part 4;

      Когда тайны становятся тише людских голосов, они начинают плотно охватывать реальность, словно туман, в который невозможно проникнуть. Чем тише люди, тем страшнее то, что они таят. Каждое слово, произнесённое шёпотом, становится носителем невысказанного страха, облекающего в мрак все, что было когда-то явным. Оттуда, из глубины незнания, обретает форму нечто зловещее; оно прячется в пустотах человеческой натуры, обнажая свои острые когти лишь тогда, когда мы настольно близки к тому, чтобы добраться до истины. Но сложнее распознать истинное намерение, когда правда и ложь сплетаются в единую ткань. Человек, охваченный подозрением, начинает видеть врага в каждом. И в каждом звуке, в каждом взгляде селится обман. Именно это приводит к разрушительным последствиям. Взгляд, устремлённый в темноту, видит лишь мерцание грёз, где закованы самые потаённые желания и страхи.       Тайны, нашёптываемые в мгле, зажигают искры, способные свести с ума как разум, так и душу. Их монотонное шептание становится симфонией, нарастая в гудении невыразимых страстей. Никакие слова не могут описать скопившееся в душе противоречие — желание ведать и страх ослепнуть от увиденного. Эти хрупкие коконы молчания, хранящие под собой ужасные откровения, ждут лишь мгновения слабости, чтобы выпустить наружу всю свою тёмную силу.       Как и любой богопочитатель, Альбедо верит в ангелов, в Господа, в милость и в грех. Но как же трудно оказывается принять мысль о том, что сама дьявольская тьма может запустить руки в его жизнь.       — Уступаю вам, преподобный, — Скарамучча коротко, с незначительной колкостью улыбается. В руке его звенят ключи, открывшие небольшой подпол, куда можно спуститься, чтобы попасть внутрь длинных и узких холодных коридоров катакомб под церковью. Ключи эти были найдены после изучения дневника и переданы полиции. Дневник Альбедо, безусловно, прихватил с собой. — Давайте-ка, станьте нашим путеводителем в мир тьмы. Не боитесь?       — Нет, и не намереваюсь. Мне нужно, чтобы вы дали мне фонарь. Он достаточно хорошо заряжен? — Скарамучча уверенно кивает, складывая руки на груди. — Нас не застигнут за этим злостным нарушением закона? Мы ведь буквально пресекаем территорию, законсервированную полицией для длительного и очень серьезного расследования. Наверняка мы нарушаем какие-то регламенты или, более того, даже несколько законов уголовного кодекса.       — Скажите мне, — инспектор подталкивает священника ко входу в подпол, прежде чем продолжить. Альбедо негромко выдыхает, поправляя на себе белую будничную рубашку с ажурными вставками и спускаясь по лестнице вниз. Взгляд с тенью робости опускается в тень подвала. Фонарь в его левой руке предварительно зажжен. — Когда вы предлагали эту авантюру, вы о чем думали? О, явно не о том, что вы нарушаете закон, господин. На закон вам было глубоко плевать, все ваши мысли захватило ваше стремление нырнуть с головой в запретное. Так вот, раз уж вы настолько безрассудны, то будьте безрассудным до конца, а не прикрывайтесь этим жалким благоразумием. Стоит сказать, оно вам не к лицу. Кем бы вы ни были.       Катакомбы, проходы, на которые открывается вид светлым лазуритовым глазам, кажутся настолько узкими, что от взгляда вперед, в черные каменные коридоры, по спине бегут мурашки. Несмотря на то, что Альбедо направляет свет фонарика перед собой, внутрь него закрадывается что-то поистине странное, схожее с чувством первородного ужаса. Тени ходов, отбрасываемые тусклым светом, словно оживают, извиваясь и сливаясь в невидимые формы, которые поджидают его на поворотах. Первый шаг, второй. За спиной слышится шорох спускающегося инспектора. Каждый шаг эхом раздается в этой вновь возникшей мертвой тишине, как будто шум его шагов по каменному полу нарушит древний покой чего-то чудовищного. Он чувствует, как холод, колючий, проникает под его кожу, а глухие звуки, порой напоминающие шёпот, заставляют его сердце забиться чаще. Не может же здесь гулять сквозняк... Откуда он? В воздухе витает запах сырости и затхлости, смешанный с чем-то металлическим, столь знакомым.       — Вы, вероятно, даже не предполагаете, что я беспокоюсь не о себе, а о вас, — голос Альбедо внезапно становится тише прежнего.       — Обо мне? Как благородно. Так я и поверил святоше, который готов соврать правоохранительным органам для того, чтобы утолить свое любопытство.       — Свои грехи я привык замаливать.       — Помолитесь за одно и за мои.       — Я молюсь за вас часто и неустанно. Всякий раз, когда меня посещают мысли о том, что вы, как и я, горите желанием разобраться в этом безобразном сплетении плохих обстоятельств, — часто и неустанно, значит? Инспектор это запомнит.       Скарамучча ощущает холод, скользящий по его коже. Его спутник продвигается вперед по катакомбам, минуя исцарапанные стены, укрепленные металлическими штырями. Видно, что это очень старое место. Что же Скара чувствует оттого, что недавно тут был найден мертвец? Неприятное эхо шагов разносится в узком коридоре, и вскоре его охватывает щемящее чувство чего-то незримого, что следит за ними двоими из темноты. Он старается сосредоточиться на голосе Альбедо, на его образе впереди. Инспектор из тех, кто обыденно, в любой ситуации, перемежает слова с грубыми шутками, однако почему-то это место заставляет заткнуться даже его. Имя Абрахама крутится в голове, как и его образ в тот день, кажется Скарамучче предательским шепотом, пробуждающим в нем гадкую, липкую тоску и безмолвный страх. Страх, который он отрицает. Свет фонарика дрожит, отражаясь в свинцовых глазах.       — Не молчите, — Скарамучча внезапно фыркает из-за спины, рукой накрывая левое плечо Альбедо, давая сигнал, чтобы тот повернул. Под его ладонью Альбело вздрагвает, но, в конце концов, он не знает дорогу. — Тут до сих пор пахнет трупом. И чем мы ближе, тем сильнее. Омерзительное место, целиком пропитанное фанатичным бредом.       — Вы правы, очень плохое место. Покинутое Богом. Место, возможно, когда-то полнившееся одержимыми, а ныне лишь их тенями.       — Я ношу оружие, — Скарамучча не слишком хорошо стреляет, но предупреждает невзначай. — Бояться нам нечего.       — Ох, Скарамучча, — священник вздыхает, слегка поворачивая голову, чтобы взглянуть на того, с кем разговаривает. — Дай Бог, чтобы вам не пришлось применять своё оружие.       Комната, когда-то наполненная звуками копошения множества полицейских, ищущих улики ассистентов детектива, теперь являет собой лишь щемящий след безмолвной полутьмы. Впрочем, комнатой это называть тяжело — это каменный просторный зал, окружённый колонными и штативами для установки чаш с огнем. То ли ритуальное место, то ли просто распутье меж несколькими ходами. Стены, покрытые слоем пыли, хранят тайны, которые, казалось, ждут своего часа. В углу, среди обломков и паутины, лежит крест — символ надежды, мученичества, теперь лишь печальная находка. Теперь — символ гибели. Его обломанные края и сырая древесина, торчащие из отверстий ржавые длинные гвозди, говорят о том, что кто-то был здесь — прямо на нем — но вернуться уже не сможет.       — Эти ваши качества заядлого авантюриста, если бы меня не было с вами рядом, давно бы уже подставили вас.       Скарамучча выдыхает это с тяжестью. Он разглядывает пространство вокруг себя и отчётливо вспоминает то, как, впервые оказавшись здесь вместе с Сяо, он изо всех сил строил из себя невозмутимого дурака. Почему-то присутствие священника словно бы накладывало на него немую клятву отказа от лжи. Именно поэтому сейчас он не мог поступить так же. Рядом с честным Альбедо хотелось быть честным в ответ. Его честные глаза тянули из него остатки совести нагло и безжалостно. Выворачивали душу на изнанку.       — Что вы имеете в виду под качествами заядлого авантюриста? — Альбедо это почему-то смешит. Он тихо и беззлобно усмехается себе под нос, поднимая взгляд к потолку. Такому же черному.       Несмотря на мрак и запустение, в воздухе витает отзвук невысказанных слов. Каждый шорох создает ощущение присутствия, словно мертвец все еще наблюдает за тем, как его пристанище оказывается превращено в сокровищницу секретов. Погрузившись в тот ужасный момент, когда его обнаружили распятым, выпотрошенным, слепым и до безумия изуродованным, невозможно было почувствовать напряжение, с которым он смотрел на этот мир. Крест, оставленный на полу, видел много: надежды, горести, страдания и, наконец, смерть.       — Ваше обаяние, пастор, держится на трех вещах: на нездоровой тяге к познанию, на любопытстве и на бесстрашии перед тем, что может вас разрушить, — Скарамучча оказывается чуть поодаль, приглядываясь к тому, что на стенах высечены геометричные фигуры. — Скажите, вы всегда были таким? Как, с такой тягой совать нос в котлы с бурлящим кипятком, вы вообще дожили до своих лет?       — Боюсь, разговор про обаяние вы завели немного не в том месте. Здесь убили человека, — Альбедо не знает, как реагировать на подобные слова от человека, который из раза в раз старается обличить его неискренность. Он ловит на себе его взгляды и ловит себя на том, что и сам слишком часто на него глядит. Они... словно два безумца, отчаявшиеся и готовые упасть в омут. Как же греховно думать об этом для человека, служащего Богу.       — Значит, из всего, что я сказал, ваше внимание зацепилось именно за это? — с губ Скарамуччи слетает хитрый, даже ядовитый смешок.       — Вы... неверно меня поняли.       — О, нет. Нет-нет. Теперь этому суждено стать разговором о вашем обаянии, произошедшем почти что на могиле.       Они внимательно осматривают каждую деталь. Альбедо, задумчиво прищурившись, проводит пальцем по одному из рисунков, внезапно найденных на стене, чувствуя прохладу каменной поверхности. Его ум неспешно перебирает воспоминания: ненадежные подсказки, занятые поисками следы, намёки на что-то заброшенное, но важное. Есть ли смысл в этом? Или всё уже было истолковано? Дневник пастора Абрахама раскрывается с мягким шорохом, страницы уже пожелтели от времени. Альбедо отмечает, что рисунки, вырезанные в стенах, точно совпадают с теми, что были отражены в его записках.       — Глядите, рисунки совпадают. Я... не уверен, что это. На страницах есть редкие пояснения, но их недостаточно для понимания.       — Что Абрахам писал об этом? — голос инспектор внезапно становится холоднокровным. Строгий взгляд рассматривает рисунки на другой стене помещения.       — "Боголюбование. Поглощение. Исцеление", — Альбедо вздыхает, осознавая, что, возможно, изображение выполняли не просто функцию украшения, а несли строго определенное значение для культа.       Вокруг него повисает тишина, нарушаемая лишь звуками их шагов и лёгким шёпотом инспектора.       — Вокруг пентаграмм, — внезапно уточняет Скарамучча. — Это латынь? можете попробовать прочесть? Ни черта не вижу.       По кругу, вдоль стен, выцарапанные буквы складываются в слова, которые давно забылись миром. Они прочитываются с трудом, слова будто служили для чего-то, что выходило за пределы обычного восприятия. Возникает чувство, что смотрят они не на стены, а на грань между этим миром и другим, где могли бы спрятаться ответы на вопросы, терзающие Альбедо с момента его приезда.       — "Vita... chaos est", — слова и правда удается разглядеть с трудом. — "Libertas est filius chaos". Погодите, тут... почти стерт текст, — Альбедо ощущает, как его сердце бьётся в унисон с дрожью пространства. — "Exeat mundus de utero matris et renascatur... ignis nativitatis libertatem feret".       Текст не заканчивается, но в лихорадочном испуге непонятной природы, он перестает читать. Строки вокруг пентаграмм начинают медленно расплываться в его глазах, как будто сами по себе.       — Что такое? — резко спрашивает Скарамучча, оборачиваясь на священника и наблюдая, как тот делает шаг от стены, едва пошатнувшись. — Что с вами? Альбедо, что такое?       По зале рассеивается незримая паника.       Он знает... Альбедо знает, что эти знаки — не просто символы в старой тетради; они были ключом к чему-то глубинному, к чему-то, что может изменить саму ткань реальности. И теперь ключ оказывается случайно вставлен в скважину. Каждый шёпот невидимых голосов, что бродили вокруг них, теперь наполняют его сознание, заставляя забыть о страхе.       Свет фонарика окончательно погасает, и окружающий мир становится заволочен тьмой. Теперь Альбедо полагается исключительно на свои чувства. Он судорожно делает ещё один шаг назад, и ощущение сужающегося пространства становится ещё дальше от реального, будто невидимые стены сжимают его в своем объятии. Звук его дыхания раздаётся громко, как будто он оказывается единственным живым существом в этом странном месте. Словно в ответ на его движения, пентаграммы начинают источать гулкий треск, пробивающийся вглубь сознания. Он сочится его со всех сторон. Альбедо понимает, наконец, что его действия могут иметь последствия. Все так, как говорил Скарамучча, только хуже. Во много раз. Может быть, он пробуждает нечто древнее из его сна. Это не просто игра, это вызов, который может лишить их обоих всего. Но он был готов идти дальше — ради знаний, ради истины.       — Где вы, — голос его дрожит. — Я слышу вас. Где вы?       Тьма вокруг Альбедо становится такой густой, что он чувствует, как она давит на него, словно живое существо, имеющее собственное дыхание. Каждое легкое движение отражается сжатием в его груди, знакомя с предвкушением чего-то ужасного, показывая пронзительную боль. Запах крови, страстный демонический запах, полный грехов и желаний, сладости и горечи, греховной интимности и святой чистоты, смешивается с острым ароматом страха, пробуждая в нем инстинкты самосохранения. Скарамучча, ранее всегда такой уверенный в происходящем, такой невозмутимый, теперь звучит как эхо. Словно их разделяет какое-то невообразимо огромное пространство. Его голос, наполненный паникой, резонирует в кромешной темноте:       — Альбедо! Альбедо! — повторяет он, словно заклинание. Каждый раз, когда оно доносилось до него, Альбедо чувствовал, как в груди загорается искра надежды, но она тут же гаснет, поглощенная мраком. Как глубоко он может зайти в эту бездну, прежде чем его собственная сущность начнет истекать, смешиваясь с тьмой и грехом, ощутимым кожей. — Что происходит, мать вашу!?       В холоде становится жарко. Тяжело дышать.       — Молитесь, прошу вас! Вспомните все молитвы, что вы знаете! А если не знаете, то просто умоляйте! — Альбедо кричит это надрывно, метаясь из стороны в сторону. Голова трещит по швам, все пространство начинает трястись. Внутри него сжимается невыносимая тревога       Дневник падает из его рук, из рук падает фонарь, сумка. Руки дрожат от боли, охватившей тело. Альбедо чувствует, как мир вокруг начинает расплываться, а его сознание погружается в смятение. Светлый силуэт, словно звезда, излучает тепло, вытягивая его из тьмы. Он не может разобрать, кто это, но голос становится всё более настойчивым, словно магическая мелодия, подхватывающая его на волнах забвения.       — Одинокий, всеми брошенный и забытый. Отказавшийся ото всех, от кого мог отказаться, — шепчет ему голос. Слова режут по старым ранам, но в глубине души Альбедо понимает: борьба бессмысленна, он уже начал терять контроль. Силуэт приближается, и священник ощущает, как его страсть к исследованиям накаляется до предела. То ли оттого, что тварь излучает первородный и чистейший грех, успевший его задеть, то ли оттого, что твари Альбедо не пугают. Этот зов манит его, обещая знание, которое он давно искал. — Ты должен отдаться, — вновь раздается голос, теперь уже с нотками убеждения. Сладкого, нежного, страстного. Таким голосом приказывают во время соития. Так щедрые хозяева хвалят верных рабов. — Да, давай. Ты стал таким сильным, так окреп. Теперь настало время отдать себя во благо. Ты же так сильно этого хочешь. Да, ты хочешь. Хочешь. Хочешь. Хочешь... хочешь. Давай же, поддайся. Ты поймешь, что такое благодать, — мысли закручиваются вокруг него, как водоворот. Он не может сопротивляться, не может упустить шанс прикоснуться к тому, что лежит за пределами понимания. Альбедо даже не понимает, в голове ли у него этот голос или с ними в одном зале.       Он медленно расслабляет руки, его пальцы сжимаются в кулаки, но он уже готов открыть свои двери. Он понимает, что это не предательство, а священный акт принятия. Свет становится ярче, медленно заполняя его сердце и разум, сжигая остатки сомнений. В этот миг он осознает, что каждая клетка его тела горит желанием, и он идет навстречу тому, что когда-то казалось невозможным. Идёт во тьму.       Однако, внезапно, единственное, о чем он оказывается способен думать – Скарамучча. Его слова, его образ. Тихая молитва, словно вдали, просачивающаяся в подсознании.       Как он оказался одним из немногих, кто согласился пойти на риск. Как он глядел в его глаза, когда Альбедо аккуратно беседовал с ним почти изо дня в день, пытаясь понять, что движет этим непреклонным человеком. В его сознании вдруг разыгрываются сцены, полные ярких эмоций: разговоры, наполненные энергией, дебаты о Господе, где каждый шаг можно было считать последним. Скарамучча был не просто собеседником, он стал символом свободы выбора. Его уверенность и нахальство вдохновляли, но также и пугали, как будто за каждым его жестом скрывалась возможность крушения. Теперь мир до вокруг казался серым и лишенным смысла по сравнению с той бурей, которую он нес.       Свет погасает. Альбедо, не способный держать себя под контролем, готов обрушиться на пол. Чувствуется внезапный всплеск света потухшего фонарика и чьи-то руки, обвивающие его тело.       Они обнаруживают себя на полу в полумраке катакомб. Вспотевших, с отдышкой, перепуганных и ужасно потерянных. Альбедо больше не чувствует боли, только лишь… видит, как Скарамучча нависает над ним, смотря на него мокрыми, пронзительными красными глазами. То ли после слез, то ли от ожогов.       — Что произошло? — бормочет священник, но его голос звучит глухо, почти как эхо его мыслей. Он не получает ничего в ответ, лишь хриплое дыхание.       Но и оно замирает. Лишь на мгновения. Страшно долгие мгновения, что проходят до того момента, пока Скарамучча не наклонится, впиваясь в его губы своими. Грех. Этот ненасытно жадный грех разливается по всему пространству, сцепляя их оковами. Приводя в безумную истому, заставляя их ненасытно и жадно, без возможности отпустить, вцепиться друг в друга. Словно время останавливается, и всё вокруг заполняется терзающим ожиданием. Скарамучча не отрывается, их дыхание пересекается, сливаясь в единое целое, создавая атмосферу, насыщенную напряжением. Альбедо чувствует, как каждое прикосновение вызывает внутри него волны незнакомых эмоций: страх, жажду, влечение. Скарамучча отстраняется на мгновение, его глаза сверкают, полные искушения. Пока они оба стоят на грани, вновь замерзая в неопределенности, мир вокруг них сливается в один единый поток, и всё, что было до этого, расплывается в забытье. Каждое мгновение насыщается смыслом, где ошибки, которые они совершают становятся единственной истиной. Волосы Альбедо, его белая рубашка, щеки. Он весь испачкался на грязном полу, это заметно, но Скарамучча не дает себе засмотреться.       Поцелуй, такой спасительный, странный и нужный, продолжается, когда уже и сам священник, не способный терпеть, тянется к чужим губам, накрывая их своими. Страсть, принесенная тварью, затмевает два неподготовленных ума. Пожалеют ли они об этом? Нет. Они не из тех, кто жалеет. Держа лицо Альбедо в своих руках, инспектор чувствует его крупную дрожь — мерзнет. Влажные губы кажутся ему в этот момент эпицентром всего самого важного и значимого в этом мире.       Они отрываются друг от друга лишь тогда, когда становится трудно дышать. Скарамучча падает на спину, ладонью закрывая веки и чувствуя под ними режущую боль.       — Я говорил... говорил вам, что до добра вы нас не доведете.       — Про- простите меня.       — Не извиняйтесь, не ваша вина в том, что мы оказались здесь. В ловушке чего-то прозаично дьявольского.       Альбедо сглатывает, вспоминая образ, пришедший к нему.       — Я никогда не думал о том, что у тьмы образ святости. И что она настолько сильна и настойчива.       — Поверьте, я тоже.       Это место приходится скоро покинуть. Каждый из них оказывается погружен в свои собственные мысли, словно застывшие на поверхности спокойного озера. Никакие слова не могли бы выразить тот хаос, который наполняет их сердца, а образы, волнующие сознание, лишь усиливают думы. Вечерний свет медленно угасает, оставляя лишь тени, словно предвестники того, что еще предстоит пройти. Скарамучча сосредоточенно смотрит на дорогу, а Альбедо вжимает пальцы в обшивку сиденья, словно таким образом пытается удержаться за саму реальность. Их цель становится неопределённой и пугающей. Путь лежит в кафе. То самое, где, обычно, оба завтракают.       Они выходят на парковке всё так же тихо, обходясь минимумом слов. Практически каждый день Альбедо выделяет время, чтобы накормить голубей, обычно бродящих небольшими стайками меж парковкой и кафе, и сегодняшний день должен стать исключением.       Птиц нет.       С лицевой стороны кафе лежат около десяти птичьих тел, лишенных жизни.