part 5;

      Ему ужасно хочется спать, но он не может себе этого позволить. Глаза — красноватые, поврежденные недавним тепловым воздействием — болят от долгого отсутствия сна, а от вкуса кофе начинает подташнивать. Скарамучча понимает, что нужно отдохнуть, но работа не дает ему этого сделать. Теперь он осознаёт, что это неправильно. Он мечтает о том, чтобы просто лечь на свою мягкую кровать и забыть обо всем, а не посещать это душное проклятое место. Но его обязанности не позволят ему это сделать.       В полицейском участке всегда было душно и многолюдно. Впрочем, такое бывает во всех маленьких и скупых на инфраструктуру городах. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязные окна, разгоняют пыль и создают иллюзию тепла. Но за этими преломлениями света скрывается тугая напряжённая атмосфера, пропитанная запахом пота и старых страниц.       Полицейский участок всегда напоминал ему муравейник, где каждый занимался своим делом, но все были связаны общей целью — поддержанием порядка в этом крошечном городке, который, оказывается, имел свои весьма грязные секреты. Возможно, полицейский участок лишь поддерживал видимость работы, но стоит это опустить. Сквозь треск несчастного кофейного автомата пробивались разговоры. Неподалёку, в углу, детектив обсуждал детали дела, а его собеседник, сжав кулаки, мрачнел от безысходности. Словно тени, проходили патрульные, уставшие от рутинной работы. Их взгляды встречались с архивщиками, вечно сидящими за закрытыми дверями, где прятались подшивки, хранители целой эпохи, сторожи пыльных кип документов. Люди ждали, когда наступит новый день, когда из-за дверей выйдет сама надежда в человечьем обличии, а не очередная брошенная судьба.       В этом мире, почти лишённом надежды, каждый ждал своего часа, надеясь на перемены, которые могли привнести хоть каплю света в эту мглистую реальность туманного и серого Биллингса. Именно поэтому Скарамучча быстро уставал от посещения этого места. Сперва инспектору было забавно бывать тут и наблюдать за тем, как он смущает полицейских, но потом и это наскучило.       Как будто каждое слово, сказанное в этом жанровом архаизме, отдавало серой рутиной. Он чувствовал себя как персонаж старого фильма, затерянный среди обыденных забот. На стенах участка висели изображения "героев" правоохранительных органов – среди них виднелось и лицо Сяо. Такого молодого, но уже опытного лейтенанта, шедшего по стопам приёмного отца. Эти суровые лица смотрели на Скарамуччу с недоумением. Каждый визит заканчивался рутинным обменом репликами, которые были известны наизусть. Скар утомленно и язвительно качает головой на взгляды портретов со стены, осознавая, что пора двигаться дальше, переставать пялиться на сухие лица бездушных рабов бюрократии. Единственное, что его удерживает здесь сейчас — вовсе не желание посмеяться над участковыми дураками, так сильно его боящимися.       Инспектор задумчиво глядит в окно, за которым начинает моросить утренний дождь. Воскрешенные в его памяти обрывки событий того злополучного дня не дают ему покоя. Он помнит запах катакомб, грязи и крови. Помнит чувство греха и его голос. Пастор, найденный мертвым в священной обители, — загадка, которую он не может оставить без решения. Теперь уж точно не может.       В кабинет лейтенанта оказывается легко проникнуть. Совершенно никто не препятствует ему в том, чтобы открыть полуприкрытую дверь и проскользнуть внутрь.       Серые стены встречают его тишиной. Сяо нет на рабочем месте. Скар обходит кабинет, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку. Часто ли такие убийства происходят в маленьком городке? Нелепо, но каждый злодей оставляет след — где-то улики, где-то свидетели. Рука инспектора невольно касается ручки на столе лейтенанта, где, как ни странно, лежит запечатанный конверт с пометкой "Срочно". Внутри, на старом пожелтевшем листе, находятся неясные заметки, касающиеся взаимоотношений пастора с некоторыми местными жителями. Мимоходом мелькают имена: Люмин, которая всегда была в тени, и Абрахам, чья любовь к богу порой казалась страстью, задающий жителям странные вопросы о теоретической жестокости бога. Инспектор знает, что спешить необязательно. Он не торопится выходить из кабинета, решив, что пришло время для разгадки новых вопросов и, возможно, неожиданных ответов. Внутреннее ощущение подлой безнаказанности заставляет пойти на риск.       Никто же не накажет его за эту маленькую шалость, если он будет достаточно аккуратным?       Скарамучче думается, однако, лишь о том что он давно не видел такого запущенного места. Стол Сяо, накрытый старыми документами, напоминает поле битвы, где каждый лист бумаги была солдатом, павшим в неравном бою. Он с долей пренебрежения не может понять, как лейтенант, отвечающий за порядок, позволяет своему рабочему месту превратиться в свалку. В углу, на заднем плане, висит карта, обрамлённая пыльной рамой, как будто олицетворяя хаос вокруг.       Скарамучча скользит пальцами по барахлу. Черт ногу сломит. Что-то привлекает его внимание: рукописные заметки, искажённые от спешки, оказываются посвящены недавним расследованиям. Инспектор прищуривается; здесь ли информация, способная пролить свет на запутанные дела? Стараясь игнорировать окружающий его беспорядок, он начинает собирать бумаги, как будто восстанавливает по осколкам тени чужих воспоминаний. Его встречают записи о действительно жестоких странных вещах, которые постепенно захлёстывают город. Это заметно невооружённым глазом. Всё вокруг постепенно, и правда, становится каким-то другим, покрытым пеленой непроницаемой тьмы. Люди становятся злее. Природа трубит о том, что повсюду смерть. Грабежи, убийства, уродливые ужасные случаи. Как же их много. Лицо с Скарамуччи, невольно морщится, по спине идёт неприятная дрожь.       В какой-то момент его взгляд падает на старую фотографию в рамке, деревянной, поставленную как-то слишком небрежно, как и всё вокруг. На ней виднеется лейтенант, видно, ещё совсем мальчишка, несмышлённый подросток. С более плавными чертами лица, но такой открытой улыбкой, пусть немного осторожной, робкой. Рядом с ним стоит отцовская фигура — высокий темноволосый мужчина с прямой военной осанкой и глубокими яркими глазами. Он стоит с одной стороны от Сяо, а с другой находится ещё один мальчишка. Светлый аккуратный, почти не улыбающийся, но источающий, словно бы, какое-то неподдельное счастье. Скарамучча чувствует себя слишком странно, неуютно, глядя на эту фотографию. Будто улыбки этих людей лезут куда-то в глубь него. Когда-то, возможно, это было время беззаботности. Инспектор ощущает странное сочувствие. Паскудное ощущение скребёт внутри кошкой. Тошно.       За рутинной ошибкой в атмосфере служебной жизни прячутся человеческие судьбы, обременённые тяжестью отчаяния. Он вздыхает и поджимает бумаги в хоть сколько-то аккуратную стопку, решив, что даже в таком беспорядке можно найти порядок. В конце концов, он шел сюда не только для того, чтобы разбирать заваленный стол Сяо. И уж тем более не для того, чтобы от фотографий на его столе погружать в свои собственные старые дилеммы.       Инспектор садится в чужое кресло. Взгляд вдруг цепляется за оставленный на краю стола телефон. В принципе... он понимал, что это не его дело и нарушать частную жизнь лейтенанта было бы неуместно, но любопытство одолевает его. Телефон вибрирует. Скарамучча азартно напрягается, усмехаясь про себя этому маленькому совпадению. Видать, Бог, или кто бы то ни был, посылает ему это испытание неспроста. Сообщение появляется на экране, и эмоции, запечатленные в лаконичном тексте, кажутся настолько личными, что невольно возникает желание стать свидетелем момента. Скарамучча не простит себе, если не испортит всю чертову сакральность переписок Сяо с посторонними людьми. Он быстро идет на этот маленький грешок.

Итэр в 1:24pm :

ты просил, если что, тревожить тебя на работе. это не касается меня, но, в общем...

      Короткое и лаконичное сообщение взывает у инспектора внутренний диссонанс, который тут же мешается с подлым желанием продолжить наглое наблюдение. На место сонливости приходит ненормальная бодрость. Он осознает, что за строгими формами дисциплины, возможно, скрываются человеческие тонкости, которые тоже могут оказывать влияние на результат их работы. Кто этот Итэр? Почему Сяо так запросто дает ему пересекать свои границы? Очень интересно. Очень непривычно: в их мире, полном строгих правил и протоколов, внезапно проявляется человеческая сторона, которую, кажется, никто не хотел замечать. И никто не хотел показывать.       Скарамучча быстро отвлекается от своих мыслей, чтобы не усугублять ситуацию. Но в голове уже закрадываются мысли. Инспектор знает, что непреднамеренно ждет продолжения красивой откровенной истории, как будто от этого зависит чья-нибудь скупая судьба. Например, под описание подходит его собственная. Приходит новое сообщение.

Итэр в 1:24pm :

я нашел в спальне твоё удостоверение. вот дурачок. наверное, выпало из кармана.

и что ты бы делал, если бы такое произошло на улице?

только из большого уважения к тебе, я не буду прятать его до тех пор, пока ты не заподозришь меня в этом зверском преступлении, растеряха.

      Глаза бегут по тексту почти с жадностью. Вскоре, Скарамучча, приглядевшись к двери, прислушивается. Шорохи и тихие голоса за пределами комнаты словно разрастаются — зловещая симфония, тянущая его к таинственному. Мысли о том, что его могут поймать за этим злостным копошением, наполяют его ум. Каждый звук цепляется за его воображение, создавая картины, полные интриг и опасностей. Как же сладко это внезапно ощущается. Сердце, кажется, бьётся быстрее, нарастающее волнение заставляет его едва отпрянуть от кресла. Он понимает, что с любопытством всегда приходит риск, но в этот момент желание разгадать тайну — или просто сунуться не в свое дело — оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Новые сообщения заставляют телефон продолжать тихо вибрировать.

Итэр в 1:27pm :

а вообще.

спасибо, правда. это то спасибо, которое я побоялся бы сказать тебе вслух.

ты спас меня этой ночью, оказавшись рядом. ко мне не приходил образ твари.

единственное, пожалуй, что я хочу сказать...

я верю в те сны, которые вижу, сяо. если появится новая жертва, то она будет последней.

что будет дальше я не знаю.

за все эти годы я так и не понял, что за люди хотят пришествия тьмы, и зачем.

      Как же занимательно. До тихого ироничного смеха смешно. Близость, дьяволы, смерти и расследования. Всё сплетается в омерзительно плотный ком.       Инспектор выглядит на документы лейтенанта и чувствует, как внутри него внезапно борются противоречивые эмоции. С одной стороны, он хотел бы указать на ошибки Сяо, даже потыкать его носом в некомпетентность. Указать на те мелочи, которые могут стоить им обоим карьеры. С другой стороны, он сам не безгрешен. Он показал Альбедо катакомбы. Воспоминания о том, как он делился со священником несанкционированной информацией, мгновенно усмиряют его уверенность.       — Мы все люди. Грешные-грешные люди... — произносит он тихо, покачиваясь на удобном кресле. Инспектор знает, что чрезмерная строгость может привести к закрытости, к непродуктивности. Надо найти баланс между настойчивостью, заносчивостью и... пониманием, как бы странно для него это не звучало. Чтобы не потерять ту ниточку, которая связывает их, как коллег.       Важно помнить, что подробности дела — это не просто информация, а ответственность. Дверь в кабинет открывается слишком резко. Лейтенант вхожие не один, а с коллегой. Взгляд у него порядочно усталый, как будто всего на свете повидал и не осталось никаких сил на новые впечатления. Глубокие тени под глазами выдают бессонную. ночь, проведенную в размышлениях, поисках смысла и внутренней борьбы. Ночь не в своей кровати. Ночь в чутком полусне.       Сяо посмотрит на рядового, озадаченно поднимая брови. Мозг его все еще пытается осмыслить последние события — привычный ритм жизни, нарушенный ужасным преступлением, и внезапный обвал под ногами. Внезапные откровения Итэра, которые черт знает, как понимать.       — Как это возможно? — спрашивает он, пытаясь подавить нарастающее раздражение. Каплю дёгтя подбавляет и то, что он обнаруживает Скарамуччу в собственном кресле. Рядовой полицейский, слегка покачиваясь, продолжает рассказ.       — Он потерял сознание в допросной, когда мы спрашивали его о материалах. Мы мучительно ожидали его ответов, но парень так и не сознался. Просто рухнул со стула, разбил себе нос.       Сяо стискивает кулаки, — это видит один лишь Скар, тихо хмыкая про себя — знает, что каждая секунда на счету.       — Куда его увезли? — холодно проговаривает он, шагнув вперед.       Полицейский указывает на металлические двери, ведущие в следственный изолятор.       — Неудивительно. Он отказывался ото сна. От пищи. Разберитесь с этим.       — Слушаюсь, но... парень убил свою мать, а родни у него больше нет. Свидетелей в доме не было.       — Позже, — строгость лейтенанта заставляет мужчину скоро выполнить приказ и, скрывшись за дверью, плотно ее закрыть.       — Парень убил свою мать? — любопытство Скарамуччи однажды погубит его, если он не перестанет совать нас у чужие дела. Впрочем, оно уже настигло его.       Сяо ловит его глаза своим недобрым взглядом. Правда, между ними есть сходство. С каждым днем оба все глубже погружаются во мрак чужих тайн, как будто ищут утешение в этих обглоданных скелетах. Вмешательство Скарамуччи становится привычным, как дыхание, и ему кажется, что именно в этом хаосе он находит свою силу. Вмешательство Сяо же — неизбежное. Но чем больше они знают, тем меньше остается пространства для собственных чувств; их любопытство, когда-то искреннее, теперь превращается в проклятье. Они блуждают по катакомбам, обдумывая сюрреалистические откровения, которые заполняют всё вокруг. На стенах этих самых катакомб их сознания, мерцают тени, и в каждой из них они видят отражение своих душ. Искаженные, мучимые.       — Пока ты не предоставишь мне документов о решении продемонстрировать детали дела, Скар, я и слова тебе не скажу.       — Я здесь не для этого. И даже не для того, чтобы обзывать тебя параноиком. Хотя, впрочем, ты и сам хорошо с этим справляешься. Да, дружище? — смешок. Новый. Настало время вспомнить, что истинная сила в умении оставаться вне чужих дел. Он пытался выбраться из этого порочного круга, но тьма, которую он сам же освободил, затягивает его все глубже.       — Дружище? Прекрати это фамильярство.       — Да ладно тебе. У меня складывается стойкое чувство, что пастор Абрахам умер нарочно. Для того, чтобы нас с тобой подружить, — внутренний голос шепчет Скару о том, что спасение из этой поруки язвительности и взаимного подтравливания возможно. Но только если он осмелится сам столкнуться с этой жестокой критикой — с самим собой.       Со своими желаниями. Своими грехами. Своими слабостями.       Поцелуй жег губы вплоть до сего момента. Скарамучча снова и снова чувствовал тот жар, который пронзал его. Воспоминания наслаивались пластами, как краски на холсте, разбавляясь и смешиваясь, создавая пестрый мир. Каждое мгновение — это как вспышка света, мелькающая в темноте его сознания, заставляя сердце биться быстрее от сладостного и одновременно болезненного осознания. Он помнил все до мельчайших деталей. Запах священника преследовал его, вызывал невольную дрожь. Это было нечто более, чем просто аромат; это было обещание и запрет. Он чувствовал, как руки Альбело хватали его — наверняка он никогда в своей жизни не замолит то, каким он был в то мгновение — оставляли тайные отметины на душе, которые невозможно стереть. Такие моменты, как сейчас, пронзали его до боли, вплетались в ткань его существования, напоминая о том, что удовольствие и страсть всегда идут рука об руку с тьмой. И, кажется, со святостью. Наверное, Альбедо и правда чувствует себя падшим во грех.       Каждый раз, когда он закрывает глаза, это становится словно ритуалом. Вспомнить произошедшее в катакомбах. Да, Скарамучча бесчестный и жадный до своих желаний человек. Греха там гораздо больше, чем красоты, он не может устоять перед искушением еще раз вернуться к тому, что накрывает его волной забвения.       — На вот, — Скарамучча вдруг достает из своего небольшого кожаного офисного портфеля папку. Это то, над чем он работал всю эту чертову ночь. — Я кое-что разузнал. Ты знаешь о том, что за люди жили в Биллингсе в прошлом столетии? А я тебе расскажу.       — Это так важно? Решил поиграть в детектива? — лейтенант скептично фыркает на чужие слова, стараясь навести хоть какой-то порядок на своем столе, когда Скарамучча с небрежным шлепком кладёт папку поверх других.       — Не язви мне, просто так я бы не стал этим делиться, — злой и усталый холод тут же заставляет Сяо перевести взгляд на бумаги. Он бежит глазами по строчкам файла в папке в такт чужим словам. — Расскажу тебе сказку. Тебе понравится, уверен. Века назад Биллингс был центром поклонения таинственным силам. О, нет. Это были не племена индейцев, не угадал. Интереснее. Это было нечто почти языческое, странное и очень жестокое. Божество, имевшее два лика. Лик святости и лик греха, — Скарамучча, повествуя, отправляется в неторопливое шествие по кабинету. — Силы твари, как утверждали почитатели, могли влиять на судьбу людей. Эта древняя сущность, напоминала демона, завладевала умами и душами местных жителей, заставляя их приносить кровавые жертвы и проводить ритуалы, чтобы задобрить потусторонние силы. Город наполнялся шепотом загадочных заклинаний и странными обрядами. А серые тучи, нависавшие над городом, казались символом неразгаданного ужаса.       — Меньше лирики, — Сяо говорит это с уколом. Но в его голосе слышно то, с каким неподдельным вниманием, как чутко он слушает чужие слова.       — Без лирики не выйдет, — Скар усмехается, поддевая со стола полицейский жетон лейтенанта. Пальцы неторопливо крутят предмет, откидывающей в стороны блики, создаваемые светом лампы. — Город жил тесно со своим демоном очень долгие годы. Но время неумолимо шло, и в эти места пришло новое поколение. Гонимые евреи, беженцы из Европы, искали укрытие в штатах, надеясь найти мир и покой. Среди них были и те, чьи семьи погибли под пытками и в бегах от нацистской Германии. Люди, потерявшие всё, что им дорого, и оказавшиеся прибившимися к почитателям большого культа древнего демона. Но стремящиеся к свету. Они верили, что это иудейский ангел гибели Аваддон, обладающий силой отмщения, и что он сможет защитить их семьи и вернуть справедливость в их жизни. Так, в Биллингсе слились две эпохи: одна, пронзённая мраком и мистицизмом, и другая, полная надежды и стремления к восстановлению. Город, некогда погружённый в бесконечные ритуалы, стал местом единства и борьбы за справедливость, где цвет надежды начинал распускаться среди серых теней прошлого.       — То есть в городе, по-твоему, может оказаться два культа?       Сяо складывает руки на груди, хмыкая на рассуждения Скара. Жетон опускается обратно на стол. Его недовольство кажется явным — слова лейтенанта звучат как упрек за зря потраченное время, хотя на самом деле он лишь делится своим сомнением.       — Вот чем ты меня слушаешь? Нет, ты извлек из сказки не тот вывод, — Скар вздыхает и поворачивается к лейтенанту. — Смешение древнего и нового создало уникальную веру, где мстительное божество соседствовало с искренними молитвами. И хотя страх перед темными силами не исчез, жертвы всё ещё приносят, культ продолжает существовать до сих пор. Это же очевидно. Искать его стоит среди семей тех самых переселенцев.       — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть?       — Да, конечно. Пусть это будет нагло, некрасиво, пусть это нарушает личные границы.       — Мне начать ходить по домам семей переселенцев? — Сяо нервно взмахивает руками, на его лице появляется раздраженное выражение. — Или, может, вообще по каждому дому? О, да. Буду аккуратно стучать по дверкам и задать избитый вопрос: "Вы случайно не еврей?".       — У тебя целый штат патрульных. В чём проблема? Пусть ходят, да проверяют документы.       Оба слишком быстро начинают вспылять, тона повышаются.       Итэр, по ту сторону двери, замирает на пороге, прислушиваясь к звукам, которые разносятся внутри. Голоса становятся все отчетливее, и он различает напряженные интонации, полные то ли злобы, то ли беспокойства. Сяо спорит, строжится, звучит сбитым с толку. Кажется, он знает весь спектр его эмоций даже на слух спустя так много лет разлуки. Что будет, если он вмешается? А что будет, если нет? С решимостью в глазах Итэр толкает дверь и сделает первый шаг в непредсказуемое пространство. Он ведь слишком решителен для того, чтобы совершить этот необдуманный поступок. В кармане его растянутой староватой ветровки он держит удостоверение Сяо, которое тот забыл у него дома. Дорога да участка коротка. Им было принято решение по-человечески поговорить и занести удостоверение самостоятельно.       Янтарные глаза ловко, метко бегут по кабинету. Сяо стоит почти насупившись. Глаза Итэра холодно сощуриваются, когда он замечает незнакомца, что уже устроился в удобном кресле лейтенанта. Глаза его сверкают ироничным светом. Сяо, стоя у стола, внимательно изучает документы, которое незнакомец двинул по поверхности. В воздухе витают напряжение и недосказанность.       — Доброе утро, лейтенант. Я не помешаю вам? — Итэр говорит это настороженно, однако не похоже на то, чтобы он робел. Голос у него вкрадчивый, аккуратный, но требующий. Весь он словно соткан из двух этих крайностей.       — Нет, Итэр, не помешаешь, — эти слова произносит в ответ Скарамучча театрально дружелюбно с ноткой показательной колкости. Честно говоря, он тыкает в это имя наугад, но попадает.       Сяо недолго молчит, смеряя Скарамуччу долгим, тяжелым взглядом. Откуда этому подонку знать? Тишина, повисшая в воздухе, кажется невероятно густой, словно между ними проложили невидимую преграду. Скарамучча, знающий, что его лукавство не останется незамеченным, пытается сохранить привычную ухмылку на лице, но что-то в Сяо заставляет его выходить из себя. Медленно, верно. Глаза этого человека, как трещины в замороженном озере — глубоки и опасны.       — Проходи, Итэр, — на этот раз голос подаёт лейтенант.       — Я принес тебе твое удостоверение. Кажется, ты забыл его. Или выронил, — Итэр старается не обращать внимание на "третьего лишнего".       — Как жаль, что я уже ухожу. Так приятно видеть то, что о тебе заботятся. Познакомишь меня со своим другом, м? Кажется, он очень-очень интересный и загадочный человек. Я бы с ним пообщался поближе, — Скармучча встает с кресла, направляясь к выходу. — О разном. Например, о Боге.       — Спасибо большое, что занес его. Прости мне мою безалаберность.       — Ничего. Главное, что я смог тебе помочь. Не всем все-таки везет получать заботу, — честно признаться, Скар и не рассчитывал получить укол в ответ. Он понимает, что дальше разговора не будет. Пора уйти прочь, основную свою цель он выполнил.       — Смотри, Сяо, — произносит инспектор, прежде чем закрыть за собой дверь. — У тебя есть возможность сохранить то, что тебе так ценно. Только вот ты этого не хочешь. Такой ответственный, отважный полицейский. Или не ценишь то, что имеешь. Подумай, как сильно может пострадать твоя ценность, если ты не подойдешь с должной ответственностью к делу, безжалостно расправляющемуся со всем, что людям простым дорого. Смотри внимательно, Сяо. Смотри.

***

      Слова, произносимые Альбедо, резонируют в воздухе, словно колокол, звуки их усиливаются и множественно отражаются от стен, покрытых символами и рисунками. Белые стены его комнаты в небольшом пасторском домике при церкви, теперь исписаны и счерчены. Каждое произнесенное слово на латыни, каждый звук отзывается эхом страданий тех, кто когда-либо искал в этом сакральном месте утешение. Свет, текущий из пентаграмм, становится все ярче, словно притягивая к себе тени, углубляясь в существо самого пространства. Оно обретает новую жизнь, выпускает на свободу силы, о которых лучше бы не вспоминать. Кровь, стекающая в бокал, сначала сверкает, как алое вино, но в ней уже проявляется стальной оттенок — клятва вызванная изменением заточенного духа. Альбедо, погружаясь в ритуал, ощущает, как холодные пальцы мертвой хватки пробираются по его позвоночнику. Голова болит. Болит, как тогда Он бросает короткий взгляд на отражение своего лица в бокале — входят в него страх и решимость в равной мере. На этот раз он не собирается отступать; он пришел, чтобы освободить тех, кто был поглощен этой черной бездной.       Дневник Абрахама лежит в стороне. Прочитанный, забытый и ненужный.       Внезапно, шум вокруг обостряется, и стены комнаты начинают трястись, как будто сам храм восстает против своего созидателя. И как только Альбедо завершает последние слова, звонкое урчание твари накрывает его как одеяло. Свет из пентаграмм превращается в слепящее сияние, и из него начинает вырастать тень, принимающая форму потерянного духа. В этот миг его сердце замирает: они встретятся с тем, кого не так-то легко было вернуть. С тем, кого он хотел прогнать.       Во тьме за окном падают хлопья снега, пусть на улице и стоит сентябрь. Они становится предвестниками того, что был найден тот, кто станет для твари Исцелением.