part 6;

      Тени деревьев, словно призраки прошлого, бросают длинные черные линии на белоснежный настил.       Кажется, каждый шаг отдается эхом тоски, пронзающим многослойную тишину. Лес, утопающий в серых оттенках, скрывает в себе множество тайн, но сейчас они словно застыли в ожидании. Время здесь потеряло свой смысл; часы, минуты, мгновения заблудились среди ветвей и, в одну странную ночь, замороженных корней. Сквозь плотную завесу еловых деревьев просачивается слабый свет, раскрашивая тонкий снег в холодные пастельные тона. Ноги сами ведут по знакомым тропам, хотя каждая петля кажется новой, полна свежих воспоминаний и забвений. Листья тихонько шепчут на ветру, рассказывая о чем-то совершенно неприглядном, спрятанным под пеленой белого.       Глубоко внутри, где-то за пределами видимого, таится страх. Он сжимается, подобно холодным пальцам вокруг сердца, заставляя задаться вопросом: что произошло с этим местом? С этим городом. Где смысл, который некогда заполнял эту пустоту? Незримо чертов запутанный и холодный лес становится не только физическим пространством, но и метафорой утерянной связи, пробуждая воспоминания, которые лучше бы остались забытыми. Сила тишины становится угнетающей. Каждый шаг по ненадежным тропинкам вызывает эхо шагов, словно кто-то незримо следует за ним, изучая каждый гигантский ствол и каждую тень, прячась ща ним. Листья, переминаются под ногами, шепчут загадочные послания, напоминая о том, что произнесенные слова уже давно затерялись в потоке греховных деяний. Страх становится его спутником, сжимая глотку и приковывая внимание к теням, которые, кажется, тоже помнят.       Помнят каждую смерть. Помнят каждую ошибку. Помнят все причины и знают обо всех последствиях.       — Нет, — стон, надломленный и тяжелый, звучит хрипло.       Итэру тяжело дышать.       Глаза болезненно разлепляются, и тело вдруг окутывает покрывалом удушающего холода. Плечи начинают судорожно дрожать. Голова с трудом осознает происходящее.       — О, нет. Только не это.       Холодно и омерзительно сыро. Итэр находит себя лежащим в лесу, осознавая, что оказался здесь, по всей видимости, в бреду. Перед его глазами расплывчатые силуэты деревьев, их черные стволы словно стремятся вырваться из земли, вытягиваясь куда-то слишком ввысь. Он лежит на сырой заснеженной листве. В позвоночник упирается что-то большое и металлическое. Он не сразу понимает, что лежит на большом люке не земле, и в спину ему упирается замок. Старый и ржавый. В ушах шумит ветер, принося с собой отголоски шорохов, будто кто-то двигается в его сторону. Как же становится страшно. Итэр пытается подняться, но мышцы не слушаются, словно каждое движение отзывается резкой болью. Он пытается вспомнить, как здесь оказался. Размытые образы мелькают в голове: вечерняя прогулка, потом дом, скупой ужин, переписка с коллегой, фотография Сяо на прикроватной тумбе. Женский голос, напоминание о том, как важно быть осторожным. Голос Люмин.       Сейчас эти воспоминания сливаются с мраком, оставляя лишь чувство безысходности. Итэр делает глубокий вдох, но воздух кажется тяжёлым, полным сырости и звуков, которые трудно разобрать. Итэр обхватывает свое холодное тело холодным руками. Больно двигаться, больно дышать, больно ступать по снегу. Больно становится и тихо заплакать.       Собравшись с силами, он все же поднимается на ноги. Вокруг стоит гнетущая тишина. Страх, сосредоточенный вокруг, начинает пробираться в его душу, но он заставляет себя идти дальше, невольно сверяя шаги с мелодией бешено стучащего сердца. Его пальцы касаются коры. Он направляется вперед, не зная, что ждет его впереди. И с каждой секундой всё больше осознаёт: это не просто заблудившееся сознание. А испытание. Дрянное новое испытание его снов, испытание демона, подлая шалость паршивой твари. Чтоб этот проклятый провалился под земную кору. Чтоб он горел в заточении адским пламенем. Итэру так ужасно плохо, что он уже не видит грани между реальностью и кошмаром. Он чувствует панику. И словно что за ним кто-то следит. Эхо шагов слышится ему из-за спины. Вместо спасения, на пороге все крепче ощущается предательство. Ведь каждый шаг кажется ошибкой, а каждая мысль — криком о помощи. Не раз он пытался собрать себя в кулак, прогнать мрачные видения, однако, чем больше он борется, тем сильнее сжимает его гнетущее ощущение. Так было и с его желанием бежать из города: чем дальше Итэр был от Биллингса, тем громче Биллингс звал.       Вокруг сыро и темно, и его душу одолевает паршивое предчувствие чего-то ужасного. Сердце колотится, как будто пытается вырваться из груди, а воздух вокруг наполняется морозной тяжестью. Замерзает все вокруг. Он зажимает пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь, и вспоминает о том, что привело его сюда.       Темнота кажется живой, будто это она наблюдает за ним, выжидая момент, чтобы снабдить его своими холодными объятиями.       — Ну, давай... Где же ты? — он выискивает в кармане домашних штанах телефон, отсыревший и почти разряженный. Находит. Бредёт по лесу, пытаясь поймать сеть. Итэр знает, что здесь, среди вековых елей и мшистых камней, никогда не было никакой связи, но надежда вдруг пробуждается в его груди. — Может быть, в другой части леса всё иначе?, — шепчет он, медленно продвигаясь вперед. Время с каждой минутой кажется более размытым.       Внезапно он останавливается, прислушиваясь. Казалось бы, лес молчит, но чуть в стороне слышится тихий шорох. Неужели кто-то еще здесь? Чувствуя нарастающее волнение, он снова предпринимает попытки найти чертову сеть. Спокойствие природы парирует его внутренний хаос, а он, словно в трансе, шагает дальше в неизвестность. Вспоминает, какого это было в детстве. Каждый раз просыпаться посреди ночи, сдерживаемый сестрой, которая не давала ему совершить эту ошибку — затеряться где-нибудь в новом порыве лунатизма.       Итэр вспоминает те ночи ненароком. Когда в темноте, в полусне, его душу охватывало желание исследовать мир за пределами их уютной комнаты. Сестра, даже в самые тревожные моменты, была опорой. Ее тихий голос, прошептанный сквозь легкую завесу сна, всегда возвращал его к реальности.       — "Не сейчас, Итэр. Ты совсем забывает о том, чему я тебя учила. Нужно брать контроль над собой, над своими страхами. Ты же сильнее них. Мы с тобой всё сможем", — говорила Люмин, и он, несмотря на внутренний порыв, оставался рядом с ней, на мгновение забывая о своих фантазиях.       Плечи дрожат от холода, а зубы начинают стучать, несмотря на то, что он сжимает их сильнее. Он знает, что ему нужно как можно быстрее добраться до тепла и сухой одежды, но пока он не может остановиться. Мокрые волосы, собранные в косу, липнут к плечу, создавая ощущение, что его тело превратилось в ледяную статую. Но он не сдается, он продолжает судорожно шагать, преодолевая боль и усталость. Он медленно пробирается сквозь деревья, стараясь не споткнуться, не посколользнуться на сырой и гнилой листве. Весь он и так грязный, испачканный. Сердце колотится в груди, и он чувствует, как холод проникает в его одежду. Свет фар проносится мимо, как призрак, играя тенями на стволах деревьев.       Да, боги, да. Он выходит к трассе.       Шум трассы становится все яснее, будто зовет его, манит к себе, обещая спасение от этой мрачной тишины. Он ускоряет шаги, пытаясь сбежать от беспокойства, но каждая тень казавшаяся ему угрюмым призраком, наблюдающим за ним, скользит по спине, как бы давая обещание. Не отпустят. Отчаяние накрывает его, и он ловит себя на мысли, что, возможно, лучше было бы не засыпать этой ночью вообще.       Итэр пытается успокоить себя. Он смотрит на свою сеть, набравшись по пригорку, ногами в промокших, чернющих от грязи и влаги носках, стоя на обочине пустынной трассы. Страх не отступает вовсе, даже сейчас. Всё ещё накатывает волнами, и в голове крутятся мысли о том, как долго ему еще ждать. Каждый процент батареи его телефона напоминал о том, что время уходит. Он вновь глядит на экран — всего пятнадцать процентов заряда. Итэр сильно сжимает губы. Он знает, что Сяо поторопиться, когда дело касается помощи. Ему нужно объяснить лейтенанту, как критична ситуация, но с каждым мгновением страх заползает всё глубже. Если телефон разрядится, что он будет делать? Вдоль дороги проносится пара машин, но ни одна не останавливает своего движения. Никто не хочет помочь ему. Холодному, промокшему, напуганному, поваленному в грязном первом снеге. Итэр чувствует себя на грани отчаяния. Сет вдруг появляется.       Он судорожно, грязными руками набирает номер Сяо, сжимая телефон в руке так сильно, что почти ощущает, как и без того замерзшее тело начинает дрожать от волнения. Пустота вокруг напоминает о безнадежности, и он плотно закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на длинных гудках в трубке. В этот момент он понимает — нужно цепляться за надежду.       Слышится перебоями хриплый голос.       — Почему ты не спишь? Четыре утра, Итэр, что произошло?       — Я н-на трас-се, — он глядит на небольшой указатель на дороге вдали, сощуривается. — На второй восточной трассе, Сяо. З-забери меня, Сяо, пожалуйста... Мне так холодно. Я не знаю, как я здесь оказался. прошу тебя, поскорее. М-не так... плохо.       В его голосе слышны нотки страха. И так много непередаваемой боли. Это не та паника, что можно услышать в ярком отчаянии; это больше похоже на глубокую бездну, из которой невозможно выбраться. Размышляя о возможных причинах его состояния, Сяо чувствует, как сердце замирает. Молчание по ту сторону провода длится всего секунду.       — Понял, скоро буду.       Всего через пару минут Сяо запрыгивает в свой старенький седан, зная, что время не на его стороне. Итэр исчезает без следа с этого момент, до него становится невозможно дозвониться. И чувство появляется такое, что в этом поиске каждая секунда могла бы стать решающей. Ветер свистит за окнами, а асфальт под колесами мелькает полу стёршимися белыми полосами, пока он мчится по междугородней трассе. Проходит всего пятнадцать минут, но кажется, что целая вечность. Он четко знает, что Итэр не мог уйти далеко — привычные места его подлунных прогулок всегда были в пределах городских границ. Мысленно Сяо пытается представить, что могло случиться, и сердцебиение учащается, обостряя каждую деталь вымысла. Сквозь холодную дымку он замечает фигуру, стоящую у обочины. Сердце в груди застывает — это мог быть Итэр. Машина останавливается с резким скрипом, и Сяо выскакивает, зная, что каждая секунда важна. Лицо Итэра излучает сильную тревогу, и он говорит Сяо с налетом паники. Дрожащими губами.       — Ты здесь. Неу-ужели ты здесь.       — Хоть запирай тебя на ночь дома, — в спешке произносит лейтенант. Он стягивает с себя свою кожаную куртку с подшерстком, чтобы парень не замерз. Всё нутро кричит в волнении. Он хочет ринуться, обнять Итэра, но гораздо важнее срочно увезти его в безопасно место.       — Зап-при меня. Плев-вать, запри меня в след-дующий раз. У себя, у м-меня. Да где угодно!       Сяо с трудом подавляет порыв, который клокочет внутри. Итэр, с дрожащими губами, смотрит на него, и сердце сжимается от беспомощности. Сяо торопливо снимает с себя куртку и обвязывает ею плечи парня, стараясь прикрыть его от пронизывающего ветра. Взгляды их, полные тревоги, встречаются , и в них отражается множество эмоций — испуг, надежда, нежность, как будто их сердца говорят друг с другом на языке, не понятном даже им двоим. Куртка теплая. От нее пахнет домом Сяо. Старым, уютным и обставленным кучей отцовского барахла.       — Нам нужно уходить, — произносит лейтенант, едва сдерживая волнение в голосе. Итэр кивает, но никуда не двигается. Кажется, секунды тянутся в бесконечность. Ему больно идти. В этот миг он понимает, что его охватывает не только страх за собственную жизнь, но и чувство полной беззащитности — чувство, которого он никогда не хотел испытывать.       Сяо кладет руку на спину Итэра, помогая ему идти к машине. Каждый мускул его тела напрягается от боли, как натянутая струна. Он берёт себя в руки и ведет их в сторону машины, спрятанной в тени деревьев на съезде. В голове постоянно мелькают мысли: что делать дальше, куда ехать. Но сейчас самое главное — добраться до безопасного места. Сяо чувствует как в груди разгорается огонь. Да, Итэр бежал от него. Но бежал потому что был по-прежнему гоним обстоятельствами, как осенний лист, но в его глазах таилась теперь не загадка, которую он так хотела разгадать когда-то. Теперь там таилось стремление к безопасности. Возможно, Сяо хотелось, чтобы в нём нуждались. И теперь он чувствовал себя Итэру нужным. Он заберет его к себе домой. Прямо сейчас. Спрячет в тепле, укроет от одиночества, отогреет, не отпустит больше.       Машина трогается.       — Приедем домой, и ляжем вместе досыпать. Понял? — теперь Сяо понимает, что ему есть, за что бороться, что чертова тьма, пожалуй, имеет место быть. Даже если она лишь в их умах. Даже если она существует лишь косвенно. — Я так напугался.       — Прости меня, пожалуйста, — дрожащее тело Итэра вжимается в дверку. Он натягивает на плечи куртку, как спасательный жилет.       — Прекрати извиняться, ты делаешь это каждый раз.       Недолгое молчание виснет, прежде чем Итэр судорожно вздыхает, глядя на лейтенанта.       — Третья жертва. Она случалась. Я это почувствовал.       — Как? Ты... видел смерть во сне?       — Нет. Просто тварь, она больше не приходит ко мне в образе Люмин, не корит меня. Теперь она ликует, она свободна и не требует крови. Я думаю, что третья жертва не погибнет. Третья жертва станет сосудом для твари, вырвавшейся и сполна напитавшейся отчаянием.

***

      Пасторский домик стоит в тени маленькой церкви, словно молчаливый хранитель её тайн. Небольшая, почти скромная, церковь в Биллингсе, казалось, не могла вместить всех тех надежд и страданий, что собирались в её стенах. А на переднем плане — аккуратный домик пастора с обрезанным газоном, который в эти осенние дни покрывает пелена снега. Каждое утро еще недавно пастор Абрахам выходил на улицу, чтобы очистить дорожку от листвы лип, растущих вблизи. В первый снег его шаги оставляли едва заметные следы на белом покрове. Он часто задумывался о прихожанах: и о бедной Люмин, потерявшей всю семью, и о мистере Чжун Ли, приютившем сироту, но не способном найти покоя своим грехами. И об Итэре, таком невинном и запутавшемся. Таком притягательном в его беззащитности. В один из таких дней, полных воспоминаний, когда солнечные лучи пробивались сквозь облака, Абрахама не стало. И слава Богу.       И что он, черт возьми, в этом месте забыл?       Скара стучится к Альбедо, переменная с ноги на ногу.       Как только дверь открывается, Альбедо встречается своим взглядом с его, одаривает короткой и такой привычно добродушной улыбкой. Его светлые волосы слегка колышутся от ветерка, проникающего в пасторский домик. Солнечный свет нежно разливается по порогу, придавая всему вокруг едва ли не золотистый оттенок. Скарамучча, поправляя свою шапку из-за отсутствия должной смелости, хочет что-то сказать, но его опережают.       — Добрый день! Как приятно видеть вас.       Инспектор поджимает губы.       — Я заметил, что вы не брали трубку. Меня это обеспокоило. Ведь ты знаешь, как я отношусь к работе. Я уж было решил, что после посещения катакомб с вами что-то произошло.       Альбедо слегка пожимает плечами и мягко отвечает. Вид у него умиротворённый, спокойный, такой необыкновенно правильный. Весь священник словно соткан из праведности. Он наблюдает за мимикой Скарамуччи, за его живыми эмоциями. Каждый его взгляд, каждое слово, произнесённое с добротой, словно наполняет окружающее пространство странным светом. Сегодня это почему-то вдвойне ощущается.       — У меня было несколько дел, которые требовали моего внимания. Но не стоит волноваться, я в полном порядке, — он отводит взгляд в сторону. Вдруг лукаво смеётся сам про себя, словно игриво. Скарамучча наблюдает за этим, ощущая странный отклик внутри. — Мне по душе ваша забота, инспектор. И все же, как же вы мог подумать, что я заброшу всё ради слишком недорогого уединения с вами?       — Я бы не стал занимать, у вас много времени, — инспектор внимательно выглядывается в чужие лазуритоввк глаза. Они, как и обычно, выглядят проникновенно на солнце. — Но. Неужели ты думаетр, что сможете укрыться от меня, особенно когда сами сделали нашу работу совместный?       Альбедо не вдается в подробности ответа, вдруг пропуская Скарамуччу внутрь.       — Давайте поговорим о том, что действительно вас волнует.       Сразу на короткой прихожей оказывается светлая кухня. Стены украшают деревянные панели. На кухне пахнет чаем, происходит небольшой творческий беспорядок. На столе стоит словно бы давно увядший букет цветов. Лежит поварская книга, столешница обсыпана мукой. В воздухе витает нотка уюта и легкой хаотичности, словно на мгновение времени все оставшиеся крупицы комфорта этого проклятого города сосредоточились именно здесь, среди этих простых вещей. Взгляд Скарамуччи невольно останавливается на открытой странице поварской книги, где четкие буквы и иллюстрации рассказывают о простом семейном рецепте пирога. Смотрит он и на муку, внезапно осознавая, что этот беспорядок явно раздражает его чуть меньше, чем беспорядок на столе лейтенанта.       Увядшие цветы, чернющие, стоят в вазе. Явно уже сгнившие. Почему же Альбедо их не выбросит?       — Как вы чувствуете себя после посещения катакомб, инспектор? — вопрос священника звучит вежливо. — Ох, простите меня за беспорядок. Вы будете чай?       — Нет, не буду, — Альбедо поднимает свою собственную кружку со стола. А Скарамучча не может найти себе места. Он кажется сам себе здесь таким чужим. — Всё в порядке. Я выслал вам на почту некоторые материалы. После посещения катакомб мне пришло на ум изучить больше информации о верованиях города, и я нашёл нечто интересное.       — Вы герой, — священник мягко улыбается. — Я ознакомлюсь с материалами, как только разберусь с делами.       — Вы действительно собираетесь готовить мясной пирог? — с усмешкой спрашивает инспектор, поднимая брови. Альбедо кивает, неопределенность на его лице выдаёт, что он сам не слишком в это верит.       — Я стараюсь, — отвечает он, вдыхая аромат чая. — Но иногда бывает сложно сделать что-то действительно стоящее.       Скарамучча, заметив настороженность на чужом лице, подходит к столу в какой-то внезапной и новой для него самого решимости помочь. Он ловко разбирает ингредиенты и готовит чашку для теста. Аккуратно. Без грязи. Наученно. Альбедо, наблюдает за ним, почувствовав, как в воздухе воцаряется не только запах тепла, но и ощущение того, чего он в прочем, так сильно хотел. Его присутствия.       — Вы разбираетесь в готовке?       — Ну уж получше людей, которые вместо дрожжей собираются насыпать в тесто пищевую соду, — ирония сосредотачивается в его голосе выраженным комком. Он поднимает взгляд на священника, замечая, однако, кое-что, что, пожалуй, лучше бы проигнорировал.       Скарамучча знает, что ошибки повторяют только законченные идиоты.       — Вы весь заляпались мукой. У вас в ней вся щека, — он знает, что должен отступить, но его рука зависает в воздухе, кажется, сковавшаяся в искреннем порыве. Пальцы вдруг аккуратно мажут по краю чужого носа. Он стирает с лица Альбедо муку и чувствует, что от этого жеста все внутри него скручивается. Он знает, что эта короткая слабость, внезапная теснота, этот легкий, почти неслышный шёпот дыхания — его дразнят.       Альбедо и не старается его остановить или сдвинуться с места. Он просто внимательно наблюдает то, как чутко и удивительно осторожно пальцы скользят по его коже. Он резко чувствует тепло, исходящее от инспектора, и его грудь заполняется предвкушением. Трепетом, который невозможно отрицать. Его проницательные глаза театрально полнятся удивлением и чем-то еще, что Скарамучча не может различить. Они притягивают его к себе. Они становится такими близкими, что он может различить каждую морщинку, каждую тень на коже. Он не мог бы вспомнить, когда в последний раз кто-то вызывал у него такую бурю эмоций. Таких двояких. Перед ним священник. Человек религии и явно тот, кто ощущает перед ним огромную вину за всё произошедшее. Перед ним тот, кто, возможно, прочёл уже сотню молитв для того, чтобы замолить их прегрешение. А Скар всё тянется к этому греху, тянется ненасытно и ревностно.       Вдруг в его разум резко возвращается реальность, напоминающая о его неловком поступке. Он резко отшатывается. Слова, которые крутятся в голове, так и не находили пути наружу.       — Прошу прощения, — молвит он, а в воздухе остаётся лишь напряженность.       В глазах Альбедо блестит что-то такое непредсказуемое, такое незнакомое. Словно в глубине зрачков священника плещется настоящий локальный ад. Его взгляд вызывает тревогу, пронизывая пространство, как острый клинок. Умиротворение, что окутывало его в первые минуты общения, стремительно рассеивается, обнажая скрытое, подпитанное близостью, не дающее покоя. Каждый раз, когда он поворачивается в сторону Скарамуччи, в его глазах мерцают огни. Они манят и отталкивают одновременно, вызывая искушение заглянуть глубже. Как будто за этой внешней оболочкой скрывается нечто что инспектору никогда не было известно, знание о том, что навсегда останется вне пределов понимания. Мысли о возможных тайнах этого, по сути, совершенно незнакомого Скарамучче человека, стремятся вырваться, но в конце концов замирают в груди, превращаясь в шепот. Этот пленительный взгляд обнажает его уязвимость.       Скарамучча в задумчивости наклонился над столом. Нужно что-то сказать. Срочно нужно чем-то отвлечься.       — Да уж, Альбедо, даже такие простые вещи, как нарезка лука или лепка пирога, можно сравнить с алхимией. Наверняка, в этом копошении я найду свой философский камень.       Альбедо, отложив нож, тихо смеется своим чистым, красивым смехом, из которого уже пропало лукавство.       — Вы правы, но, увы, простая кухня не даст нам вечной жизни, — он промывает свои руки под водой. как-то негласно выходит так, что инспектор берется за тесто, а священник — режет овощи. — Моя мать, например, казалась уверенной, что формулы и реакции — это её философский камень. Она была химиком, и я просто обожал наблюдать за ее работой, словно это была магия.       Скарамучча приподнимает бровь. Его бестактность не знает границ.       — А почему же вы сказали “была”? Она сейчас не с вами? — в его голосе чувствуется неуверенность. Альбедо кратко вздыхает в ответ, взгляд его становится отстраненным.       — Мы с ней разошлись. Научные увлечения и личные связи иногда противоречат друг другу. Она погрузилась в исследования, а я предпочел искать свою дорогу, и это окончательно нас разъединило.       — Я, пожалуй, могу вас понять.       В кухне снова воцаряется тишина. Скарамучча, разглядывает чужое лицо, ставшее каким-то безжизненно пустым. Альбедо не требует с него рассказов в ответ и поступает правильно. Он увствует, что между ними возникает невидимая нить понимания, соединяющая их судьбы через непростые выборы и разочарования.       — Это она выбрала мне имя. Властная и самодостаточная женщина. Отца я не помню, он совершенно не принимал участие в моем воспитании. Однако я всегда ощущал на себе тяжесть имени. В мире моего детства успех и уникальность были мерилом достоинства. Я пытался соответствовать ожиданиям, исправляя мелкие недостатки, стремясь достичь совершенства, но каждый раз мои усилия оканчивались разочарованием. Вечером, когда я заходил в библиотеку матери, то погружался в книги о величии философской абсолютной истины. Альбедо всегда был неполной, переходной и несовершенной формой. Рубедо же казался мне верхом идеального совершенства. Почему не Рубедо? Почему я не мог быть идеален в ее глазах?       Эту историю священник рассказывает с задумчивой мягкой улыбкой.       — Я решил тогда, в угоду матери, что стану больше, чем было мне уготовано.       Что же это откровение вызывает в нем сейчас? Альбедо больше не является просто промежуточным вариантом; он снял с себя бремя и стал тем, кем ему быть по душе. Но какая цена была заплачена за эту трансформацию?       — Вам не кажется, что ваш Господь должен покарать вас за такую гордыню? — Скарамучча шутит с усмешкой лишь для того, чтобы вновь разбавить атмосферу. А священник поднимает на него свой взгляд. Новый, незнакомый и такой пленяющий.       — Ах, безусловно, — он отвечает с мягкой покорностью. Откладывает сырое мясо, что держал в руках. Альбедо медленно обходит стол, приближаясь к своему собеседнику. — В таком случае, пусть же он обрушит на меня кару прямо сейчас. За то, что я совершенно не хочу отпускать вас из этого места. Я еще и жадный. Беспощадно жадный. Видите, как омерзительно грешны бывают святые? Может быть все это из-за вас? — Он так сильно этого хочет. Оставить Скарамуччу в своих тисках. Да, он хочет. Хочет. Хочет. Хочет... хочет.