Почти всамделишное свидание

      Утро встретило каким-то слишком низким потолком, чужой, немного жесткой кроватью, ароматом сырости и лаванды от, видимо, плохо просушенного белья и раскалывающейся от боли головой.       В целом, ощущения весьма непривычные для Хенджина, который за всю жизнь никогда не напивался и практически не выбирался из дома.       Щурясь одним глазом на злобное, слишком яркое утро, парень пытался проморгаться и вспомнить хоть что-то о вчерашнем дне.       Память услужливо возвращалась, принося с собой желание побиться немного головой о стеночку.       Первым, что Хенджин осознал, был, конечно, факт, что он вовсе не дома, а в проклятом Дрездене — городе безумных панков, спаивающих глупых корейских туристов.       Дальше было хуже…       После эпичного выступления Феликса Хенджин, вопреки логике и инстинкту самосохранения, решил, что непременно нужно остаться до конца. А это означало много пить и много трясти своими конечностями под безумные панк-ритмы. Феликс танцевал рядом, сверкая умопомрачительной улыбкой и становясь все краше с каждым новым бокалом крика. Сколько их в итоге в себя влил Хенджин — было неизвестно, да он предпочитал и не оставаться в неведении на этот счет. Потом Марвин отвез их в квартиру Феликса. Это Хенджин помнил уже очень смутно. Саму квартиру тоже. Кажется, Феликс что-то говорил о том, что живет не один?..       После память превратилась совсем уж в решето. Хенджин только припоминал, как они лежали бок о бок с Феликсом и так неистово целовались, будто в последний, а вовсе не в первый раз.       Впрочем, этот поцелуй и правда был не первым. Первый состоялся еще там, на танцполе, в здании странного маргинального соццентра.       Хенджин мучительно пытался вспомнить еще хоть что-то, но память ускользала, не давая шанса разобраться в происходившем после. Вдруг было что-то помимо грубых развязных поцелуев? Не то чтобы Хенджин не допускал вероятности довольно тесного знакомства со своим крашем в этой поездке. Но все же хотелось бы, чтобы первая серьезная близость с человеком, по которому он сох полгода, состоялась в трезвом уме и твердой памяти. Однако в голове было пусто, и никакие подсказки туда не залетали. Зато прилетело срочное желание дойти до уборной и справить нужду.       Принять положение сидя оказалось не так просто, ведь голова буквально уперлась в потолок. Но Хенджин быстро разобрался, в чем же дело.       Оказалось, что его ложе висело высоко над пространством квартиры, обставленной в стиле лофт и изобилующей зелеными жильцами в кадках.       Хенджин свесил голову со своего насеста и обнаружил прямо под собой парочку компьютерных столов, заваленных техникой, и стеллаж с книгами и всякими безделушками. У стены, в углу притаилась узкая деревянная лесенка, по которой он с облегчением спустился. Оказавшись внизу, Хенджин нервно огляделся в поисках нужной двери.       Хоть какую дверь он обнаружил сразу за компьютерными столами. Голова кружилась, а организм требовал посетить уборную уже совершенно отчаянно, но за дверью обнаружилась лишь еще одна комната, в которой сидела на уютном диванчике маленькая коротко стриженная европейка.       На скрип двери она подняла глаза и что-то защебетала по-немецки с приветливой улыбкой на лице. В ее речах Хенджин уловил свое имя. Видимо, незнакомка знала о госте Феликса.       Он немного неуклюже поклонился и спросил на английском, нервно кусая губы:       — Доброе утро. А где здесь уборная?       Девушка улыбнулась чуть шире и проводила его, наконец, к вожделенному месту.       Из зоны ночевки они вышли в просторную гостиную, которую Джинни мельком успел разглядеть с высоты. В гостиной за плотной темно-зеленой портьерой оказался выход в прихожую, где и обнаружилась вожделенная дверь.       В ванной комнате, помимо искомого белого друга, Хенджин обнаружил так же стеклянную душевую кабину, раковину и зеркало во весь рост. После справления всех необходимых нужд и умывания на скорую руку Хенджин обернулся к тому самому зеркалу. В отражении он с ужасом смог рассмотреть всю плачевность своего состояния. Синяки под глазами были темнее обычного, макияж не укрывал следов акне на щеках, волосы были отчаянно растрепаны, губы потресканы и искусаны. Но больше всего пугало не это.       Под воротом пижамной рубашки на шее и ключицах распускались узоры багровых поцелуев. Учитывая тот факт, что все тело Хенджина завывало болью перетруженных мышц, закрадывались очень нехорошие подозрения о том, как завершилась его первая ночь в квартире Феликса.       В душу вползли отчаяние и безнадега. Выходить наружу резко расхотелось. Особенно после того, как раздался хлопок входной двери и знакомый низкий голос начал переговариваться по-немецки с маленькой европейкой в комнате.       Кто она вообще такая? Вдруг это девушка Феликса? При мысли о том, что Хенджин возможно занимался сексом этой ночью с отвязным панком, пока за соседней стенкой мирно спала его пара, стало откровенно дурно.       Паника, подружка что удивительно давно не заходила в гости, нежно обняла за плечи из-за спины, укладывая свою тяжелую голову на плечо и заставляя отчаянно сжиматься в комок на полу чужой уборной.       Хотелось просто исчезнуть нафиг. В целом для Хенджина не новое желание. Но по-новому сильное.       Однако, пострадать как следует не дал решительный стук в дверь.       — Конфетка, ты там живой? Вылезай, будем тебя реанимировать! — проговорил знакомый баритон.       Мысли Хенджина заметались в панике. Шею, помеченную чужими губами, прикрыть было нечем, да и видела уже маленькая немка всю эту красноречивую живопись. Какой же кошмар!       По всему выходило, что прятаться дальше просто не имело никакого смысла. Тяжело вздохнув, Хенджин решил принять реальность такой, какая есть, и вышел из уборной навстречу приключениям.       Но все оказалось не так страшно.       Феликс рано утром сходил за немецкими прецелями, которые умопомрачительно пахли, заставляя рот гостя наполняться обильной слюной.       Бина, та самая маленькая немка, заварила крепкий черный чай с привкусом малины. Оказалось, что она всего лишь соседка, а никакая не девушка Феликса, как успел уже себе насочинять Хенджин. Помимо них двоих в квартире жило еще четверо человек, которые в эти выходные решили выбраться в горы, предоставив место для ночлега гостю из Кореи, то есть Хенджину.       Феликс с улыбкой объяснил, как правильно есть немецкие странные булочки. Затем завел непринужденную беседу. Бина лишь улыбалась, кивала и поддакивала. Она не слишком хорошо владела английским, так что встревать не спешила. В общем, атмосфера оказалась довольно расслабляющей. Не отпускал только тот факт, что Хенджин не помнил окончания вчерашнего вечера.       Когда Бина с улыбкой пожелала им чудесного дня и удалилась в свою комнату, Джинни решился таки разлепить свои губы и вытолкнуть наружу тревожащий вопрос:       — Вчера. Что между нами было?       От собственной прямолинейности мгновенно стало дико стыдно. Хенджин сам не ожидал от себя такой смелости. Но, видимо, мозг еще не до конца проснулся и соображал туговато.       Феликс пару секунд смотрел в недоумении, затем его взгляд обрел оттенки понимания и красноречиво спустился на разноцветную шею гостя. Ну и в конце концов, чертов панк расплылся в довольной заговорщической улыбке.       — Паникуешь, Конфетка? Не думал, что такие яркие впечатления, как время, проведенное со мной, могут выветриться из чьей-то головы, — протянул он издевательски, ничуть не проясняя ситуацию, но, судя по ощущениям, заставляя Хенджина превратиться из конфетки в помидорку.       Вдоволь насладившись образом поруганной невинности в лице несчастного Хенджина, Феликс, наконец, соизволил сбросить груз с его души.       — Ничего не было, Конфетка. Я не трахаюсь с трупиками. Даже такими миленькими и соблазнительными. Хотя стоит признать, вчера ты был куда смелее, чем сегодня. Так резво лез ко мне в штаны, пока не начал откровенно засыпать.       От речей Феликса буквально стало совсем уж жарко. Сердце заколотилось, как бешеное. В голове завыли сирены отчаяния, а оттенок красного, видимо, собрался сродниться с кожей навсегда. Хенджин ощутил, как от жирного масла, намазанного толстым слоем на прецель, к горлу подкатывает тошнота. Или, может, не от масла, а от ужасного всепоглощающего чувства стыда.       — Расслабься, Конфетка, — сменил вдруг тон Феликс с издевательского на участливый, — ничего не было и не будет, если ты сам не захочешь. Я все понимаю. Сам был пьян, если не помнишь, и тоже был не прочь продолжить приятно вечер. У тебя нет причин переживать. Лучше ешь и собирайся. Ты ведь не стены моей квартиры приехал рассматривать?       Шипучее средство от похмелья, завтрак и душ реанимировали Хенджина настолько, что тот смог отбросить тревоги и почувствовать предвкушение от предстоящей прогулки со своим крашем по незнакомому городу.       Перед тем как выходить, Хенджин наконец извлек из специального чехла и вручил Феликсу его портрет. Когда тот рассматривал картину, в его глазах впервые с момента встречи промелькнуло какое-то странно трогательное выражение. Они подозрительно сентиментально заблестели, будто суровый панк вот-вот пустит слезу от умиления. Но вместо этого Феликс лишь откашлялся и удовлетворенно пробасил:       — Ты и правда настоящий художник, Конфетка. Думаю, поход в Галерею старых мастеров — отличная идея для такого вот творческого человека, как ты.       Хенджин о галерее был, конечно, наслышан. И сердечко в его груди запело от предвкушения и радости, что Феликс ведет его на почти всамделишное свидание.       Город встретил их полупустыми улицами и удивительным, совершенно не февральским теплом воздуха.       До галереи было решено идти пешком, хотя квартира Феликса находилась в более современном районе Дрездена, по ту сторону Эльбы. Этот берег был полон ярких граффити, хипстерских кафе, мусора и уютных скверов. Небо нависало свинцом туч, но Хенджин ощущал на себе ласковое тепло солнца даже сквозь серую завесу. А может это было тепло совсем другого солнца, идущего рядом. Без яркого агрессивного макияжа и сценического брутального образа Феликс казался более светлым и юным. На нем была облегающая черная кофточка на молнии и брюки свободного кроя. Куртку Феликс не надел, так как воздух был прогрет до невероятных плюс пятнадцати по Цельсию. В его образе прослеживалась некоторая, едва уловимая феминность, но это нисколько его не портило, наоборот кружило голову Хенджина своей сексуальностью.       Улочки сменялись одна другой. Темы текли рекой.       Феликс рассказывал о том, как решил сбежать из Австралии в поисках себя. Поначалу в Сеул, на родину родителей, но там ему не слишком понравились рамки социальных правил, сковывающие его мятежную душу. А потом друг из Дрездена предложил работу у себя в фирме. И Феликс решил, что Европа — это его вариант. Душный офис фирмы друга он покинул уже через месяц. Но Дрезден успел врасти в его душу безвозвратно. Тут он попал на свой первый панк-концерт, познакомился с ребятами, которые позже стали его товарищами по бэнду, и обрел себя.       Узнавать Феликса было волшебно, будто парить в облаках. Эти истории Хенджин был готов слушать вечно. Под тихий сладкий баритон спутника он даже не заметил, как они добрались до моста, и на другом берегу показались мрачные и величественные очертания старого города.       По мосту в исторический центр спешила едва ли не целая толпа, что было удивительно для такого маленького городка.       — Куда все бегут? — поинтересовался Хенджин у спутника.       Феликс улыбнулся и беспечно пожал плечами.       — Сегодня демка в центре. Бастуют против ультраправых. Но ты не забивай этим свою прелестную головку, Конфетка. Это безопасно, да и мы просто пройдем мимо.       И они действительно прошли мимо моря человеческих тел, наводнившего площадь и размахивающего флагами всех мастей.       Протестная акция в Дрездене оказалась больше похожа на какой-то музыкальный фестиваль. Толпа веселого народа. Какие-то ларечки с едой и напитками, раскиданные вокруг площади, и рок-группа, беснующаяся на сцене в центре всего этого безумия.       Хенджин таких протестов не понимал. Да он в целом не слишком-то интересовался политикой. А потому покорно прошел мимо вслед за целеустремленно шагающим вглубь города спутником.       Вскоре их глазам открылась другая площадь, Феликс назвал ее Театральной, с вытянутым красивым старинным зданием посередине. Его камень потемнел от возраста, а высокие окна длинных анфилад манили своими секретами. Внутренний двор величественной галереи, построенной в стиле неоренессанса, увы, оказался разворочен строительством. Это вызвало легкий укол досады в душе любопытного Джинни, ведь вряд ли он скоро смог бы снова посетить данное прекрасное место, но все же предвкушение от предстоящего изучения богатств, скрытых в старинных стенах, быстро перекрыло легкое разочарование.       По галерее парни блуждали бессистемно. Брать отдельного гида показалось слишком затратным и сомнительным удовольствием, а общие экскурсии были в основном на немецком.       Первыми в осмотре были залы с натюрмортами. Натюрморты, в самом прямом значении этого слова, поразили Джинни своей безжалостной детализированностью… Горы сваленных в эстетические композиции трупов животных мало вписывались в его представления о романтическом свидании. Зато Феликс рассматривал эти произведения искусства с неподдельным интересом.       — Ахуеть, — басил он, — не думал, что тут может быть такое! Ожидал всяких дамочек с собачками и библейских мотивов.       До библейских мотивов они позже все же дошли, как и до дамских портретов. Но перед этим зал с мертвыми животными успел смениться залом с удивительно детализированными натюрмортами в более современном понимании этого слова. Хотя легкий налет тлена и разложения был присущ и этим полотнам, ведь среди ярких роз или фиалок виднелись и увядшие цветы, а между стеблей и листьев, если приглядеться, можно было увидеть десятки, если не сотни маленьких насекомых всех видов и мастей. В какой-то момент Хенджин, который завороженно разглядывал очередного малюсенького, будто живого, шмеля, подошел к полотну настолько близко, что не слышная для посетителей сигнализация привела в зал недовольного амбала с красным лицом типичного немца.       Тот что-то вежливо, но грозно проговорил, глядя Хенджину в лицо. Охранник без сомнений обращался к нему, вот только что же он хотел? Хенджин беспомощно заозирался и обнаружил Феликса сидящим на обтянутой мягкой обивкой скамье в центре зала и недовольно подпирающим веснушчатую щеку.       Стало как-то неловко. Феликс явно не был заинтересован во всем этом высоком искусстве так, как Хенджин, но все же повел его сюда, чтобы угодить. А Хенджин вместо того, чтобы благодарно общаться со своим спутником, в итоге завис на втором зале галереи на целый час, погрузившись в мир растений и их тайных обитателей. Охранник еще раз что-то проговорил, привлекая внимание непонятливого посетителя, и жестом показал, что стоит отойти от картины подальше. Только в этот момент Хенджин, снимавший полотно на камеру, понял, что едва носом в нее не тычется, и отошел подальше. Охранник благодарно улыбнулся и показал большой палец.       Хенджин подошел к Феликсу, присел рядом и робко поинтересовался:       — Устал?       Уходить совсем не хотелось, но и обижать невниманием своего краша было выше сил.       Феликс понятливо улыбнулся и пожал плечами.       — Прости, Конфетка, я не знаток ваших мажорских местечек и не могу рассказать тебе тайну этих картин, чтобы очаровать твое сердце. Но я не устал и пробуду с тобой здесь ровно столько, сколько ты пожелаешь.       Щеки Хенджина опять предательски налились жаром, превращая его в помидор. Тронуть еще больше Феликс вряд ли бы сумел. При всей своей беспардонности, развязности, любви к крепким словечкам и странных увлечениях, вроде панк-музыки, он казался каким-то совершенно неземным. Не влюбляться в него, такого реального и красивого, с каждой минутой все больше не выходило, как бы Хенджин ни старался.       Дальше были залы с портретами, религиозными мотивами, полотнами разной степени известности, старинными пейзажами и помпезно-откровенными ренессансными сюжетами. Анфилады сменялись одна за другой. У Хенджина глаза разбегались и слезились, а голова кружилась от обилия визуальной информации. Грудь теснили отчаяние и восторг от того, сколько прекрасных работ он увидел, и того, как мало у него было на изучение этих работ времени. По галерее хотелось гулять не часами, а днями или, быть может, даже неделями.       С радостной улыбкой он поучаствовал в перформансе, где из отдельных цветочных мотивов на магнитной доске люди составляли совместное новое произведение искусства. То, что этот интерактив придуман, по большей части, для детей, Джинни ничуть не смутило.       Ещё его безумно впечатлила открытая реставрационная мастерская, где, стоя за стеклянной перегородкой, можно было понаблюдать за работой мастера-реставратора в режиме реальной жизни. Хенджин застыл у этого удивительного аквариума статуей на добрых пятнадцать минут, и Феликсу пришлось буквально увести его силой.       Наконец, скрепя сердце, Хенджин с тоской покинул волшебное место. Голова полнилась идеями для своих картин, а пальцы буквально зудели от желания попробовать написать что-то уже сейчас.       Дрезден встретил их внезапным дождем и ветром, сменив милость утра на откровенный гнев.       Под этим дождем, поначалу робко держась за руки, а под конец и вовсе крепко обнимаясь, Хенджин и Феликс какое-то время продолжали блуждать по узким, мощеным булыжником улочкам.       Погода гнала прочь, но Джинни откровенно ел глазами окружающее визуальное великолепие, пытаясь запечатлеть в памяти и на камеру телефона как можно больше деталей. Причудливые формы зданий, смешение стилей от борокко до модерна, булыжник мостовых, высокие башенки и яркие винтажные вывески. Хотелось унести с собой все, чтобы потом повторить на холсте.       В конце концов Феликс затащил вымокшего до нитки Хенджина в какое-то мелкое кафе. Помещение было забито всякой антикварной дребеденью, приводя Джинни в новый эстетический экстаз и желание все на свете изучить и пощупать. Но Феликс настоял на том, чтобы для начала он изучил и пощупал заказанные для него стейк и картофель. Под бокал вина, в тепле помещения, под мерный шелест дождя за окном и с полным желудком Хенджина быстро разморило. Глаза принялись слипаться, а речь собеседника едва долетела до мозга.       — Хëнджини, — впервые обратился Феликс к нему по имени, заставив очнуться и сконцентрироваться на том, что же тот говорит, — так как насчёт сауны?       — Сауны? — переспросил откровенно дремлющий Хенджин.       — Да, Бина писала, что они с Марвином и парочкой наших общих друзей планируют вечером завалиться в сауну, — терпеливо повторил ранее сказанное собеседник, — приглашают и нас с тобой присоединиться. Учитывая то, как мы вымокли под ебаным дождем, мне кажется идея — огонь. Так как? Ты в деле?       Хенджин осоловело моргнул, пытаясь сфокусировать сонное сознание. Феликс перед ним сиял своей прекрасной улыбкой. Хотелось вовсе не в сауну и даже не гулять дальше по городу, а притянуть к себе через стол собеседника и поцеловать. Видимо вино, которое Феликс заказал к стейку, было вовсе не таким легким, как тот утверждал. А иначе как объяснить тот факт, что Хенджин был готов сейчас пойти за своим крашем куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в сам ад?       Если бы только он знал, что именно туда, в тот самый ад, чертенок Феликс его и тащит.       Но в представлении Хенджина в сауне не было ничего подозрительного или предосудительного. А потому он доверчиво улыбнулся в ответ, кивнул и подтвердил наивно:       — Я в деле.