Счастье — в простом (Минхо/Джисон 18+)

***

      — Да, мам, обязательно подумаю.       Бубнит Джисон в зажатую у уха телефонную трубку. Прикладывает тройку к ридеру, проходит через турникеты и ныряет в толпу. Голос матери что-то обеспокоенно щебечет на том конце — Хан уже не слушает. Бормочет на автомате Угу, Да, Давай и отключается, напоследок бросив дежурное Целую.       На платформе Выхино, как обычно, гуляет ветер. Задувает за шиворот. Колышет чьи-то распущенные волосы и дурацкие шарфы. Джисон выдыхает облачко пара и тычет носом в высокий ворот вязаного свитера. Гул проводов и лающий голос диктора разбавляется гамом толпы на перроне. Успокаивает. Джисон проверяет адрес в сообщении от Минхо и втискивается в вагон подошедшего поезда.       Если быть честным, то ебучее Выхино он ненавидит всем сердцем. Но пару лет назад, когда он только переехал в Москву и ещё не знал, что это за станция такая — филиал ада на земле — выбора у него особо не было. Предки выделили ежемесячный бюджет на аренду и хавчик — пятьдесят тысяч. Плюс донатят за его учёбу в универе. Поэтому Хан не выделывается и довольствуется тем, что дают.       Возможно, было бы лучше снять комнату в районе поприличнее, но делить с кем-то сортир для единственного ребёнка в семье, привыкшего к тому, что всё крутится вокруг него — такая себе перспектива. Поэтому Джисон нашёл самый дешёвый вариант из всей разношёрстной подборки на ЦИАНе и уже третий год отваливает по тридцать штук какой-то бабке за то, что спит на её задрыпанном диване.       Кстати, быть единственным ребёнком в семье этнических татар — полнейшая хуета. И Хан убедился в этом лично уже к четырнадцати, когда отец, владелец крупной стоматологической клиники в Казани, выбрал для него ВУЗ — да, правильно, медицинский. А мать — невесту, дочку какой-то её то ли бабки, то ли тётки, Гульназ. Ни стоматологический факультет, ни кривоногая Гульназ Джисону на хуй не упали.       В четырнадцать Джисон вообще не думал ни об учёбе, ни о женитьбе. В четырнадцать Джисон писал стихи, хотел быть знаменитым репером и тусоваться с друзьями в столице. А унаследовать батин бизнес и воспитывать троих детей с какой-то малознакомой ему девицей — не хотел. Поэтому уже к пятнадцати Хан начал потихоньку пилить предков: пошёл на допы по физике и программированию, подтянулся по всем предметам, кроме исключительно биологии и химии, и со старшей школы завёл шарманку про престижность Бауманки и Представляешь, как круто, иметь инженера в семье.       Джисонов батя не представлял и, положа руку на сердце, представлять и не стремился — вся его семья, начиная с прадеда, была связана с медициной. Какой, к херам собачьим, радиотех? Но Хан не был бы собой, если б не нашёл лазейку. Уговорить родителей удалось с помощью перманентного нытья, нескольких медалей с олимпиад по физике и одному в сердцах брошенному обещанию — закончу Бауманку, вернусь и женюсь, на ком скажете, а ваш внук будет медиком, так и быть.       И вот, спустя каких-то два с половиной года, собственные слова бьют обухом по голове. Никак не унимающаяся маман нашла-таки для своего единственного сыночка достойную пассию и ждёт его на новогодние каникулы. Сразу после боя курантов холостяцкая жизнь Джисона грозится превратиться в тыкву, а сам он — стать женихом какой-то уж очень выгодной, со слов мамы, партии. Хану эти партии до одной далёкой лампочки. У него уже есть… «партия». Дожидается его у одного из подъездов ненового дома в Жулебино.       Джисон натягивает плотнее капюшон пуховика и выходит из метро. Под ногами хлюпает. Выпавший утром и уже подтаявший снег противной кашицей разъезжается под подошвами ботинок. Хан сверяется с навигатором и прибавляет шагу. Пальцы пощипывает лёгкий морозец. В груди глухо ухает филином сердце. Минхо настрачивает одно за другим сообщения в телеге.       У серой подъездной двери рядом с Ли переминается с ноги на ногу какая-то грузная тётка лет шестидесяти, бесконечно одёргивает рукава чёрного пальто. Перекладывает из одной руки в другую папочку с бумажками и смотрит деловито — строго — на приближающегося Джисона.       — Простите, опоздал.       Хан натянуто улыбается, бросает беглый взгляд на Минхо. Тот одобрительно кивает, мол Ничего страшного. Его улыбка — спокойная и расслабленная, но покрасневший кончик носа и подёрнутые румянцем щёки насчитывают не меньше десяти минут, проведённых в ожидании. Риэлторша что-то цокает себе под нос и открывает подъездную дверь пластиковым кругляшом.       Квартира, которую они приехали смотреть, находится на первом этаже. В тёмном подъезде сыро и воняет плесенью. За металлической дверью самая обыкновенная однушка с узкой прихожей, совмещённым санузлом, небольшой кухонькой и гостиной-спальней. Фотографии в объявлении не лучше и не хуже того, что из себя по факту представляет «объект».       Обои на стенах пестрят следами прошлых жильцов — тут и там разноцветными фломастерами дорисованы цветы на скудном узоре — и местами отклеиваются. В основной комнате вместо дверного косяка криво приклеенные пенопластовые панели, крашенные под дерево. Кухонный гарнитур — сборная солянка из всего, что не жалко, на выброс: лакированные верхние ящики, в роли нижних — высокий комод. Розовый.       Минхо хихикает в кулак, когда Джисон тянется открыть дверь в ванную, а ручка… она просто остаётся в его руке. Хан тихонько извиняется и пытается под шумок вставить обратно в деревяшку кусок металла. Ли заливается гоготом.       — Депозит можно разбить…       Вещает напыщенная дама-риэлтор, проводя их в спальню. Здесь башку себе можно разбить — бурчит Хан, цепляясь носком за топорщащийся линолеум на стыке кухни и коридора. Минхо тычет его в бок локтем и следует в комнату.       Шкаф-купе из нулевых с заедающими дверьми, письменный стол и раскладной диван-книжка. На этом пышное убранство закончено. На полу — вышарканный ковёр времён перестройки. Из несомненных плюсов — за пластиковыми окнами рольставни, как в каком-то магазине. Будто они с Минхо прямо с окошка кухни пирожки дворовой детворе продавать будут. Ли потирает шею, осматривается. Переводит взгляд на стихшего Хана.       — Второе спальное место хозяева покупать не будут.       Риэлторша оглядывает обоих и будто бы осуждающе поджимает губы. Выжидает ответа.       Джисон бы и ответил что-то, но платить за этот кошмар придётся Минхо, потому что Хан, вероятнее всего, после нового года лишится всяческой финансовой поддержки от родителей. Ну, как только скажет им, что жениться на очередной Гульназ он не намерен. Поэтому Хан молчит, пожёвывает нижнюю и бросает косые взгляды на Ли.       Тот о чём-то усиленно думает. Это видно по сведённым к переносице бровям и наморщенному носу. Обычно это означает, что Минхо что-то не нравится. Не удивительно — Джисону здесь не нравится примерно всё!       — Я перезвоню Вам позже, хорошо?       Робко уточняет Ли. Госпожа риэлтор раздражённо цокает, закатывает свои густо накрашенные тенями глаза, но кивает. Выходит в коридор, давая понять, что делать им здесь больше нечего.

***

      — Ну, зато там можно с животными.       Минхо размешивает кубики чая в пузатой икеевской кружке. Сёрбает торопливо и тут же морщится. Джисон роется в холодильнике, придумывая, чего бы сожрать перед сном. Эта энергозатратная поездка, по его мнению, была абсолютно бесполезной. И порадовало в ней только одно: Ли не из тех, кто будет принимать решения в их паре один за двоих.       — Да там хоть с конём, хоть с цыганским табором можно. — ворчит недовольно Хан, захлопывая дверцу. — Хуже уже не станет!       — Сони…       Джисон замирает восковым изваянием. Когда Минхо вот так растягивает его имя, то значит они сейчас или трахаться будут, или обсуждать что-то очень серьёзное. И, судя по тому, что Хан всё ещё возле столешницы полностью одетый нарезает батон, то о сексе речи идти не может. Он оборачивается, продолжая сжимать в руке нож — наверняка выглядит устрашающе, но Ли только хихикает нервно.       — Сони, на сегодня, к сожалению, это максимум, который я могу себе позволить.       Он подпирает щёку рукой и опускает взгляд к полу. Мажет лениво по трещинам в линолеуме. Ему тяжело о таком говорить, Хан это знает наверняка. И это отчасти бесит. Бесит, что Минхо всё взваливает на себя. Будто он единственный кормилец и обязан тянуть на своём горбу их обоих. Джисон закипает, как зашедший на второй круг чайник.       — Слушай, давай ты не будешь списывать меня со счетов, а?!       Получается слишком резко. Гораздо резче, чем он планировал. Настолько, что Ли коротко вздрагивает, ведёт плечами, будто от оплеухи или, как минимум, оскорбления. Под рёбрами у Хана неприятно колет.       — Я не списываю, — оправдывается по привычке. — Но если ты, как и планировал, пошлёшь своих предков, то вывозить всё придётся мне. А я свои доходы знаю. И по карману мне сейчас вот такая халупа, ну или что поприличнее, но за три пизды от МКАДа. Готов каждое утро на электричке таскаться?       Минхо глядит с вызовом. В его безгранично карих глазах искрит огоньками злоба. Перемежается каким-то отчаянием. От такого едкого взгляда по хребту ползут противные мурашки, а нож в руке начинает дрожать. Хан не любит с кем-то ругаться. Ругаться с Ли — себе дороже. Не потому, что он упёртый, вовсе нет. Просто Минхо почти всегда прав. И это тоже бесит. До подрагивающих пальцев и с обиды поджатой нижней.       Джисон отворачивается. Не выдерживает прямого бурящего переносицу взгляда. В уголках глаз начинает по-дурацки щипать. Это бесит ещё больше. Минхо даже смотреть на него не обязательно, чтобы почувствовать перемену в чужом настроении. Он будто его уже вдоль и поперёк изучил и знает каждую реакцию. Хан невольно зажимается, когда горячие ладони ложатся на его талию. Ли укладывает подбородок на плечо. Мурлычет ласково в ухо:       — Сони, прости. Я не хотел тебя обидеть. Ты же знаешь, я ради тебя на всё готов пойти, — добавляет со сдавленным смешком: — Даже на работу.       Пара слезинок всё-таки мочат подсохший со вчерашнего вечера батон. Хан утирает щёки манжетой свитера. Жмёт плечами. Конечно, он знает.       Они уже почти месяц вместе ездят в одно и то же здание университета по утрам. Снова. Джисон привычно топает в лекционный зал, а Минхо… в кабинет методистов на кафедре. И это даже немного удивительно, что из всех потенциальных мест работы он выбрал остаться в родных пенатах и стать преподом. В твидовом пиджаке с заштопанными на локтях заплатками рукавами и в очках с толстыми линзами.       Да, пока не так, конечно. Пока он только перебирает бумажки на кафедре. Но Хан уверен, что Ли далеко пойдёт с его природной целеустремлённостью и честолюбием.       Минхо умеет в этой жизни только две вещи делать идеально — поучать других и ебаться. Что получается лучше, Джисон пока не знает, но ему бы очень хотелось, чтобы на выпускном курсе куратором по дипломной работе ему назначили именно Ли. Может, прокатило бы сдать «по блату».       Джисон нарезает толстыми ломтями докторскую колбасу, кладёт сверху на батон и не глядя запихивает бутер в рот Минхо, всё ещё обнимающему его со спины. Это у них такой способ помириться при любой маломальской ссоре — накормить. И если Ли всегда изъёбывается и готовит какие-то кулинарные изыски, достойные мишленовских ресторанов, то Хан может пожарить яичницу или дошик кипятком залить.       И правда, чем он вообще питался до появления в его жизни Минхо?       — Ладно, — сдаётся Джисон, выкладывая второй бутерброд, — Звони своей риэлторше. Только чур я тогда выбираю кличку коту!       Ли быстро дожёвывает и оставляет крохотный поцелуй в ямочке за ухом.

***

      Город за окнами смолкает. Через тонкий ажур занавесок грязно-жёлтым пробивается одинокий фонарь во дворе. В привычной тишине слышно, как работает телек у соседа за стенкой, и как под боком начинает тихонько посапывать Минхо. Он горячий и немного влажный — топят в этом году на все деньги.       Джисон откидывает уголок одеяла и любуется на мерно вздымающуюся грудную клетку с небольшими тёмно-розовыми сосками. Ведёт указательным от солнечного сплетения выше, вычерчивает пальцами острую линию ключиц. Ли причмокивает и морщит свой идеальный тонкий нос, облизывает пересохшие губы.       Минхо во сне — сама невинность. Его хочется тискать, сжимать в объятиях до бесконечного. Хан плотнее стискивает зубы.       Как же хочется…       Ли невероятно милый, с этой растрёпанной прилипшей к вискам чёлкой. С подрагивающими ресницами и поджатой губой. Распластанный по дивану — безмятежно и слишком доверительно. Джисон касается губами скулы, тычется носом в кромку волос и шумно тянет. От Минхо пахнет вечерним ромашковым чаем и домом. С ним до одури хорошо и уютно.       Хан разворачивается от греха подальше, иначе не выдержит. Укладывает голову на чужое плечо и притирается задницей к бочине. Подтягивает одеяло повыше, почти к самому носу. Минхо за его спиной копошится, переворачиваясь, накрывает своей тяжёлой рукой, придавливая к влажным простыням. Его предплечье приятно давит на талию, и Джисон уже готов заурчать от наслаждения — как же с ним кайфово.       — Сони…       Тянет за ухом Минхо. Ото сна немного хрипло и тихо, но у Хана всё равно пробегает волна мурашек по позвоночнику, заставляя короткие волоски на спине встать дыбом. Ли зарывается носом в короткий волос на загривке, сопит горячо-горячо. Тычется губами между позвонков и что-то нежное шепчет куда-то в зашеек.       От такого глубокого шёпота поясница будто инстинктивно сама по себе прогибается. Джисон тянет уголки губ к ушам — в его бёдра, аккурат в тонкий хлопок боксеров между двумя полушариями, упирается чужое желание. Минхо так легко завести. Даже сквозь полудрёму. Одними поглаживаниями и поцелуями. Хан про себя усмехается и придвигается плотнее, ёрзает.       Ли легонько надавливает на тазобедренную, фиксируя. Поцелуи на шее становятся более мокрыми. Жгут чувствительную кожу. Дыхание у обоих сбивается, когда Минхо ведёт пятернёй по напрягшемуся животу Джисона. Влажные ладони с натугой скользят по рёбрам. Подушечки цепляют соски.       — Сони!..       Чуть громче, низким рокотом проскальзывает по покатому плечу. Хан изгибает шею, трётся макушкой о чужие ключицы. Извивается в сжимающих его руках.       — М-м-м…       Мычит в ответ на горячие ласки. Джисон ухитряется извернуться, наощупь найти в темноте раскрытые губы, мазнуть по ним своими. Чтобы услышать протяжный вздох и наигранно недовольное:       — Нам завтра вставать рано…       Хочется буркнуть что-то из серии Поебать, но его уже вовлекают в долгий поцелуй. Ленивый, тягуче-медленный. Такой, от которого сладко сводит промежность и тяжелеют яйца. Минхо всегда так целует — ведёт, контролирует, не даёт перехватить инициативу, но того и не хочется. Хочется сдаться под напором его языка, раскрыть рот пошире, позволять делиться слюной и сглатывать елейные стоны.       Ли прикусывает нижнюю губу, оттягивает зубами — будто в отместку за заранее скомканное недосыпом утро. Но тут же лижет широко языком. И снова целует, глубоко и настолько страстно, что лёгкие от нехватки кислорода сжимаются и начинают гореть. Джисон разворачивается в пол-оборота, ладонью зарывается в спутавшиеся волосы. Пропускает тонкие прядки между пальцев — почти щекотно и невообразимо приятно. Минхо мурлычет в поцелуй, как котёнок. Подставляется под сбивчивые поглаживания. Отвлекает внимание и заныривает рукой в боксеры.       Кусок тряпки ползёт по бёдрам, Джисон шебуршит ногами под одеялом, стягивая с себя трусы. Ли разрывает поцелуй и неспешно потягивается — будто у них вся ночь впереди и вовсе не им вставать через шесть часов. Шарит рукой где-то у спинки дивана.       За стенкой у соседа из телека льётся девичий смех, над ухом у Хана — щёлкает флакончик со смазкой. По комнате разливается аромат дешёвой клубники из магазина для взрослых и нарастающего желания. Минхо неторопливо греет в руках лубрикант, растирает между пальцами, принюхивается. От такого невинного жеста Джисону хочется провалиться прямо под диван. Он прячет голову в подушках, когда Ли пристраивается сзади и раздвигает ягодицы рукой.       Указательный и средний бережно оглаживают вход. Губы Минхо выводят дорожки из поцелуев по плечам и позвоночнику. Хан упирается вставшим членом в диван, марает простыни каплями предэякулята. Ли входит аккуратно, погружается самыми кончиками, растягивая края. Проталкивается глубже.       Боже, с ним каждый раз как в первый!       Джисон шумно дышит, пуская слюну по наволочке, и отклячивает задницу — выпрашивает сразу большего. Минхо не торопится. Он всегда нежничает в самом начале и срывается с цепи под конец. Хан готов поклясться, что это лучшая пытка, случавшаяся в его короткой жизни. Ли растягивает заботливо, со знанием дела, со всей своей любовью и трепетом — входит неспеша, позволяет привыкнуть к ощущениям. Шепчет ласковые глупости в ухо и продолжает целовать, прихватывая губами кожу. Даже это он делает почти любовно — не больно, но до расплавленных нервных окончаний приятно.       Когда под одеялом начинает уже откровенно хлюпать, а Хан думает, что готов пропороть членом простыни вместе с обивкой дивана, Минхо вынимает пальцы. Одеяло соскальзывает куда-то к пяткам, а ноги по-хозяйски разводят в стороны. Ли перемещается неслышно — Джисон только чувствует, как прогибаются старые пружины за его спиной. Между лопаток порхают поцелуями-бабочками влажные губы. Минхо щедро льёт смазку на член, пристраивается. Хану эти мгновенья кажутся вечностью, в паху уже предвкушающе скручивает. Он приподнимает бёдра — приглашающе. Ли ласково оглаживает ягодицы и толкается.       Нарастающее ощущение наполненности топит клубничным сиропом поплывший мозг. Джисон пытается привстать на локтях, чтобы самому насадиться, потому что изверг Минхо входит в него настолько медленно, что от нетерпения судорогой сводит поясницу. Ли мягко давит между лопаток, заставляя улечься и ткнуться носом в подушку. Шепчет влажно в вихры на макушке:       — Не спеши, малыш…       И также бесстыже плавно погружается полностью. Замирает, впиваясь пальцами в бёдра. Ведёт ладонью по спине — Хану неймётся. Он извивается и почти хнычет, виляя задницей.       — Еби уже по-человечески!       Шипит, прикусывая уголок наволочки. Хриплый смех Минхо режет по ушам. Он бросает едкое Вот нетерплячий в загривок и выпрямляется. И начинает вбиваться размашистыми глубокими толчками. Так, как нравится Джисону.       Хан окончательно заводится и теряется в разности ощущений, когда ладонь Ли приподнимает за тазовую косточку и смыкается кольцом на члене. От переизбытка эмоций по телу прокатывается мелкой рябью дрожь. Вся кожа горит, плавится и палит нескрываемыми крохотными мурашками. Джисон усердно сдерживает срывающиеся с губ всхлипы и стоны. Рот немеет, язык прилипает к нёбу словно приклеенный. Минхо за спиной глубоко дышит, врезается короткими ногтями в ягодицы. Толкается. Жёстче и глубже с каждым разом.       И надрачивает до умопомрачительного правильно и так сладко, что у Хана поджимаются пальцы на ногах. Цепенеют. Он подмахивает задницей, скулит и щурит глаза до пляшущих разноцветных пятен под веками. Ли рычит, закусывая губу, замедляется сзади, но продолжает активно работать рукой. Джисон чувствует знакомое наполняющее его тепло изнутри, вбивается в чужой кулак и кончает следом.       Минхо собирает капли спермы правой, левой — чистой — тянется за салфетками. Осторожно выходит, вытирает сначала себя, потом и взмокшего, развалившегося поперёк дивана Хана. Хочется сказать что-то смешное про его такую заботу, но у Джисона губы не слушаются. Он бубнит скомкано в подушку, позволяя Ли стирать остатки смазки между булок, и проваливается в глубокий сон. Ненадолго.       — Блять, Сони! Мы проспали!!!       Вопли Минхо, подкрашенные первыми лучами позднего осеннего солнца, выдёргивают из отключки. Поясницу простреливает режущей болью. Джисон лениво потягивается и довольно лыбится своему парню.       Да и похуй — думает он. Зато счастливые.