part 3;

      — Дорогие мои, у многих из нас есть боль за родных и близких. Нам кажется, что родной человек погибает, а мы ничем не можем ему помочь. Но вы не должны унывать, ведь Господь в первую очередь промышляет о заблудших.       Ему очень сильно хотелось сбежать из Биллингса.       Этот город, казалось, пожирал себя изнутри. Он был матерью, которая ела собственных детей, уничтожала то, что было её частью. Итэр действительно сбегал. На долгие годы уезжал в другой штат в поисках перспективной и красивой жизни, но вернулся, закончив университет. Вернулся, чтобы встретить старые призраки и вновь ощутить ту удушливую атмосферу, которая, казалось, была неотъемлемой частью города. Каждый уголок Биллингса напоминал ему о потерянных мечтах и несбывшихся надеждах. Город звал, тянул обратно, заставлял свое дитя ночами проситься обратно во чрево. В Биллингсе жили сплетни о его мертвой семье, жил единственный человек, который хорошо с ним обошелся, жили страх и смятение. Вернулся он уже будучи врачом терапевтом с меленькой, но достойно практикой. Он бродил по знакомым улицам, где прошлое сжималось и развивалось одновременно. Гулкая тишина была его единственным спутником, потому что Сяо он встретить просто напросто боялся, и она охватывала его, как теплое, но угнетающее одеяло. Итэр понимал, что город изменился, но он остался прежним внутри. У людей застыли улыбки, а глаза светились беспокойством, словно все прятали какую-то тайну — тайну о том, что можно сделать, чтобы вырваться из этого порочного круга.       Каждый шаг напоминал о выборах, которые он когда-то сделал, и о том, как трудно выбраться из прошлого.       Внутри церкви негромко. Лишь голос молодого пастора разносится в пространстве перед лавками с прихожанами. Воскресная служба приносит во тьму свет. И почему только Итэр пришел сюда? Слушать проповедь или просто искать себя? Каждый звук, словно капля воска, плавится в воздухе, создавая атмосферу умиротворения и раздумий. Он закрывает глаза, погружаясь в слова, которые будто поднимают его с колен. Старательно, поступательно. Пастор говорит о надежде, о вере, о том, как важно найти свой путь в мире, полном сомнений. Итэр чувствует, как его сердце начинает биться быстрее. Он осознает здесь очень редкое чувство, какое посещает его только на службах — среди этих старинных стен и потертого дерева, он не одинок.       — Каждая душа — дорога Богу, и Он ищет ее спасения, пока человек жив, — эти слова пастор Гольдштейн произносит мягко, аккуратно, стоя на небольшом постаменте в церковной зале, куда неторопливо сочится свет. Лучи проникают сквозь витражи, раскрашивая пол мягкими оттенками голубого, красного и золотого, словно сама небесная благодать окутывает каждого присутствующего. Итэр ненароком вспоминает отца Абрахама. Возможно, никто не чувствовал такого отвращения к этому человеку, какое чувствовал он. Никто не знал его так, как знал он — маленький одинокий ребенок, оказавшийся в распоряжении ублюдка, протянувшего к нему свои руки. Возжелавшего то ли наставить на истинный путь, то ли сбить с него. Своей грязью, своими желаниями, своими мерзкими словами. О Боге. О семье. О праведности. О послушании.       Альбедо сияет необъятной частотой. Собравшиеся, словно опьянев от этого света, внимают его голосу, наполненному теплом и надеждой. Он говорит о любви, о прощении, о том, как каждый из них может обрести искупление, если только распахнет свою душу для милосердия.       — Вот, что говорит об этом священное писание: "Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?", — продолжает он, — Господь готов оставить девяносто девять верных ради одного погибающего человека, который еще не пришел ко спасению. Поэтому будем молиться, просить у Бога помощи до тех пор, пока Господь каким-то образом не проявит Свою милость.       Словно в ответ на его слова, в зале раздаются тихие всхлипы — старушка плачет на лавке перед Итэром — примирение и мужество переплетаются в этом священном пространстве, где каждый может ощутить присутствие Божественного, находя ободрение и утешение в общении с Ним. В этот миг все понимают, что их души действительно дороги, и их спасение возможно. Голос Альбедо струится в тишине почти что как мед из хрустального графина. Свежо, отрезвляюще и красиво. Каждое его слово и правда заставляет верить. Его светлый образ — глаза цвета лазурита, светлые волосы, спокойное лицо — уравновешивают внутри свет и тьму. Он стоит на возвышении, окутанный нежным светом лампад, строгий и стойкий, словно символ надежды в мире, полном сомнений. Звуки его начавшейся молитвы, как тихий шёпот ветра сквозь листву, проникают в сердца слушателей, наполняя их теплом и уверением. В сердце Итэра он тоже пытается пробиться, преодолеть толстый панцирь. Он слушает общую молитву, закрыв глаза.       Внутри него сухо, но каждая фраза, произнесенная Альбедо, — капля росы на утренней траве, сверкающая и чистая, наполняющая души прощением.       Служба подходит к концу, и в воздухе витает дух божьего присутствия. Итэр открывает глаза, и на его губах вздох.       Что бы сказал на это Сяо? На его отчаяние. На его бегство. Тот, кто ни словом не осудил его за то, как Итэр пропал из города на целые шесть лет.       Он остается сидеть на лавке в зале церкви в тот момент, когда пожилая женщина, что сидела спереди, и чьи слезы он слышал, встает, угнетающе шагая к выходу в толпе людей. Видно, как ее руки дрожат. Видно, как она сжимает ими край своей блузки. Итэр слышит ее неразборчивый шепот в тот момент, когда она внезапно склоняется, вцепляясь в него руками и глядя глазами, полными безумного гнева. Она заставляет его сердце упасть в пятки, стаскивая с лавочки. Он не знает, что и поделать, чтобы прекратить это. Женщиной словно овладевает нечто дьявольское. Ее губы шепчут слова, переполненные страстью и яростью, как если бы сама тьма нашла отражение в ее груди. Каждый вздох, каждая нотка этого шепота резонирует в его сознании, пробуждая забытые страхи и искушения.       — Ты ведь знал! Ты ведь дал обещание!, — её голос кажется нечеловеческим. Она приближается еще ближе, и в воздухе словно повисает электрическое напряжение, как в преддверие бури. Итэр шепчет в ответ лишь тихое, сдавленное "нет".       Он чувствует, как тьма, что заполнила ее, начинает медленно проникать и в него самого. Словно магнетизм, но жестокий, подавляющий. Он дерзко шепчет о крахе миров и обещает покорность в обмен на полное освобождение от оков реальности.       Альбедо, услышав это издали, срывается с места.       Окутанный этим чувством нескончаемого кошмара, охваченный ее взглядом, он снова пленник своей же судьбы. Если бы не его привычность к ужасам наяву, он бы уже начал слагать клятву тьме, что посещает его из раза в раз. Каждый шаг, каждое слово в ней было бы входом в бездну, где границы между жизнью и смертью, светом и тьмой стираются, оставляя лишь единую истину – безумие любви в ее самых ужасных проявлениях. В ту бездну, где пропали все, кого он любил. В ту, где он однажды боится потерять последнего любимого человека.       — Ты решил, что можешь играть с судьбой, но не знаешь, что каждый шаг, каждая оплошность отпечатывается на твоей душе! Ублюдок! Как скрыть грязь, когда она уже просочилась в каждую щель твоего естества!? Ты клялся в благих намерениях, но сейчас лишь тень стоит перед нами, и она не оставляет надежды. Три агнца, они были не просто символами, а твоими обещаниями, твоей честью. Ты отверг их! Как отвергаешь свою истинную суть. — вырывается у нее сквозь стиснутые зубы, как будто каждое слово — это бремя, которое она несет на своих плечах. Ее голос придается хрипотой, и в нем звучит отчаяние, утопающее в глухом эхе церкви.       Итэр, не успев отвести взгляд, чувствует, как его сердце замирает. Пространство вокруг начинает казаться невыносимо тесным, разрываясь между ритуальным спокойствием и бурей, что разразилась в душе женщины. Она выпрямляет спину, принимая в себя всё безумие и злобу, что накопились с годами, и в этом взгляде он обнаруживает не только гнев, но и глубокую печаль, пронзающую его до костей. Альбедо, стиснув кулаки, стремительно спускается с постамента, его сердце колотится в унисон с криками женщины, словно бунтующий дух. Он не может позволить ей разорвать тишину священного собрания на части. Он не может не защитить того, на кого она набросилась, звериным криком осуждая, придавливая взглядом к земле. Картина со стороны выглядит просто чудовищно. От услышанного у священника идут мурашки по коже, а Итэр... его вот-вот стошнит. Взгляд Альбедо мечется к безжизненному лицу парня, на котором отражается холодный, пугающий в своей осознанности шок, словно он оказался в ловушке собственных страхов. Так и есть.       — Что же ты нашел взамен? Эгоизм, лицемерие! Запятнанную совесть! Твоя душа, твое тело опаршивлены! И каждый раз, когда ты закрываешь глаза, тебе мерещится их невинный взгляд, взгляды, полные надежды и доверия, которые ты предал. Никому не известно, что прячется за границами твоего сердца, но ты сам знаешь, какой ты на самом деле! Глупый! Предатель нашего путеводителя! Этот пекло, о котором ты слышал, может и не быть физическим, но оно уже горит в тебе... Ты сам подкинул дров в костер своей внутренней ненависти. И этот огонь не погаснет, пока ты не найдешь путь к искуплению. Ты умрешь! Умрешь!       — Что вы себе позволяете! — строгий голос Альбедо звучит громко и грозно. Он расталкивает людей, разбежавшихся в стороны, и рвется к женщине. Отдирает ее дрожащие руки от чужой одежды, слышит треск швов и сильно хмурится. — Христа ради, придите в себя.       Женщина, иссеченная горем, исходится болезненным плачем, ее мольба и отчаяние сливаются в один страдальческий крик, разрывающий воздух на куски. Альбедо впервые всерьёз думает ужасную мысль: эта минутная борьба была не просто с физическим телом, а с мракобесием внутреннего мира, где царили не только слезы и боль. Но и одержимость. Кем? Может быть, Малах-Гамаветом. Может быть, чем-то более пугающим.       — Тише, тише, успокойтесь вы, — настойчивый голос пастора перебивает ее болезненное рыдание. Женщину пробивает судорога в его руках, и она начинает болезненно стонать. Скоро ее тело оседает на пол, подчиняясь боли. Пастор продолжает молиться, пытаясь успокоить ее и изгнать зло из ее тела. Но борьба с "болезнью" оказывается слишком сильной, и женщина продолжает всхлипывать и мучиться. Наконец, судороги ослабевают, и она падает на пол, истощенная и измученная. Схватив женщину за плечи, он мягко поднимает ее небольшое, полноватое тело, оставляя на лавочке. Нужно вызвать скорую. Срочно. Тишина постепенно окутывает зал, и в моменте тяжести его сердце наполняется ещё большим количеством вопросов.       Итэр стоит, словно окаменевший.       Он помнит те глаза, которыми она глядела на него. Те глаза, которые он видит так часто в своих снах. Полные нестерпимого мучения, живые, глаза принадлежащие уродливым тварям. В голове тяжелым эхом резонируют чужие слова, повторяясь из раза в раз. Предатель. Дал обещание. Умрёт. Он хочет к Сяо. Он хочет затушить это чувство первородного ужаса. В горле сохнет, мутнеет в галазах       — Как вы себя чувствуете? Прошу прощения, я не подоспел, — Итэр медленно поворачивает голову, и взгляд его встречается с глазами того, кто оказался рядом. В этих глазах — понимание и сострадание, словно слова не нужны. Альбедо, опираясь на неписаные правила сочувствия, тихо говорит. — Я могу вам чем-то помочь? Как я могу к вам обращаться? — Эти простые слова, сказанные уверенно и спокойно, как будто могут исцелить непростую боль, которая пронзает его душу.       Его дыхание становится ровнее. Сердцебиение, все еще настойчивое, постепенно смягчается, похожее на бурю, которая отступает в предзакатный час. Мысли, терзающие Итэра, начинают собираться в более четкие образы, как облака, расступающиеся под напором солнечного света.       — Вы... нет, ничего не нужно, спасибо, — он аккуратно отодвигается от руки. — Итэр, господин Гольдштейн.       Он словно маяк, ведет его обратно к берегу, где тепло и свет, напоминая одним лишь рассудительным взглядом о том, что существуют люди, готовые разделить тяжесть.       — Эта женщина, Итэр, о чем она говорила? Тебе известно, что это за три агнца? — тихо произносит он, и этот вопрос заставляет вновь тяжело забегать взглядом по чужому лицу. Он чувствует, что ему хотят помочь. Чувствует, но уйти ему гораздо проще, чем узреть корень проблемы. — Я не настаиваю на ответе, но я бы хотел услышать тебя.       — А я бы хотел не знать ответа, — церковь постепенно пустеет, и в зале остается всего трое: пастор, Итэр и бесшумное тело на лавочке. — Простите, я и сам не совсем понимаю, что произошло. Наверное... у меня сильный шок.       — Пожалуйста, если ты захочешь поделиться своими мыслями, приходи сюда. Хорошо?       — Бог бы не был рад мне в стенах своего пристанища.       Он правда так считает. Особенно теперь.       — А ты приходи не ради бога. Приходи ради себя, — Альбедо говорит об этом, и в его голове укрепляются мысли о том, что в городе происходит все больше и больше совершенно ненормальных вещей. Вечерами улицы наполняются странными звуками и непривычными ароматами, словно весь город вступил в некий зловещий заговoр. Каждый шаг по тротуару оказывается испытанием: встречные взгляды полны тайны, а шепоты за спинами еле слышны, но напрягают. Все больше людей, кажется, ведут себя так, будто столкнулись с реальностью, которую нельзя объяснить. Он не знает, как долго сможет игнорировать все это. С каждой новой новостью о нелепых происшествиях его тревога возрастает. Полиция сообщает о агрессии со стороны горожан, о авариях, о детских смертях. Нормальность, которая раньше казалась ему безусловной, теперь выглядит хрупкой и уязвимой. Он понимает, что, возможно, единственный способ сохранить рассудок — это принять это безумие и научиться существовать в его рамках. Альбедо этого не хочет. — Я хочу докопаться до истины, мы ведь оба понимаем, что это был не сумасшедший лепет. Я собираюсь понять, кто эти три агнца, и кто хочет, чтобы они стали его жертвами. Помоги мне.       Лишь после сказанного Альбедо замечает одну простую, маленькую деталь. Она притягивает его взгляд не сразу, но замедляет реакцию. В ухе парня, безмолвно ускользающего от него, сверкает серьга с затертой, желтоватой каплей жемчуга. Так похожая на украшение, висевшее на цепочке на шее лейтенанта полиции.       Домой Итэр попадает после обеда. Усталый, иссушенный всеми этими сложными обстоятельствами. Добирается пешком, чувствуя, как в груди тяжело давит осадок. Каждый шаг будто отнимает остатки сил, а мысли кружатся, словно осенние листья, уже готовые покинуть ветви. Город постепенно желтеет и сереет. Итэр же заставляет себя идти дальше, но в голове витает вопрос: можно ли что-то изменить, если все так запутано?       Подняв голову, он видит на пороге собственного дома фигуру. Кто-то сидит на ступенях лестницы, ведущей ко входной двери. Фигура выглядит так знакомо, что он тут же узнает в ней его. Даже не по одежде, не по устало прикрытым глазам, не по запаху пыльных бумаг и зубной пасты. А по одному лишь образу. Как же он нуждался в нем, как же хотел увидеть. А Сяо, словно это предугадал, явившись сам. Мир замирает в ожидании, словно готовясь услышать откровение. Сердце его бьётся чуть быстрее, ведь в этом силуэте скрывается все его надежда, обернувшаяся знакомством прошлых лет. Он подходит к ступенькам, и их взгляды встретились. В глазах Сяо читается что-то глубже простой радости встречи, нечто такое, что питается хрупкую красную нить между ними, связующую в потоке времени.       — Ты был на служении, да? Я не подумал.       — Почему ты пришёл? — наконец произносит Итэр, и голос его не дрожит. Сяо только улыбается тихо в ответ, и эта улыбка обволакивала его странным уютом, как старое одеяло в холодный вечер. Не требовалось слов для объяснения.       — Я посчитал, что так будет правильнее. Ты не просто так написал мне, а я не просто так пришел к тебе. Ты ведь позвал меня.       — Не звал.       — Ты не изменился, — тихо говорит лейтенант, чувствуя, как слова, словно давно забытый язык, возвращаются к нему. Улыбка — знак, что все они пережили вместе, что все их разговоры под звездами до сих пор живут в его памяти.       — Прости меня за то, что я навязываюсь тебе, я этого не хочу. Мне просто... больше некого просить о помощи. Я не помог тебе, и ты не обязан мне помогать. Мы друг другу ни чем не обязаны. И не были никогда.       — Послушай, — Сяо вздыхает, — Ты не всесилен. Месяц назад, когда ты вернулся в Биллингс, мой отец уже был при смерти. Да и два, три месяца над тоже, и твой приезд, каким бы талантливым врачом ты ни оказался, не спас бы его от смерти. Мы бы, так или иначе, оказались перед его могилой. Он мучался долго. Теперь этому... пришел конец.       Как же паршиво оказывается слышать эти слова из чужих уст.       Связь между ними образовалась слишком быстро. Слишком просто. Итэр был как тень, которая иногда пугала Сяо своим мрачным присутствием, но он всегда знал, что находится рядом неспроста. Он не мог отпустить Итэра, даже когда тот начинал погружаться в свои тёмные мысли. Временами казалось, что между ними стоит невидимая преграда, но для Сяо это была лишь возможность понять Итэра лучше, чем кто-либо другой. Каждую ночь, когда Итэр просыпался в холодном поту от кошмаров, Сяо был рядом с ним. Звал на ночевки к ним с отцом — его приемный папа был хорошим человеком, любившим рассказывать истории со службы и коллекционировать редкие вещи — Сяо тихо наблюдал за дрожащими движениями Итэра. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений — он просто был. Обеспечивая тишину и поддержку, помогал собраться с мыслями и снова заснуть. Это была их маленькая тайна, о которой никто в гимназии даже не догадывался. Постепенно Итэр начал открываться. Он делился своими страхами, мыслями и мечтами, которые не смел никому показывать. Сяо слушал, впитывая каждое слово, каждое переживание. В сердце у него зарождалась надежда — возможно, они смогут вместе найти выход из этого лабиринта. Два ребенка. Хотя путь к исцелению был тернист и полон опасностей, Сяо был готов идти его вместе с Итэром, даже если это значило сталкиваться с темными тенями неизведанного. Все прервалось так же быстро, как завязалось.       — Ты не понимаешь.       — Нет, не понимаешь ты, — лейтенант тяжело выдыхает, вставая с порога. — Порвать-то ты все порвал, но чего ж тогда вернулся? Здесь происходит безумие. Весь город словно поглощает тьма, которой... я не могу найти объяснения. Я чувствую ее. Каждый день в отделение поступают вещи всё безумнее и безумнее. Люди гибнут. Всё вокруг словно сходит с ума. Ты... словно бы оставляешь во мне последние крупицы рассудка чистыми.       Итэр усмехается, слыша, как сбоку от него скрипит соседский грузовичок.       — А мне казалось, что я их забираю.       Он молчит какое-то время, и тишина наполняет пространство между ними, словно тяжелое облако, готовое разразиться дождем. Взгляд его скользит по лицу Сяо, в поисках того, что недосказано. В этом молчании скрыто множество эмоций: мятеж, нежность, надежда и сожаление. Наконец, не вынеся напряжения, Итэр несдержанно подается вперед и обнимает Сяо, его руки крепко обвивают его плечи.       Сяо удивленно вздрагивает, но тут же расслабляется. Теплое ощущение вдруг затмевает все сомнения. Он чувствует себя в безопасности, так, будто весь мир оказался заключён в этом объятии. Он шепчет что-то тихо — слова, переполненные нежностью и силой, которые не находят выхода в обычной беседе. Их сердца бьются в унисон, создавая мелодию, которую никто другой не может услышать.       — Мне кажется, что тьме нужны жертвы, и все не просто так меняется. Три жерты. Три агнца, — голос Итэра становится робким, он не отпускает Сяо из своих рук, делясь пугающей догадкой. А лейтенанта пробивает шоковой дрожью. Он изо всех сил отказывается верить в потустороннее, но Итэр просто не мог... не мог знать о записке, оставленной пастором. — Первой была моя сестра. Вторым стал Абрахам, этот подонок. А третьим...       Он сглатывает, ощущая ужас.       — Стал бы я, если бы вовремя не сбежал из Биллингса. Теперь последним агнцем станет кто-то иной. И тьма окрепнет.