Синее небо выжило

. . .       Это было большое пешее путешествие. В смысле, сначала на автобусе целых пять часов, а теперь пешее. Они дошли до окраины города, потом ехали, потом снова шли. Группа была маленькой в сравнении с туристическими караванами и большой по личной оценке Джонатана. Меньше всех уставали Дрим и Сапнап, потому что были привычными к такому, сильнее всех — Кью и Карл, потому что первый был маленького роста, и должен был делать куда больше шагов, а второй имел слабую сосудистую систему. Джонатан находил изрядно забавным тот факт, что именно эти двое оказались вместе в своём отставании — они друг друга не переносили. И по какому поводу? Из-за Сапнапа, конечно же. Тот попеременно помогал то одному, то другому, взял у них равно вещей и мужественно нёс их где-то впереди под безжалостные подъёбки Дрима, который нёс только свои и, очевидно, тоже хорошенько веселился, наблюдая всё это положение. Джонатан и Уилбур оба были из тех, кто не пожалуется, даже если очень сильно устанет, но они и не уставали сильно. Либо просто об этом не думали — они шли. Практически не говорили, шли и шли. На одном из привалов, который сделали ради Кью и Карла, Уилбур сказал «Я ненавижу Лондон», а на другом «Удивительно спустя долгое время осознавать, что я всё ещё жив». Они вдвоём стояли у небольшого обрыва, свернув с дороги, и смотрели на заворачивающийся зелёный хребет Скофел-Пайка, на котором окажутся спустя неизвестное время пути. Сапнап было пошёл на обрыв с ними, но Дрим его остановил — позвал подумать над маршрутом или ещё какой-то хренью, которая, конечно, уже была двадцать раз обдумана. Джонатан тогда встретился с Дримом взглядом, но ничего в нём не прочитал. Воздух таял на коже, ничем не пахло, плечи затаённо ныли, избавленные от рюкзака, а ноги чуть-чуть гудели. Медленно падающее солнце давало на лица апельсиновый контур. Место было очень тихое, сизый лес раскинулся внизу, и Джонатану вдруг стало обидно за то, что Уилл не видит многого, ведь у него плохое зрение и нет очков.       — Я хочу дальше, — сказал Джонатан коротко.       — Отдыхай, — так же коротко отозвался Уилбур.       — Я отдыхаю в пути… Уилбур понимающе кивнул в ответ. Зашарил в кармане, потом во втором, ничего не нашёл, что-то понял и со вздохом кивнул снова — теперь сам себе. Джонатан подумал о том, что он, наверное, хочет курить, но одним из условий Дрима был подъём «на чистом». Их дуо было, кстати сказать, вещью крайней степени странности — программист-паркурщик и музыкальный Хайзенберг. Кажется, у этой дружбы были какие-то свои условия, но они не разглашались.       — Знаешь, Шлатт, мне кажется, мир не существует, когда ты его не видишь…       — Тебе бы понравились видеоигры.       — Мы здесь, так? — спросил Уилбур. Джонатан благосклонно согласился:       — В точку, солнышко. Если ты не ослушался Дрима и имеешь в виду то же самое «здесь», что и я.       — Мы видим до горизонта, — продолжил Сут, раз уж его бессмысленную на данный момент речь подтвердили, — и вся хуйня осталась там, в полднях пути… Кажется, что её никогда и не было. И мы вернёмся рано или поздно, но сейчас смысла нет об этом думать. Джонатан вдохнул и выдохнул, чувствуя странную смесь абсолютного спокойствия и нервности, неизбежно возникающую всегда, когда атмосфера достаточно сильно толкает тебя на признания и недостаточно при этом заставляет забыть о реальности.       — У меня… есть стихотворение об этом. Конечно же, Уилбур резко вскинул голову.       — Ты пишешь стихи?.. Вопросительное выражение его почти заставило Джонатана сказать, что он пошутил.       — Всякое бывает… В небольшой паузе, очевидно, предназначавшейся для того, чтобы Джонатан начал что-нибудь декламировать, Уилбур ничего не дождался, но он не собирался оставлять эту тему так просто, раз уж Джонатан сам заговорил об этом. У их общения ведь тоже были условия — глубоко потрясённый апрельским нарушением границ, Джонатан установил рамки (например, не задавать вопросов о ментальном здоровье), и Уилбур худо-бедно придерживался их. Однако, если сам Джонатан инициировал разговор на какую-нибудь тему, Уилбур считал себя вправе задавать на неё всё, что ему хочется. И сейчас он спросил:       — И хорошие ли? Это, ясное дело, относилось к стихам. Джонатан нахмурился и пожал плечами.       — Мне откуда знать. Я учусь на экономиста.       — Бля. Почитай мне это стихотворение, Шлатт, ну. Джонатан не знал, как отреагировать получше, поэтому он закатил глаза. Будто есть что-то странное в том, чтобы попросить услышать стихотворение, о котором тебе только что поведали в ясном уме и не под пытками.       — Я плохо читаю. Сам почитай. И он достал из кармана блокнот, чтобы протянуть Уилбуру, раскрыл на месте с закладкой. Стихотворение было новым, законченным буквально за час до того, как Уилбур и Сапнап неожиданно забрали их с Кью из общаги ради этого путешествия. Что, если там косяки? Ритм нарушен? Что, если Уилбур в своей голове прочитает не так, как надо?.. Взволнованный, но скрывающий это профессионально, Джонатан следил за лицом погружённого в чтение Сута с таким вниманием, что оно, должно быть, ощущалось через чистый воздух. Он редко кому показывал свою писанину, в основном — только отцу. Уилбур смотрел в блокнот долго, кажется, он уже дочитал один раз и теперь читал второй, и Джонатан боролся с желанием его поторопить. А потом, тогда, когда Джонатан зазевался, вдруг поднял голову. Дотронулся до своего плеча в поисках чего-то, понял, что этого (рюкзака?) с ним нет также, как и сигарет, обернулся в сторону места привала, потом обратно.       — Я мог бы подумать над музыкой, — сообщил он. Он искал гитару. Кстати сказать, на нём была рубашка Джонатана — клетчатая, с коротким рукавом, которая, сюрприз, вот где оказалась. Джонатан сглотнул.       — Ты обязан это прочитать всем, когда встанем на ночлег, — убеждённо добавил Уилбур, и Джонатан ещё раз сглотнул.       — Я уже говорил тебе, что плохо читаю. Не буду я ничего читать.       — Тогда я прочитаю. Если к тому моменту не придумаю мелодию. Смущённый его энтузиазмом, Джонатан неловко отвернул взгляд обратно на лес. В этот момент голос Дрима откуда-то со стороны дороги позвал их в путь.

***

      Группа забралась в старый вагончик, который непонятно как очутился на высоте; вагончик был сильно наклонён из-за горы, пространство внутри казалось искажённым, и какое-то время все баловались, повторяя трюки Майкла Джексона. Потом начались выяснения, кто пойдёт за хворостом — Кью с Карлом ныли, чтобы от них отвязались хотя бы на пять минут, а Уилбур ускакал куда-то с гитарой, так что Дрим отправил Джонатана и Сапнапа, мотивируя это тем, что нельзя ни оставлять доходяг одних, ни отправлять новичка в соло по темноте. Вопрос, почему он сам в таком случае не пошёл с ним, Джонатан оставил при себе (хотя ему очень бы хотелось увидеть, что случится, останься Сапнап наедине с обоими своими любовными интересами). Шли с фонариками, Сапнап толкал какую-то речь про правильный выбор пищи для костра, а Джонатан блуждал мыслями.       — …Можжевельник главное не перепутать. Кустарник сильно смолит, а горит паршиво. Древовидный — наоборот вариант-ульта, дым от него офигенски пахнет…       — Слушай, Сапнап, могу я задать тебе вопрос?       — Конечно, спрашивай, — улыбнулся Сапнап несмотря на то, что Джонатан случайно засветил ему фонариком глаз только что. От его доброжелательности даже стало совестно за свой вопрос.       — Ты чего Кью душу мытаришь? — вздохнул Джонатан, и Сапнап сначала не понял, а потом отвернулся, на ходу подбирая подходящую палку немного раздражённым движением.       — А ты причём.       — Я его друг…       — Он тебе нравится или что? Как всем в этом универе, блин.       — Господи, сохрани. Зыркнув назад, Сапнап, должно быть, прочитал по его лицу искренность и смягчился.       — …Без понятия, что ты называешь «мытареньем души», Шлатт, но наши отношения… Всё куда сложнее, чем тебе кажется. Ты не поймёшь.       — Чего тут сложного, — без эмоций уточнил Джонатан, подсвечивая ему место с несколькими толстыми ветками на земле, — либо встречаешься со своим Карлом и отшиваешь Кью, либо бросаешь Карла и встречаешься с Кью. Сапнап недовольно шикнул.       — Я же сказал, что ты не поймёшь. Джонатан грустно вздохнул.       — Чего я не понимаю, так это того, зачем ты так с ним… Ему больно от всего этого. Ты то притягиваешь, то с Карлом, то признаёшься, то скрываешь ваши отношения. А он потом с горя трахается с Уилбуром…       — А, вот оно что, — Сапнап остановился, поудобнее перехватив дрова, и посмотрел совсем уж недовольно, но не зло при этом, — а я всё думаю, чего это тебя волнует. Ну скажи Уилбуру, чтобы не трахался с ним, может быть?       — С чего ради мне говорить Уилбуру, с кем ему трахаться, — смутившись, Джонатан чуть ли не отступил назад физически.       — Если ты его ревнуешь, значит, считаешь своим. Поверь, я прекрасно это понимаю, находясь меж двух бесконечно ревнующих людей.       — Я совершенно не считаю его своим.       — Ну да, конечно, — кивнул Сапнап, после чего развернулся и пошёл обратно. Джонатан быстро подобрал ещё пару веток и нагнал его. Некоторый отрезок пути они не разговаривали, Джонатан размышлял обо всём этом, и спокойно радовался, что чего-то подобного ему не сказали в городе, где всё ощущается в двадцать тысяч раз тяжелее. Сейчас ему, в сущности, не было разницы, ревновал он Уилбура или только о Кью беспокоился. Это всё было штукой необязательной, тонкой линией в пустоте на фоне девственной чистоты разума.       — Я его люблю, — печально произнёс Сапнап, чуть замедлившись — впереди показался вагончик. — Но я люблю Карла тоже, и не могу бросить его… Я знаю, это, наверное, кажется тебе какой-то блажью или извращением, но представь, что у тебя есть мама и папа, и тебе надо выбрать, с кем остаться. Я не хочу причинять им боль, но не могу выбирать… Я их так обоих люблю… Если бы ты знал, Шлатт, как мне сложно от всего этого… Сказав так, он возобновил свою скорость и вышел к вагончику первым. Джонатан смотрел на то, как Дрим принимал его часть дров и, кажется, спрашивал, чего они шлялись так долго; как из окна вагончика выглянул Карл и помахал своему парню, улыбаясь, и с какой едва различимой болью Сапнап улыбнулся ему в ответ. Кью сидел у костра, для которого Дрим, по-видимому, уже самостоятельно собрал немного дров, и в одиночестве обнимал колени — при виде этого Джонатан вдруг соединил кусочки паззла. Ему было хорошо известно, какого выбирать между мамой и папой, а это, между прочим, тот выбор, который в нормальных условиях тебя не должны заставлять делать. И всё же пришлось. Сапнап мог сколько угодно жаловаться на сложность своего положения, но он оставался с Карлом. Кью, вечное пятое колесо, ещё и выглядел при всём этом злодеем-разлучником для всех. Его беспорядочный в половом плане образ жизни не помогал ситуации. Этакая потерявшая берега шлюха, да… А сердце Кью, нежное и чувствительное, потихоньку переставало склеиваться. Он часто плакал по ночам, принимал антидепрессанты и тянулся к любой капле тепла. Сапнап, должно быть, видел его именно таким, может и правда любил — и давал любовь. Иногда. Когда Карла не было рядом. Джонатан решил, что он больше никогда в жизни не будет давать ни единого комментария по поводу очередной однодневной связи своего друга.       — Чай будешь? — сказал он, внезапно садясь рядом с Кью на бревно и доставая доверенный ему котелок из рюкзака. Воды они набрали в роднике ниже по дороге. Кью кивнул, его грустные карие глаза отражали свет костра. Наполнив котелок водой, Джонатан задумчиво поставил его в костёр. Котелок перевернулся, вода потушила часть огня и промочила ветки, Кью улыбнулся. Дрим, завидев кощунство, немедленно оказался у костра и пообещал надеть этот котелок Джонатану на голову прямо из костра, если тот ещё раз дотронется до общественной посуды. Джонатан смиренно кивнул и попросил его сделать чай. Дрим хотел сказать ещё что-нибудь злобное, но посмотрел на Кью и передумал. Через двадцать минут они получили чай. Карл и Сапнап выползли на идею чабреца (Уилбур собрал этот чабрец по пути и отдал Джонатану на хранение) и запах сосисок на деревянных прутиках. Их тоже готовил Дрим, потому что остальные, по его выражению, «обрекли бы всех либо на голодную смерть, либо на отравление». У Джонатана не было и мысли оспаривать его великое кулинарное искусство в жарке сосисок, зато Сапнап поспорил и припомнил Дриму какую-то филиппинскую пиццу. Дрим не согласился, ведь какая его вина, что в четыре утра нигде не достать косули и пришлось обойтись подозрительной курицей. По словам Сапнапа, однако, выходило, что проблема заключалась вовсе не в отсутствии косули, но в чём именно Шлатт не дослушал, потому что его внезапно охватило беспокойство по поводу пропажи Уилбура.       — Где там шатается Сут? — спросил Кью, перебив Сапнапа в тот самый момент, как Джонатан подумал об этом. На лице Дрима не промелькнуло ни единой эмоции, когда он посмотрел в сторону, куда Уилбур уходил.       — Не вернётся через два часа, — сказал он, — значит, потерялся. Перспектива чудесная. Джонатан посмотрел в свою чашку и понял, что спокойно пить чай следующие два часа ему не придётся.       — И чего будет, если он потерялся?       — Найдётся, — сказав это, Дрим пожал плечами, — я был с ним в путешествиях четыре раза, и каждый раз он терялся. Каждый раз я напрасно его искал, каждый же раз он потом находил меня сам и ещё недоумевал, чего это я его ищу.       — Могу подтвердить, пожалуй, — задумчиво добавил Сапнап. — Я никогда не забуду, как вместе с ним и аутичным парнем по имени Ранбу какого-то хрена попал в рандомную экскурсию по Европе — в один момент мы потеряли Уилбура в Кёльне и встретили уже в Вене. Всю дорогу я был наедине с этим Ранбу, который пугает меня пиздец. Потом обругал Уилбура, а он на меня смотрит — «Да в смысле, я гулял». Дрим вскинул бровь:       — Нихера себе, это когда было? Почему я об этом никогда не слышал?       — Та, как-то из головы вылетело, — тут Сапнап махнул рукой, — летом перед первым курсом я так вляпался. Просто увидел объявление про поиск попутчиков для путешествия, называется. Повисла странная пауза. Именно теперь, в идеальный момент, Уилбур бесшумно появился из-за деревьев; гитара висела за его спиной, в одной руке был букет каких-то пахучих трав, в другой — венок из не менее непонятных бледно-розовых цветов. Дрим молча отсалютовал ему и показал на костёр рукой, Уилбур ответил на это зеркальным жестом, и пара коротких стеблей из букета осыпалась ему в волосы.       — Где был? — со странной меланхоличностью поинтересовался Кью, Уилбур сделал неопределённое движение, показывая в сторону, откуда только что пришёл, снял гитару и положил её к себе на колени. Карл налил новоприбывшему чай — Уилбур за это надел ему венок на голову; осчастливленный Карл выудил оттуда цветочек и вложил покорному Сапнапу в волосы. От очередного переглядывания с Дримом за сегодня Джонатан почему-то почувствовал особую связь с ним. Отхлебнув чай (а также распробовав чабрец и странно посмотрев после этого на Джонатана), Уилбур поставил алюминиевую кружку на землю и принялся перевязывать свой букет отрезком бечёвки из своего рюкзака.       — Я нашёл ещё один родник и яблочную рощу, — сообщил он буднично.       — Чего же яблок не принёс? — так же буднично ответил Дрим. Уилбур бросил на него короткий скептический взгляд:       — Какие тебе яблоки в мае? С зелёный горох? Дрим приподнял крышку котелка, в котором ещё был чай, видимо, задумавшись над перспективой горохового супа. Уилбур закончил с букетиком и протянул его Джонатану.       — Если ты и из этого заваришь общественный чай, я больше не буду дарить тебе цветы, — спокойно сказал он. Сначала приняв то, что ему дали, а потом уже поняв, Джонатан оглядел сначала свой подарок, потом лица остальных — Карл украдкой показывал ему палец вверх, Сапнап изо всех сил занимался своими делами, Дрим и правда занимался своими делами (но неясный взгляд Джонатану всё же бросил), и только у Кью было лицо разряда «Я уже устал напоминать тебе, кто он такой, так что всё дальнейшее на твоей совести». Кью боялся наклонностей Уилбура тем сильнее, чем дальше шло время, хотя обстоятельства, вроде бы, никак не менялись. Итак, Джонатан привязал букет к своему рюкзаку. Он предполагал, отчего Кью так себя вёл на эту тему. Мама Джонатана ещё давно нашла его страницу в инстаграме, рассказала всю историю их жизни, текущую ситуацию непонятно в каком свете выставила, и, должно быть, попросила Кью приглядывать за её бедным травмированным дитя, оберегать от громкого шума и психоактивных веществ. И это всё конечно мило, но какого чёрта Кью должен пытаться контролировать жизнь своего одногруппника? Он и со своей справляется не очень…       — Дорогие спутники, если Шлатт не собирается прочитать своё стихотворение, я его спою в виде песни, — объявил Уилбур. Джонатан, на которого все посмотрели, опустил голову и спрятал взгляд в чай.       — Не собираюсь. Так что делай, что хочешь. Кивнув с каким-то неуловимо-официальным видом, Уилбур взял гитару для игры. Джонатан затаил дыхание. Он понятия не имел, что Уилбур мог сделать из его стихов, он даже не помнил, как выглядит его неназванный опус, и только в общих чертах знал ощущение от сочинения. Он чувствовал свою душу тяжёлой. Хуже, чем тело, тяжелее. В голове смешались все проблемы подряд, и реальность просто казалась ему одним большим куском застывающей мазутной смолы, он чувствовал себя рыбой, которую затягивает в лёд. Уилбур так и не высказался по поводу литературной ценности прочитанного, но вряд ли он ненавидел это, раз так захотел сделать песню… Когда раздался первый аккорд, Джонатан вскинул голову и уставился на него. Шарнирные руки дали второй аккорд, мелодия пошла дальше в одиночестве перебором струн, а потом Уилбур запел. Джонатан совершенно не узнавал свой текст (хотя ни одного слова не было изменено), но в точности слышал чувства, в него заложенные. Глаза Уилбура были закрыты, а голова слегка наклонена — его отвлекала слежка за своей игрой.

Беда пришла с заката. От кривого края света, Парящего убив кита, Он небосклон разрезал —

Беспощадный меч из пепла… Игрушка, видимо, богов огня. На города под пение сирены Удушливое пало полотно; И, дополняя аварийность сцены, Туманом дух заволокло. Теперь живём. На небо не греша, Зачем пороченному миру Лить слёзы сотню лет спустя? Проснись, найди часы, анализируй - Который час? Ведь Солнца нет, И так теперь всегда; Теперь — дожди, тяжёлый воздух, сера, Усопшие киты, запрет на цвет Куча ракет. Такая эра. И не волнуют боле облака, Мы слишком долго уставали выживать. Переживать о них — не будет дурака. Мы все привыкли, проще промолчать. Пусть жжёт глаза свинцовая завеса. Пускай больше нечем дышать. Здесь ничего не исправить, Так что ложись в кровать. Думай о выжившем Солнце, Нежно спой себе песню. То, что не видно, исчезнет —

Крепко закрой глаза. Думай о чём-то вечном… Вот бы За пеленой синева.

Это всё было очень странно слышать. Уилбур закончил без аккомпанемента, и когда оборвалась последняя нота, он вдруг вернул гитару на колени и поставил на её корпус локти, чтобы поддержать голову. Причём всё ещё с закрытыми глазами, словно эта внезапная творческая деятельность потратила всю его энергию, и теперь он хочет поспать. Спустя секунду Сапнап впечатлённо похлопал, и Карл, конечно, присоединился к нему:       — Я не знал, что ты пишешь стихи, Шлатт! — сказал он, улыбаясь, Джонатан кивнул, поглядывая на Уилбура.       — М-м, ничего удивительного, ты обо мне на данный момент не знаешь примерно ничего, мы в первый раз разговариваем. Карл посмеялся с этого, хотя Джонатан не шутил, а озвучивал факты. Он взглянул на Кью — тот вскинул брови и сделал вопросительный жест руками.       — Я вот знаком с тобой далеко не первый день.       — Не шпионил бы на мою мать — может, и знал бы.       — Это большое свинство с твоей стороны…       — У тебя есть ещё такие? — неожиданно вмешался Уилбур. Глаз он по прежнему не открыл. Джонатан снова обратился к чаю, чтобы дать себе секунду.       — …Парочка. Большие я пишу редко. Но читать я их не буду сейчас, не надейся.       — Напиши ещё пять и мы выпустим альбом. В костре что-то треснуло. Дрим присвистнул, Карл издал удивлённый звук. А Джонатан просто моргнул и сказал:       — Ладно. . . .