Если бы

. . .       Филза позвонил в четыре утра. Он вымолвил только «Мне очень жаль, Уилбур». Уилл положил трубку после этого и уставился в кирпичную стену напротив себя. У него не было слов, чтобы выразить что-то даже в своей голове. Время шло, но не ощущалось. Ничего не менялось и не осмыслялось. В конце концов Уилл открыл дверь в комнату Рианны и остановился у порога. Его тело двигалось точно, а в голове было пусто-пусто.       — Ну что, Уилл? — плаксиво позвала Рианна, держась за голову, потому что, как обычно, у неё болела голова.       — Чарли умер, — сказал Уилл, и голос его был спокоен. Он увидел, как расширились глаза Рианны, как задрожали её губы. Он закрыл дверь и пошёл к себе. По пути попался Джек, и ему Уилл тоже сказал, что Чарли умер. Джек не поверил, и Уилл не стал убеждать его. Квартира начала заполняться шумом, Уилл слышал, как Джордж где-то там повышает голос, а Мэтт мягким тоном пытается угомонить его; через какое-то время Джордж пинком открыл дверь и за воротник свитера поднял Уилла в воздух.       — Кто сказал, что он умер?! Кто?! Как ты можешь это говорить?! Уилл молча смотрел, как Дэвид ударил Джорджа по лицу и приказал взять себя в руки. Джорджа оттащили в угол, Мэтт поддержал Уилла, чтобы тот не упал, хотя Уилл и не падал.       — Ничего, — шептал Мэтт, — ничего, скоро он успокоится… Джордж, сидящий за спиной Дэвида на полу, вдруг схватился за голову и завыл. Уилл молчал. Такой вот он, Джордж Монтагу. Ничем попытки унять его эмоции заканчивались только в лучшем случае.       — Где Дэн? Кто-нибудь видел Дэна вчера? — тихо спросил Дэвид. Ему никто не ответил.       — Ну что ты, ну, Джордж, — Мэтт сел на колени перед ним, а крик не прекращался. Джордж рыдал в полный голос и выдирал себе волосы. Ему нечего было стесняться. Уилл перевёл от него взгляд на Дэвида — тот смотрел на Джорджа и Мэтта. У него опустились руки, а лицо было такое смертельно усталое, будто ему не двадцать два года, а пятьдесят. Морщины углубились, щёки осунулись. Дэвид никогда не был красивым человеком, но Уиллу очень нравились его глаза — светлые и красивые, с длинными ресницами. Дэвид повернул голову, встретил взгляд, и в его глазах была такая тяжесть, что Уиллу стало больно дышать. Дэвид и Уилл обычно молчали наедине. Они давно знали, что всё плохо, и не хотели обсуждать это, но не собирались также и делать вид, будто всё хорошо. Поэтому — понимающе молчали. Понимающе смотрели друг на друга, потому что кто ещё посмотрит на них хотя бы понимающе. Делили это грёбаное понимание, как общий крест, без которого ещё тяжелей. Теперь Уилл смотрел в его глаза и не мог этого больше выдержать. Он вышел из комнаты, вернулся к Рианне и сел с ней рядом на кровати посреди беспорядка, сгорбившись. Сестра, ничего не сказав, протянула ему бутылку водки. Уилл взглянул на её лицо — всё опухшее, от слёз и выпивки — взял бутылку и сделал много, много глотков. Он называл себя смирившимся человеком, называл кем-то, кто давно не надеется, но на самом деле именно смерть Чарли стала смертью его надежды. Потому что если ты не можешь жить своей мечтой, то начинаешь жить чужой. Как чертовски глупо. Идея того, чтобы уехать, была для Чарли спасением… Ему было плохо здесь — им всем было плохо здесь, но ему особенно — и хотелось просто думать о чем-то ещё. Он поделился этим с Уиллом однажды ночью, когда они сидели на чердаке церкви над станцией, курили и говорили вместо того, чтобы спать. «Я не хочу, чтобы моя жизнь так и закончилась, — прошептал Чарли тогда, его голос чуть срывался. — Я хочу пережить первую идиотскую любовь, лёгкость юности, Уилл, всё это, но у меня такое чувство, что мне слишком много лет, хотя мне восемнадцать. И это не чувство того, что уже поздно. Просто у меня не хватает сил. Вот, что пугает меня больше всего». Уилл не мечтал уехать сам, по крайней мере, не всерьёз, но он мечтал, чтобы это мог сделать хотя бы Чарли. Если бы он смог. Если бы мечта давала ему чуть больше сил. Уилл бы хоть на секунду почувствовал, что жизнь и правда не так плоха. Тогда бы ему, может быть, хватило тёмно-бирюзового цвета и голоса вороньего отца, чтобы почувствовать эту грёбаную лёгкость юности. Но Чарли умер, и смерть его ознаменовала то, что, в конце дня, выхода нет. В комнату зашёл Джек, и сел напротив кровати на пол. Уилл протянул ему руку и поднял на кровать. Джек уткнулся в грудь Уиллу лбом и горько заплакал, а Уилл смотрел в потолок, положив брату руку на спину, и его душу сдавливала тупая парализующая боль. Что он должен сделать теперь? Объявить всем трезвую жизнь, может быть? Он, не способный ответить даже за то, будет ли в силах встать с кровати на следующее утро? Если бы тогда, в церкви, Уилл сказал Чарли что-то типа «Ты обязательно справишься, не сдавайся». Если бы не молчал, малодушно считая, что не имеет права такого говорить. Если бы отобрал его джин в тот вечер, хоть бы и с трамалом, если бы выпил всё это сам, то не пришлось бы оставаться с этим всем, но теперь ничего нельзя было сделать, и хотя Уиллу было всего двадцать лет, это уже было слишком много. Если бы он только знал, куда деться от себя.

***

      Сут ответил смс-кой — написал «ок». Джонатан стоял в его подъезде, разглядывая старенький кофейный автомат, и не знал теперь, стоит ли переформулировать своё предложение, или уточнить, что он уже на месте, или вообще развернуться и убежать пока не поздно, ведь его эксперимент с бакенбардами на данный момент выглядит по-уродски. Но за время размышлений Уилбур появился на лестничной клетке, и отступление выбыло из круга опций. Джонатан открыл рот, чтобы поприветствовать его, но ничего не произнёс. Уилбур выглядел так, будто его там нет. Внутри — его больше нет. У него и раньше не было слишком яркой искры в глазах, но теперь Джонатан не знал, что и сказать. Шлёпая по бетону ступеней босыми ногами, Уилбур спустился. В одной руке у него была прозрачная стеклянная бутылка, полная на треть, во второй — зажигалка. Уилбур сел на ступени и замер на пару секунд, уставившись в пустоту. Джонатан осторожно шагнул к нему, нервничая. Он вдруг почувствовал себя абсолютным идиотом с этим футляром, гитарой, нахуя Уилбуру гитара, если он только что чего-то бахнул?       — Ты под чем-то? Уилбур качнул головой в сторону.       — Пьян. Очень, очень хриплый голос, словно у него воспаление лёгких. Неуверенный, как стоит реагировать, Джонатан сел рядом с ним. Он не видел раньше людей, которые в пьяном виде вели себя вот так, но можно ли Уилбура приравнивать к большинству людей?       — Кхм… держи… В общем, мне жаль, что я испортил твою. Симеон… Или как её…       — Симоун, — Уилбур положил футляр к себе на колени. Открывая он не медлил слишком, но все его движения были какими-то странноватыми. Может, алкоголь виноват…       — О, — сказал Уилбур. (Его голос сорвался на этой гласной, но не от эмоций, просто физически). Джонатан плохо разбирался в гитарах. Его друг Тед разбирался. Остаётся надеяться, что совет был дельный.       — Сколько денег ты потратил на неё?       — Какая разница? Просто повезло, — Джонатан нарочито пялился в сторону. — Тебе подходит или нет? Уилбур достал гитару из футляра, провёл по струнам двумя бледными пальцами (они сейчас ещё сильнее походили на пальцы дорогой шарнирной куклы). Струны настроили в музыкальном магазине, так что Джонатан надеялся, что всё выглядит сейчас как полагается. Можно ли определить, нормально ли настроены струны по виду?       — Красота. Лучше моей прежней в пять раз. Что за дела, Шлатт, ты богатый? Джонатан улыбнулся, разводя руками в жесте «у всех свои пути», пока Уилбур брал гитару как надо и перебирал струны. У него всё ещё было никакое лицо, но мало ли что случилось. Не такой уж он и пугающий. Имеет же человек право не всегда изображать энергичное выражение.       — Какой ты странный, Уилбур, честное слово, — вдруг поделился Джонатан, сам не зная, зачем, и, повинуясь порыву, встал, чтобы шагнуть к кофейному автомату. Уилбур кинул на него не читаемый взгляд одними глазами, не поворачивая головы и не прекращая что-то наигрывать.       — Твоё поведение в плохую погоду — тоже что-то действительно... необычное, знаешь ли. Джонатан нажал на кнопку с каким-то «мокачино» за полтора фунта и бросил в приёмник пару монет. Посмотрел на Уилбура несколько мгновений, затем в окно подъезда. Было чертовски темно (он долго провозился в магазине) и все еще лило как из ведра. В этот раз грома не было.       — Часто подобное слышу, — сказал он. — Проблемы с эмоциями я имел и раньше, и если тебе это кажется необычным, то твоя реакция — не самое худшее, что мне об этом говорили. В паз высунулся бумажный стаканчик, и машина стала заполнять его напитком. В подъезд потянулся запах химического шоколадного ароматизатора.       — Раньше чего? — закономерно поинтересовался Уилбур ровным тоном. Он, насколько понял Джонатан, уже перестал реагировать на человеческие страдания, отрубил в себе эмпатию и от того вёл себя так… бестактно.       — У тебя, как и всегда, нет и намёка на соблюдение личных границ. Печально. Такие люди частенько теряют пальцы, когда кладут их в рот кому-нибудь не тому.       — Оу, — Уилбур протренькал задорный аккорд с каменным лицом, — если я не потерял, это что значит? Что ты вполне тот? Автомат, вроде бы, доплевался мокачино, но когда Джонатан протянул за стаканом руку, механизм неожиданно решил, что надо доработать последние капли, и многострадальный рукав, давеча с трудом отстиравшийся от крови, украсился двумя коричневыми пятнами.       — Блять… Э, если не откусывают, — он отвечал, одновременно оценивая ущерб, — значит либо они нравятся, твои пальцы, либо обладатель рта слишком вежливый и сам от себя в шоке, что подобное позволяет.       — Сам выбери тогда, какой случай твой, — Уилбур поменял мелодию. Он немного путался в струнах, но совсем чуть-чуть. Голос его из хриплого стал ближе к сиплоте. Джонатан вынул стакан и сделал глоток. Напиток был приторный и явно из сухих сливок. Что ж, бывает.       — Тебе все ещё интересен ответ на вопрос? — вздохнул он. Уилбур прервал игру.       — Мне-то интересен. Но я, пожалуй, напомню, что я сейчас не подбиваю тебя на измену своим принципам с наркоманом, ты сам на неё идёшь. Демагогию про пальцы оставь дебилам. Ох. Джонатан поднял глаза и посмотрел на него, и в тишине было слышно, как дождь снаружи бьёт по асфальту. Уилбур был полумёртвый — живой снаружи и внутри мёртвый. И честный. Так выглядит человек, которому, в сущности, явно не до Джонатана Шлатта. С таким очень легко говорить.       — Ты помнишь теракт на Бостонском марафоне в тринадцатом году? Пятнадцатое апреля. Придерживая гитару одной рукой, Уилбур достал из кармана своих смятых штанов телефон и проверил экран. Джонатан повернул голову к окну. Пятнадцатое апреля было сегодня. Он как последний идиот пришёл к Уилбуру с гитарой сегодня. И только дебил поверит, что другой даты не нашлось.       — Что ж, это имеет смысл, — вздохнул Уилбур, и в его тоне что-то изменилось — тонкая нота к тому, что немного эмпатии у него всё же было.       — Взрыва было два, — Джонатан показал в воздухе двойку большим и указательным пальцами. — Первый был внезапный «БУМ!», очень громкий шум, и землю сильно тряхнуло, поднялась жгучая пыль. Я не совсем понял, что произошло, я даже не пострадал, только сигнальная лампочка, когда разбилась, поцарапала мне лицо. Я подумал, это землетрясение или что-то в этом роде… Но потом люди начали кричать, было много крови вокруг. А дальше разорвался второй заряд, осколок стенда отлетел мне в лёгкое и я отключился. Не сознанием, но умом. Просто лежал там, что-то происходило, из меня самого вытекала кровь, а я лежал. Как руку порезало сам не заметил, кажется какой-то гвоздь попал. Но этот звук — он отдавался в голове, уж не знаю, от чего именно он, но не отпускает до сих пор. Четырнадцать лет мне было. Он сделал еще один глоток. Об этом пришлось говорить со многими терапевтами, полицией, другими органами власти. Все эти люди, которые хотят помочь, хотят знать, что произошло, но они просто не понимают. За время рассказа слушатель не издал не звука, не сдвинулся ни на миллиметр, и теперь, когда Джонатан взял паузу, Уилбур вдруг моргнул и поменял положение, в котором сидел, словно только очнулся от бытия статуей.       — Знаешь, — сказал он, — я обычно, когда мне такое говорят, молчу. Это вредит людям, им нужна поддержка. Но как я могу сказать им, что понимаю их, если не был там? Как могу сказать, что всё теперь будет хорошо, если понятия не имею, будет ли?.. Как я могу просить их жить и держаться, если сам это не умею... Я так хотел бы тебе помочь, Шлатт, но я не могу отвечать за всё это, прости. Джонатан кивнул. Он сам не знал, какой реакции хотел от Уилбура.       — Никто не ждёт от тебя, что ты будешь за всё отвечать, Уилбур, — Джонатан сел к нему на ступень обратно, поставил остывший мокачино рядом. — Утешения говорят не для того, чтобы в действительности что-то пообещать. Просто для того, чтобы человек поверил и успокоился.       — Ты бы поверил мне, если бы я такое сказал? — Уилбур смотрел ему в глаза. Задумавшись на секунду, Джонатан покачал головой.       — Вряд ли.       — Тогда какой в этом вообще смысл. Джонатан пожал плечами. Ему нравилась искренность Уилбура. Это не помогало его ПТСР, но помогало его социальности, поэтому он сказал:       — Ты уже хорошо справляешься, знаешь? Уилбур посмотрел на него удивлённо. Джонатан слабо улыбнулся, не став пояснять.       — Можно я расскажу тебе про второй теракт? — попросил он вместо этого. Едва заметно Уилбур нахмурился.       — Ты попал в два теракта?.. Джонатан кивнул, подняв одну ногу на ступень выше, и устроил на колене свою беспокойную голову. Он чувствовал большую неприязнь к этому по-ужасному странному факту своей биографии. Одна трагическая случайность человеку позволена — это бывает. Но две? Мировое сочувствие нормировано, на ошибки в системе, проходящие по лишнему разу, его не хватит.       — Рассказывай, — разрешил Уилбур. Джонатан закрыл глаза. В его личной сравнительной таблице, с точки зрения травматичности физической Брюссель уступил Бостону, но ударил гораздо, гораздо сильнее в смысле психическом.       — Летел к папе на рождественские каникулы в Бельгию. В аэропорт установили три бомбы, сработали две.       — Ты был рядом? — негромко спросил Уилбур, Джонатан ответил отрицательным движением головы.       — Вообще в другом месте. Но когда я услышал звук… Боже, я в жизни так не боялся, Уилбур, я… С Бостонского марафона прошло три года, я к тому моменту практически оправился от всего, мне было семнадцать, я собирался поступать на ветеринара от огромной любви к своим котам и… Джонатан прервался, потому что Уилбур протянул ему самокрутку.       — Это…?       — Урод.       — Почему урод?       — Потому что это всратая сигарета. Ещё вопросы? «Что же там?», «Не наркотики ли?» — Уилбур будто знал, что их зададут, и не был в восторге, но тем не менее готов был ответить. Устыдившись себя (и это за разумность-то) Джонатан решил не выёбываться и просто взять бедного урода. Уилбур щёлкнул зажигалкой и сначала подпалил кончик сигареты Джонатану, потом себе. Они затянулись синхронно. Джонатан не был неопытным курильщиком, и это был первый раз, когда он порадовался, что пробовал сигареты раньше — не хотелось бы выглядеть идиотом в этом тоже. Уилбур выдохнул и сделал подталкивающий жест рукой.       — Я слушаю дальше.       — Эм, — Джонатан попытался припомнить, на чём остановился, — в общем, жизнь пошла на лад, я только что получил права, мать успокоила свою гиперопеку и отпустила к папе хоть один грёбаный раз в жизни. И тут это. Звук — один, второй, паника, я был дезориентирован, но соображал в отличие от первого раза, и это сделало всё только хуже. Аэропорт очень испортил мой прогресс. Теперь годы идут, а я не могу избавиться от этого… Переезд не сильно помог, и теперь я... просто существую между попытками сделать ситуацию немного проще. Он затянулся снова, а Сут, куря сигарету без рук, снова начал тихонько перебирать аккорды. Он выглядел теперь чуть более в себе, чем когда вышел, и это не могло не радовать.       — Вот, что такое настоящие травмирующие воспоминания, — невнятно произнёс он в пустоту. Джонатан перестал на него смотреть.       — Там столько людей погибло… — говорить было тяжело, но он забивал мысли об этом как только мог всё время после переезда, и сегодняшняя неожиданная искренность теперь вызывала желание рассказать вообще всё. — Я до сих пор не могу поверить, что человек был жив, и вот его нет, он лежит в могиле уже три года, с марафона — все шесть лет, а я продолжаю жить. Каким-то образом я пережил два ебучих теракта — не знаю, можно ли назвать это удачей или черной меткой судьбы, честно… Мой мозг отключился на трибунах марафона, я ни о чем не думал, даже сейчас ничего не помню, но иногда вдруг вспоминаю какие-то трупы, обломки, из моего тела после взрыва вынули сорок унций стекла, разрезали легкие, и они зажили, всё давно прошло, а я ещё задыхаюсь только потому, что мой мозг не может забыть это чувство. Аэропорт разбудил всё это. Или сочинил новое. Я не знаю, я не доверяю своему разуму. И главная проблема не в том, что я боюсь. Она в том, что я не могу из-за этого жить во всё остальное время. Неожиданно Уилбур наклонился и положил голову ему на плечо. Джонатан вздрогнул, с перепугу запив затяжку большим глотком мокачино. Кашель пришлось сдержать — как глупо кашлять, когда на тебя положили голову.       — Ты что-нибудь мне споёшь? — прошептал он, хотя Уилбур, вероятно, и говорил сейчас с трудом. Тело его было неподвижное и маленькое.       — Не могу я петь. Чарли умер. Джонатан уставился на него вниз широко раскрытыми глазами, не понимая, о чём речь.       — Кто такой Чарли?       — Брат мой. Позавчера в четыре утра он убил себя. Фил сказал, что он ушёл без боли, но я спросил Техно, и тот ответил мне честно... Он никогда не лжёт. Джонатан взял гитару за гриф, положил её на валявшийся неподалёку футляр, а потом схватил Уилбура за плечи и повернул к себе. Уилбур смотрел пусто. Опять. Его глаза были такие пустые. Джонатан ослабил хватку вдруг, поняв, что это не шутка, не наркоманский сленг и не оговорка.       — Уилл... Мне очень жаль. Тут Джонатан увидел, как меняется лицо у Уилбура, как он ломается и ломается, дальше и дальше, и не мог ничего придумать, кроме как его обнять. Через минуту Уилбур разрыдался. . . .