горла ком. Он откладывает вилку и приваливается плечом к прохладной стене. В голове мелькают плохие — ужаснейшие — мысли. Слова крохотными паучьими лапками скребут язык, так и норовят сорваться с подрагивающих губ.       Вот и поужинали, блять.       Мать добивает. Ласково и со всей любовью, от чего становится только пакостнее.       — Милый, я же пошутила, чего ты? — она заглядывает в глаза, пытаясь разгадать внезапно сменившееся настроение. — Ну, встречаешься ты с кем-то, это же хорошо. Я бы хотела с ней познакомиться, конечно, но…       — С ним! — резко обрывает Хван.       Неожиданно настолько, что сам охуевает от своей же дерзости. Пялится неморгающим взглядом на мать. По хребту от затылка пробегает холодная волна мурашек. Ладони покрываются тонкой плёнкой испарины, мелко подрагивают. Мысли в голове лихорадочно скачут, сердце им в такт отбивает чечётку в грудине. Кишки скручивает узлом, припаивает к позвоночнику так крепко, что даже ноги начинают неметь. Хёнджин открывает рот — язык не ворочается, будто приклеенный к нёбу.       В болотно-зелёных глазах напротив отражение глубокого мыслительного процесса. Она не расслышала? Не поняла?       Хван вязкой слюной проталкивает по горлу подступающую тошноту. Отводит взгляд. Цепляется им за дрожащие пальцы — подушечки больших теребят неровный край старой клеёнки на столе. Невесть откуда взявшийся страх покусывает холодом скрещенные под стулом щиколотки. Хёнджин зажмуривается, как перед прыжком — он будто стоит у открытого люка на борту летящего самолёта и собирается сигануть вниз, без парашюта, — и поднимает глаза.       Голос не слушается. Вместо слов — позорное бульканье. Буквы с трудом проговариваются, но Хван усиленно толкает язык к зубам, выдавливает из себя:       — Мам, я… я…       Запинается о выжидающий взгляд. Набирает в лёгкие побольше воздуха. Он плотным комком застревает в трахее, падает куда-то вниз. Хёнджин выдыхает.       — Я — гей.       Ну, вот и всё.       Он это сказал. Вслух.       Конец света не наступил после его слов. На Москву не упал метеорит. Не стёр тут всё к чертям собачьим с лица земли. Хван всё ещё жив, сидит, будто прибитый задницей к расшатанной табуретке. Мать… не моргает. Молчит. Смотрит на него, но будто бы сквозь — взгляд потерянный и пустой. Время словно бы остановилось, только висящие над дверью часы с кукушкой еле слышно тикают, разрезая своими металлическими стрелками сгустившуюся в пространстве тишину.       Когда молчание затягивается, Хёнджину становится не по себе. Мама бесшумно вздыхает, постепенно возвращаясь в реальность. В уголках её глаз скапливаются слёзы, стекают вниз, путаясь в сетке морщин. Ползут по щекам. Хвану хочется подскочить на ноги, обнять, сказать, что всё это шутка. Он останавливает собственные порывы — допизделся уже за сегодня. Сидит, не шелохнувшись. Ждёт.       Она продолжает плакать уже более открыто. Горячие солёные капли падают в тарелку с остывшим пюре. Хёнджин боязливо тянется к чужой ладошке. Рука инстинктивно застывает где-то на середине стола — ссыкотно. По венам проезжается заряд под двести двадцать. Хван одёргивает пальцы, прижимает к груди.       — Мам, пожалуйста, не молчи. Скажи хоть что-нибудь.       Мокрый от слёз подбородок подрагивает. Она закусывает губы, закрывает ладонью рот — рыдания никак не хотят униматься. Срываются с потрескавшихся губ и противными скрипучими звуками царапают слух. Хёнджину не то чтобы стрёмно. Хёнджину уже совсем никак.       Когда твоя мать плачет из-за тебя… это ощущается так, словно всё тело залили раскалённым жидким металлом, и он начал застывать где-то в суставах, сковывая любое движение. Конечности тяжелеют, будто шурупами к туловищу прикрученные. Голова от мыслей пухнет и грозится вот-вот лопнуть, забросав обеденный стол ошмётками тупого неработающего мозга. Из всех мыслей остаётся только одна — какое же ты хуйло, Хван Хёнджин, раз смог сделать больно единственному человеку, любящему тебя безусловно.       Хван эту мысль отгоняет. Цепляется за спасительное Лучше быть собой, чем притворяться. Легче не становится, когда мать шумно хлюпает носом и прочищает горло.       — Это Феликс, да?       Хёнджин марионеткой на леске кивает — ломано и резко. Зрачки прожигают дыру в столешнице, Хван боится поднять взгляд. Боится столкнуться с осуждением, с неприкрытой брезгливостью. С чем-то ещё, чего он ожидал бы гораздо больше, чем лёгкого тёплого касания маминых пальцев на тыльной стороне ладони.       — Феликс — чудесный парень. Тебе повезло, сынок.       Неожиданность волной электротока прошивает от макушки до пяток. Хван вскидывается всем телом, клонится грудиной к столу, глядит неверяще. Его рука плотно сжата в чужой, с сухой горячей кожей и небольшими морщинками — родной. Большой палец неторопливо оглаживает запястье. Хёнджин чувствует, как между ресниц предательски пощипывает, когда мама смотрит на него так по-доброму и с нескрываемым беспокойством шепчет сквозь слёзы.       — Спасибо, что сказал мне. Для меня ты всегда будешь моим любимым сыном, но, Джинни… я так за тебя боюсь! Ты же знаешь, в какой стране мы живём…       Дурацкие капли всё-таки скатываются из внутренних уголков глаз. Палят обветренные щёки, щекочут крылья носа. Оседают неприятной горячей влагой над верхней губой. Хван коротко кивает. Из всех потенциально возможных ответов этот он ожидал услышать меньше всего. Где-то в грудине топлёным молоком разливается безграничная благодарность — его приняли. От него не отвернулись. Не отказались.       О нём беспокоятся.       — Я… то есть мы. Мы будем осторожны, мам. Не говори пока папе, ладно?       — Сам скажешь, когда будешь готов.

***

      — Твоя мама, конечно, расстаралась!       Феликс цепляет пальцами лежащую на тарелке котлету — сочную и с аппетитной золотистой корочкой, откусывает и бубнит с набитым ртом, запрокидывая голову на край кровати. Его высветленный хвостик елозит по покрывалу, пока он спешно пережёвывает и вымазанными руками жмёт на паузу. Китана на экране монитора замирает в неестественной позе, готовясь выбросить в противника свой смертоносный веер.       Хёнджин недовольно цокает, но уже просчитывает комбинацию на джойстике, чтобы успеть уклониться, как только Ликс дожуёт и возобновит игру. Он возвращает надкусанную котлету на стоящую у его задницы тарелку. Облизывает пальцы и тянется к стакану с колой.       — Я признался ей, что мы встречаемся, — выдаёт Хван, в ответ слышит тихое хмыканье. Продолжает, — Она плакала.       — Потому что я для тебя слишком классный? Или, потому что ты гей?       Феликс оборачивается и лыбится во все тридцать два. От пузырьков колы икает по-дурацки. Хёнджин умиляется — как можно даже икать столь мило? — и придвигается ближе. Покрывало тянется за домашними шортами, когда Хван ставит обе ступни по бокам от притулившегося к изножью кровати Фела. Обхватывает его со спины руками и мостит острый подбородок на крашенную макушку. Шепчет с лёгкой досадой в голосе куда-то чуть выше хвоста.       — Нет, потому что страна у нас уебанская.       — Она будто только узнала.       Ли резво щёлкает кнопкой. Хван не успевает среагировать, держа девайс одной рукой — веер Китаны прилетает аккурат в горло. Поинты на шкале жизни Милины заканчиваются, а Феликс победоносно вскидывает руки, едва не зарядив джойстиком Хёнджину в нос.       — Я снова тебя уделал!       Он опять запрокидывает голову, упираясь темечком Хвану между ног — в шортах напряжённо дёргается. Глядит снизу вверх, лукаво ведёт бровями. Хёнджин с демонстративной обидой отшвыривает джойстик. На огромном мониторе во все стороны брызжет кровища, когда Китана Феликса хладнокровно добивает его малышку.       — Ещё раз?       Предлагает Фел. Хван качает головой — на сегодня с него хватит проёбов.       Вообще, Хёнджин любит порубиться в Мортал Комбат. Но только не с Феликсом. С ним невозможно играть; его ловкие пальцы порхают над кнопками с такой скоростью, что Хван не успевает улавливать движения. Сбивается на мысли о том, куда эту ловкость можно было бы пристроить. Как итог — в низу живота скручивает и сводит, трусы становятся тесными, а Феликс победоносно скалится и ликует, наслаждаясь очередной победой.       В пизду такие игры.       Хёнджин жмётся губами в густые волосы и шумно выдыхает.       — Давай фильм лучше посмотрим?       Мамины котлеты остаются в тарелке на полу. Приставка отключена, а монитор вновь подрублен к системнику и теперь показывает каких-то мужиков в трико, сражающихся со злом вселенских масштабов. Устроившийся под боком Феликс ёрзает, притираясь задницей к бочине, и горячо сопит в сгиб локтя. В перерывах между звуками взрывов и раскатами грома, посылаемыми одним только молотом Тора, слышно, как за окнами накрапывает по металлическому откосу.       В комнате тепло и уютно. Из освещения только мигающая на экране картинка — от яркого белого до неоново-красного. Глаза немного чешутся и норовят сомкнуться поплотнее. Сердце медленно выбивает незатейливый ритм, когда Ликс переворачивается и накрывает грудь своей небольшой ладошкой. Жмётся плотнее, оплетает конечностями-лианами и смачно причмокивает, сдерживая зевок.       Хван стаскивает резинку и лениво треплет спутанные волосы — под подушечками покалывает детский восторг. Хорошо вот так лежать, вдвоём, знать, что никуда тебе торопиться не надо. От этого даже засыпать вдруг не хочется — просто наслаждаться моментом. Впитывать запах Феликса, ощущать его тепло и размеренное дыхание. Не думать ни о будущем, ни о том, что вот там, за окнами, живёт своей жизнью огромный мегаполис, готовый их сожрать и раздавить, как только представится возможность.       Пальцы проходятся лёгким движением за ухом, задевают украдкой мочку. Ликс морщит нос и тычется им между рёбер. От таких простых будничных движений там теплеет, почти что щекотно, но больше всё же приятно. Хёнджин тихонько самому себе улыбается, боясь спугнуть собственное ощущение гармонии. Хочется прижать Фела поближе к себе, врасти в него кожей, сплавиться и едва ли не задохнуться его ароматом — вдыхать так глубоко, пока слизистую не обожжёт.       Человек-чегототам машет своим навороченным щитом на экране, Феликс задирает подбородок. Потягивается плавно и дотрагивается до губ. Касается мягко, оставляя крохотные поцелуи в уголках. Сонно моргает и трётся кончиком носа о щёку — по-детски, так невинно. Хван укладывает его макушку обратно, прижимая к груди. Ровно над сердцем. Ликс мажет губами по футболке, бормочет неразборчивое Кажется, я засыпаю и обхватывает рукой за талию.       Хван цепляет краешек покрывала, набрасывает сверху на чужие плечи. Он готов не спать до рассвета, лишь бы этот момент никогда не закончился.       Просто быть рядом — это ли не счастье?