Тлеющие угли

Взгляд Уилбура был прикован к точке, которая когда-то была зияющей дырой. Единственный оставшийся след представлял собой светящийся узор. — Как это случилось? — Он выдохнул, протянув руки, как будто хотел зажать бывшую рану. Никакие остатки страха или гнева не могли преодолеть явное замешательство и озабоченность. Злодей усмехнулся и сделал шаг назад, предотвращая любую форму контакта руками, инстинктивно тянущимися прикрыть прошлый источник боли. — Обломки от взрыва, чертова труба достала меня. — Защищать было нечего, но мальчик схватился за живот, как будто его кишечник был в опасности. — Это не то, что я имел в виду. Ответ вызвал больше колебаний, чем что-либо еще, поскольку взгляд Феникса опустился на его костюм. Его пальцы прошлись по лоскутному одеянию, которое можно было бы назвать его кожей. — Сюрприз. — Он сплюнул, в нем не было ни сердца, ни победы. — Ты обнаружил мои великолепные способности. В обществе, основанном на героях, было обычным делом прославлять силы. От первого появления до каждого повышения способностей было чем поделиться и сообщение, которое часто вызывало волнение. Было трудно увидеть объект, который так типично возвышен в обрамлении, как будто его нужно втоптать в грязь. — Теперь ты понял? Соул ничего не мог поделать, кроме как в шоке смотреть, как мальчик начал закатывать рукава. Прежде чем его мозг смог осознать достаточно, чтобы вызвать беспокойство по поводу того, что пытался сделать злодей, он снова был ошеломлен открывшимся перед ним зрелищем. Руки Феникса сияли сквозь тьму, отбрасываемую пеплом, заполняющим небо. Не в смысле силы, ровного света, который, казалось, исходил от кости. Это было перекрещивание ярко-золотого танца, каждый дюйм которого был покрыт теми же шрамами, которые образовались от его смертельной раны, нанесенной осколками. Было трудно найти фрагмент кожи без опознавательных знаков, и не было никаких сомнений, что Уилбур был в отчаянии в своих поисках. Он только что наблюдал за формированием одного из этих шрамов, и не было никаких сомнений относительно того, как они появились. Он знал, почему кожа мальчика над сердцем не была заметна под излучаемым ею сиянием. Предполагалось, что Томми не сможет истекать кровью, он не должен был уметь причинять боль. Непобедимость была единственной причиной, по которой герои так рано допустили его в свои программы. Феникс годами лгал о своем возрасте, прячась за спинами начальства, чтобы обойти трудовое законодательство и прессу, но такой секрет долго не остается скрытым. Герои обнаружили правду, которая вызвала переполох. Уилбур был в ярости, к сожалению, выкрикивая мальчику в лицо обвинения в незрелости и манипулировании. Если бы он только знал, насколько прав был. Он согласился не сливать информацию только после отчаянных мольб Томми о том, что нет другого героя, который мог бы добиться такого успеха, какого добился он. Предполагалось, что Томми будет единственным в городе, кто сможет выполнять свою работу, не боясь смерти или боли. Он спас жизни множеству героев, первым вступив в бой, предотвратив невероятное количество травм и боли благодаря своей якобы непобедимой природе. Вместо этого он стоял здесь, и все его тело было изображено как еще один слой костюма. Ребенка разрезали на куски, оставив после себя только золотые трафареты. Головоломки разума встали на свои места, отталкивающие взаимодействия нашли свое место в повествовании наряду с привычкой Феникса исчезать на заданиях. Каждая маленькая черта, которая была списана со счетов, сияла так же ярко, как каждый из жестоких шрамов. Уилбур едва мог подобрать слова, не чувствуя ничего, кроме опустошенности от пережитого ужаса, свидетель. — Кто? — Это было все, что он смог выдохнуть, почувствовав, как влага собралась на краю его маски. Феникс усмехнулся. — Лучшим вопросом было бы спросить, кому не досталась часть меня. Уилбур, не колеблясь, снял ткань с лица, чтобы энергично вытереть быстро выступившие слезы. Личности в этот момент не имели значения, герои ушли. Здесь были только он и мальчик, которому он позволил умереть. — Нет, — отрицание заставило мальчика застыть, уголок его рта изогнулся в хмурой гримасе. — Кто знал Это было то, что было важно. Не имело значения, кто причинил ему боль, хотя Уилбур был уверен, что список был длинным. У тех, кто посмел поднять руку на ребенка, еще будет время заплатить. Что имело значение в данный момент, так это то, кто сознательно позволил этому случиться. Кто выставил мальчика в центр внимания, зная о боли, которую он почувствует, и о лечении, которое он получит? Кто толкал Томми на линию фронта, неоднократно бросая его головой вперед в опасность только потому, что они знали, что он вернется домой к ужину? — Никто... Никто не знал. — Он заикался, на его языке вертелись нотки сомнения. — Я солгал им. — Чушь собачья, — выплюнул Уилбур, ненависть вспыхнула так, что мальчик отшатнулся от ее появления. — Они бы никогда не поверили в этот суперсилу без демонстрации. — Он продолжил медовым тоном. Это было мило для человека, которому предназначалось, но наверняка было больно для тех, кто мог нанести ущерб цели. — Кто солгал ради тебя? Тишина воцарилась настолько, насколько это было возможно, из-за продолжающих завывать сирен на заднем плане. — Кто сказал им, что ты не чувствуешь боли? — Он умолял, отчаянно нуждаясь в любом ответе. — Это не имеет значения. — От этих слов у него перехватило дыхание. Уилбур немедленно начал вмешиваться и требовать от мальчика немного самоуважения, чтобы тот продолжал. Он указал на руины башни героев позади них с кривой и усталой улыбкой на лице. — Они уже мертвы. Соул не мог ни признать, ни полностью насладиться восторгом, который появился после этого признания. Он никогда бы не смог признать гордость, которую испытывал, прижимая Феникса к груди, сопротивляясь объятиям, но все же хороня его, как будто мог защитить ребенка от людей, давно погребенных под временем и обломками. — Тогда зачем все это? — Своевременный взрыв подчеркнул его точку зрения, они оба вздрогнули, когда Уилбур принял на себя основную тяжесть обломков, летящих с расстояния в несколько кварталов. Это была всего лишь россыпь камешков, но глаза мальчика расширились, как будто герой подставил предназначенный ему клинок — Почему город должен уйти с ними? — Фениксу наконец удалось отстраниться, несмотря на заметную нерешительность при уходе от контакта. Лицо мальчика исказилось. — Все они смотрели, как мне больно, все приветствовали мой успех, поскольку я рос только сквозь лоскутное одеяло боли и страданий. Я умер, и они тоже умрут. Они почувствуют часть того, что заставляли чувствовать меня годами. Монолог злодея немного утратил остроту, учитывая, что его произносил мальчик, которого просто баюкали на руках, и Уилбуру пришлось подавить легкий смешок над абсурдностью всего этого. Всего несколько минут назад его бы затрясло от этих самых слов, но теперь он не мог не испытывать жалости. — Томми. Мальчик попытался вызвать гнев. — Я же говорил тебе, Томми мертв. — Он указал назад на останки. — Они убили его. — Смерть, по-видимому, к тебе не пристает. — Юмор показался ему неправильным, но он не знал, как еще продолжить. — Нет! — Крик испугал его. — Нет — Слова вырвались с нотками рыдания, и мальчик снова запротестовал. — Томми мертв! Никто из них не выживет. — У злодея не осталось сил, чтобы взять себя в руки. — Город должен исчезнуть, не должно остаться никаких воспоминаний. — Каждое слово давалось с трудом, дыхание сбивалось. Уилбур сократил разрыв между ними, поскольку другой больше не делал попыток уклониться от него. Он потянулся к уголкам маски мальчика, полностью осознавая, что он найдет под ней. Чья-то рука поймала его руку как раз в тот момент, когда его пальцы коснулись ткани. — Томми мертв. — Шепот предшествовал нерешительной попытке остановить героя, но Уилбур медленно снял маску, несмотря на невербальные возражения. — Томми, ты здесь. — Знакомое лицо было красным от слез и напряжения. — Я Феникс. — Он снова оттолкнул меня. Это был ожидаемый ответ, но от этого не стало менее больно. — Томми был их инструментом, Томми был тем, кого они создали. Я злодей! Я сам по себе! — Последние два казались менее уверенными, и каждая доля сомнения была еще одним фрагментом, используемым как неподобающее оружие против сердца героя. — Ты не злодей. Феникс усмехнулся, окинув преувеличенным взглядом хаос, заполнивший город. — Ну, в данный момент ты, возможно, немного злодей. — Уилбур быстро исправился, усмехнувшись, что было неуместной реакцией перед лицом окружающей смерти. — Но ты также далек от бессердечия. — Кто я? — Рыдания стали отчаянными. — Кто такой Томми без них? — Томми... — Мальчик прикрыл лицо ладонью и попытался скрыть, как он подался навстречу прикосновению. — Ты - это ты. Ты - чистый свет после долгого дня тьмы. Ты веселый, самоотверженный, галантный и... — Его голос дрогнул. — Ты мой брат. Так оно и было. Невысказанное слово. Основная тема, которую никогда не осмеливались произносить вне шутки. Не имело значения, что они проводили каждую свободную секунду рядом друг с другом. Не имело значения, сколько зарплатных чеков было потрачено на специальные подарки для другого. Не имело значения, что Томми вписался в их семью как приклеенный. Об этом всегда не говорилось, не из-за недостатка веры, а из-за отсутствия веры в необходимость. Уилбур всегда думал, что это известно. Он думал, что мальчик знал, что он был сыном Фила, был членом семьи, с той секунды, как он назвал мужчину "старым придурком". Вот почему герой не мог не удивляться, когда стал свидетелем разрыва Томми. Он и раньше был свидетелем мании, полномасштабной истерии, вызванной конфронтацией, но это было далеко не так. Это была тишина, которую можно увидеть только после смерти.