part 9;

      Так это и происходит. Осознание ужаса. Тогда, когда он встаёт лицом к лицу со своей жертвой, проникает ей под кожу, манипулятивно улыбается и уверяет в том, что будет не больно. На самом же деле боль принесёт жертве такие мучения, каких та не ощущала прежде никогда. Как внезапный шквал, она охватит все, что когда-либо было ей дорого. Ощущение безысходности наполнит её душу, когда он начнёт медленно приближаться, словно тень, искажая все мирные воспоминания. Пронзительный взгляд страха взгляд проникнет глубже, чем просто физическое присутствие, чем просто глубоко внутрь; он вырвет из сердца своей жертвы невидимые страхи и заставит каждую клеточку ее тела сжиматься в предвкушении неизбежного. И в этом танце мрачной симфонии, где каждый аккорд — это крик о помощи, она поймёт: ему не важно количество слёз, подпитка или время. Он лишь наслаждается самой борьбой, взысканием её внутренней сущности до последнего вздоха.       В тусклом свете понимания, оставшегося от прежней жизни, она осознает, как тонка граница между жизнью и смертью, наслаждением и страданием.       От распевной молитвы, кажется, резонируют стены. Пламя почти потухает, но пентаграммы на стенах катакомб начинают сиять первобытно ярким свечением. Восходящие волны света, подобно древним духам, пробуждают забытую энергию этого заброшенного места. Каждая из звёзд, нарисованных на стенах, излучает волоски псевдобожественной энергии, соединяя вековые тайны с настоящим мгновением. Каждая руна шепчет забытые заклинания на языке, которого не знает ни один смертный в этих коридорах, а воздух наполняется глубокими вибрациями, которые заставляют сердца замирать в ожидании. Словно в ответ на настойчивые призывы древних, в недрах катакомб. Темный ритуал, давно забытый, вновь пробуждается под слиянием молитвы и света. Стены начинают дышать, их холодный камень тает под напором эмоций и надежд. Сяо не верит. Нет... он не хочет верить в то, что все это на самом деле.       Оккультисты, окутанные тенями, мерцают в свете, стоявшие перед Альбедо, словно перед Иисусом стояли бы ученики. Как же у этого ужасного, залитого кровью и грехом места, получается источать такую энергию? Словно сама земля, пропитанная слезами и скорбью, находит тут путь к искуплению. Каждая трещина в камне, будто открытая рана, излучает немое свидетельство о страданиях. И все же, в каждом шорохе сквозняка, в каждом проблеске света, пробивающегося сквозь мрак, чувствуется священное прикосновение. Явление Альбедо становится для них символом надежды, преобразующей тьму в свет.       Молящиеся, ощутив этот заряд, словно становятся одним целым с ритуалом, погружаются в его многогранность. Их сердца бьются в унисон с ритмом старинных молитв, окружающих святых. И, может быть, именно поэтому, в каждом взгляде, в каждом вздохе, они находят отражение чего-то большего, не поддающегося объяснению, но окончательно связывающего их с вечностью.       Скарамучча вздрагивает. Альбедо смотрит прямо в его глаза, не отрываясь, мягко поднимает руку. Одного лишь короткого жеста хватает для того, чтобы его слуги перестали молиться. Капюшоны их вздрагивают, и они поворачиваются в сторону, в которую глядит их пастор. Их драгоценный демон. Тишина наполняет пространство, словно облако ожидания, а затем, как палитра живописца, начинают вспыхивать оттенки страха и преданности. Альбедо, казалось, мог бы одним своим взглядом сокрушить горы, но он лишь слегка прищуривается, улыбается — он понимает, что он победит, что сокрушит тех, кто ворвался в его владения без спроса. Слуги, потерявшие связь с энергиями ритуала, теперь лишь мягко шепчутся, словно ветер, зная, что его гнев может обрушиться на них в любую минуту. Голоса дрожат. Альбедо наклоняет голову, размышляя над тем, как далеко зайдут его верные. Загадка их преданности, такая сложная, как тени, что танцуют при свете факелов, пульсирует в воздухе, ожидая своего разрешения.       Скарамучча стискивает кулаки, чувствуя, что выбор сделан. Он окончательно перестал быть просто наблюдателем.       — Взять, — эта мягкая, но чёткая просьба слетает с губ Альбедо совсем не громко, но слуги тут же, словно верные псы, срываются с места       — Пистолет! — выкрикивает Сяо в перебой толпе, что уже ревет, несясь через зал.       Тенистые фигуры обращаются в яростное месиво, а пронзительные крики заполняют пространство, словно зловещая мелодия. На мгновение мир останавливается, и каждый взгляд становится предвкушением неизбежного. В окутывающем мраке, где сосредоточены лишь ужас и жажда крови, зловещая энергия стекает по стенам, оставляя после себя шрамы. Смех Альбедо, перекрывающий воздух, проникает в самом сердце каждого существа. Он растворяет время и позволяет страху иметь полную власть. Лавина дикой агрессии взрывается, как в первобытное время, порождая чувство безумия. Плоть и тьма сплетаются вместе, подхлестываемые выкриками мятежных душ, все еще мечущихся в поисках избавления. В этот миг, когда человеческое и бесчеловечное переплетаются, мир начинает развиваться в нечто совершенно новое. Каждый оккультист, что бросается на них, вдруг превращается сущность. Кожа вздувается и рвется, лопается. Кровавые конечности вытягиваются, накидки спадают, и твари с изуродованными телами и человеческими глазами оседают на четвереньки. Каждое их мучительное дыхание становится символом бесконечной борьбы между надеждой и вечным падением.       Итэр узнаёт их.       — Нужно бежать, — его робеющий голос дрожит, когда он произносит это. — Срочно. Нужно спасаться! Прямо сейчас!       Скарамучча, утопая в собственных страхах, лихорадочно срывается с места. Каждое его движение напоминает рывок на грани безумия, когда тени тварей подбираются все ближе, успокаиваясь лишь на мгновение в мире мрака. Выстрелы раздаются в воздухе, как громкие крики отчаяния.       Они бегут через катакомбы, запутываясь в длинной сети коридоров, блуждая по огромному пространству залов, лишь бы унести ноги от демонических прислужников. В голове, кажется, у каждого все ещё резонирует эхо, словно застрявшее в этих стенах. Поворот, ещё поворот. Они отрываются. Сквозь смутные тени, проплывающие мимо, пробивается неясный свет — тусклый, как надежда, затерянная среди мрака. За их спинами, вдалеке, слышится грубое надломленное бурчание, как будто сама тьма недовольна тем, что её преследуемые отваживаются покинуть её объятия.       — Нужно выбираться из катакомб к чертовой матери. Бежать, пока не потеряешь дыхание, — шепчет Скарамучча, теряя уверенность в каждом шаге. Взор Итэра, взглянувшего на него, полон страха, но и решимости — ведь, чтобы выжить, нужно помнить: даже в самом безнадежном лабиринте есть выход. Мрачные распятия из камня и резьбы вспыхивают в его памяти, и эти лица. Эти ужасающие лица. Внезапно, впереди возникает пронзительный свет, и их ноги устремляются к нему. Они все трое сейчас как мотыльки — порываются к пламени — реальному или хотя бы воображаемому. Но что ждёт их на выходе? Надежда или новый кошмар?       Вдали видится дверь, ведущая в один из залов. Холодный пот покрывает спину, когда Итэр решается на риск. Он заталкивает обоих своих спутников за чертову дверь, хлопком закрывая ее. Сяо тут же хватает один из крупных металлических канделябров, подпирая железную дверь так, чтобы ее было не открыть. Сердце стучит быстрее быстрого.       — Не трать пули зря, прицеливайся, — он шепотом шипит на Скарамуччу, пытающегося унять дрожь. Он стоит чуть поодаль, в дрожащих руках, застывших, крепко сжимая пистолет. Все тело готово начать безумно дрожать.       — Это... это же люди, — он отвечает это, глядя в глаза Сяо. В его глазах видится то, как ему тяжело принять реальность.       Итэр шикает на них, прислоняясь к двери и слыша, как мимо нее плывет это хриплого дыхания. Монстры сочатся по коридору вынюхивая следы тех, кто бежал. Кажется, что от страха сейчас стошнит.       Он знал, что это такое — бороться с тьмой во снах. Но борьба с ней в реальности оказывается совсем иной. Во сне он мог управлять своими страхами, превращая их в тени, которые легко рассеивались при первом свете лучей за окном. Внутри него была уверенность, что все это — только метания воображения, и он всегда пробуждался от ночных кошмаров с облегчением. Наяву же тьма имела свои собственные правила. Она не исчезала с наступлением рассвета и не уступала место светлым мыслям. Пусть сейчас он и знал, что он не один, чувствовал он иной страх. Новый. За спиной стоял Сяо, верный даже в час наибольшей темноты. Сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Монстры, чье дыхание заставляло сводить мышцы в спазмах, приближались все ближе, словно вовлекая их в черную бездну. Каждый шорох, каждый треск заставляли его насторожиться, явно давая понять, что в любой момент можно оказаться на краю пропасти.       Тишину внезапно прерывают глухие и частые шаги, и Итэр сжимается, почуяв приближающиеся тени. Они были настоящими, слишком настоящими для его воображения.       Черт знает, сколько времени проходит, пока шаги не стихают совсем. Итэр отстает от двери, поворачиваясь к Скарамучче и Сяо.       — Они ушли, — он тих. Тело окутывает холод.       — Мы разделимся. Я буду искать выход...       Сяо делает этот вывод быстро и строго, озвучивая свое решение голосом, не терпящим возражение.       — Нет, — Итэр резко возражает. Он злится, и в его голосе слышится злость на это, черт возьми, отвратительно самонадеянное и жертвенное решение. Он не хочет, не позволит этому произойти. — Нет, никуда ты не пойдёшь.       — Он правду говорит, это верная смерть, — Скарамучча поддерживает. — В твоём пистолете, от силы, 15 патронов. И четверть магазина ты потратил, когда мы отстреливались. Если на тебя нападут, а это вполне вероятно, то ты не сможешь себя спасти       — Отставить возражения. Вы — постарайтесь сберечь себя. Никого не пускайте внутрь, — лейтенант громко выдыхает носом. Насупливается. — Мы выберемся отсюда. Сейчас мы не сможем ничего решить, мы слабы. но как только мы окажемся на поверхности, у них окажется больше возможностей прервать эту дьявольскую пляску.       Сяо подходит к Итэру ближе, протягивая ему одну из раций. На душе ужасный груз. Страшно, больно, отчаяние душит. Каждый вздох словно тянет вниз, к бездне, где обитает страх и одиночество. Сердце стучит в грудной клетке, как заблудившийся зверь, и требуются все силы, чтобы не опустить руки в этой тьме. Вспоминаются светлые дни, когда солнце обнимало тепло, а смех его был как бальзам на душу. Но сейчас всё это кажется далеким, как сказка из детства, которую трудно вспомнить.       — Проверь, рабочая ли эта модель, — говорит он, наклоняясь к нему. Итэр нажимает на кнопку, и в рации, висящей на поясе Сяо, раздает треск. Сяо наблюдает за его лицом, фиксируя каждую реакцию. Секунды кажутся вечностью, пока Итэр не кивает с тенью усталости, подтверждая, что рация в порядке. Сяо оставляет свою рацию у себя, заранее настроив частоты и проверив заряд батареи. Он знает, как важно оставаться на связи в условиях задачи, которую они собираются выполнить. Вокруг них стоит тьма, полная тумана и неопределенности, и даже небольшая ошибка может стоить им жизни.       Итер, чувствуя на себе взгляд Сяо, спрашивает:       — Может, ты передумаешь?       Сяо мотает головой, собрав волю в кулак.       — Береги её. Скарамучча хорошо стреляет и, если что, он тебе поможет.       — Это ты себя береги. Больше ничего мне не важно. Прости меня за все. Как же это жалко — извиняться сейчас, в самый трудный момент, когда дальше тянуть уже некуда. Я так виноват перед тобой.       Итэр долго ищет слова, чтобы передать всю ту боль, что сжимает его сердце. Теперь лишь тишина охватывает их обоих. И вот, стоя перед Сяо, он знает, что ничего не сможет изменить.       Он кладет свою ладонь на щеку Сяо, ощущая тепло его кожи, как последний островок надежды. Тянет ближе, словно хочет замкнуть тот теплый мир, который вскоре предстанет существовать, вместо него останется лишь отдаленное воспоминание. Их губы соприкасаются, и в этот момент Итэр понимает: даже в страдании есть что-то бесконечно нежное. Но слёзы его, горячие и молчаливые, стекают по щекам, оставляя за собой следы безмолвной боли. Итэр чувствует, как его собственное горе вспыхивает с новой силой, охватывая его всей своей мощью. В этот миг он осознает, что любовь не всегда приносит радость; иногда она становится наказанием, связывая их ещё крепче, несмотря на надвигающуюся опасность. Сяо просто, без осуждения, без пререканий дает себя целовать. Мягко и медленно, почти невинно целует в ответ. Страх и надежда сталкиваются внутри него, оставляя глубокий след в неоспоримой реальности их чувств.       Скарамучча аккуратно замолкает, утупляя взгляд в пол.       Итэр запоминает вкус губ лейтенанта. На всякий случай.       Сяо молча уходит во тьму. Сквозь приоткрытую им дверь тускло мерцает свет, но скоро за ней уже не слышится ни звука. Итэр закрывает ее за ним и тут же подпирает напольным канделябром. Скарамучча подходит к нему, его лицо обрамлено мрачной тенью. Тишина, казалось, сжалась вокруг них, как обруч, уменьшая пространство для мысли. Итэр стоит рядом, его руки едва сжаты в кулаки, как будто он держит... в них весь оставшийся мир.       — Ну, вот мы и одна одни, — произносит он наконец, его голос кажется хриплым, смирившимся, низким и размеренным. Эта простая фраза висит в воздухе, как неясное предзнаменование.       — Ты ведь согласишься со мной, я знаю. Мы должны найти выход, — произносит инспектор, и уверенность, кажется, уже позабытая, пробегает по его голосу, как покалеченная птица, пытающаяся взлететь. Итэр шагает к стене, опирается на нее, глаза его мечутся в поисках чего-то — ответа, надежды, возможно, даже толчка к действию. Вместе они остались перед лицом неизведанного, и каждый шаг в темноту кажется таким же неуместным, как вызов буре, разгуливающей за порогами их мира.       — Не знаю даже теперь стоит ли высовываться. Мы лишились Сяо, а он сильнее чуть ли ни нас обоих вместе взятых.       — Ну уж сомневаюсь, я тоже учился в полицейской академии.       В голове Скарамуучи вдруг трещит болезненный надлом.       Ещё.       Ещё и ещё, заставляя его резко выдохнуть и пополам согнуться.       Раздаётся ласковый смех, голос Альбедо, тихий и уверенный, словно будто знание окутывало разум мудрой тенью.       "Ты такой храбрый, готов бежать и бороться со злом. Но, знаешь... мне кажется это там неправильным. Ты ведь должен понять меня, Скарамучча. Ты единственный, кто может меня понять" — спокойно произносит он. Этот призыв звучал как призыв к пробуждению, обостряя сознание Скара. Слова Альбедо проникали в его душу, заставляя пересмотреть собственные представления о силе и власти, гипнотически устремляясь в саму суть его существа. — "Да. Ты один такой, уникальный в своем роде."       Скар чувствует адскую головную боль и то, как внутренний конфликт наполняет его. Каждый момент, проведённый под давлением ожиданий и требований, кажется тяжелым бременем.       "Научись принимать ту истину, что я нес," — продолжает демон чужим голосом. — "она освободит тебя от пут, которые ты сам на себя наложил." — голос звучит как музыка, но также и как мантра, которая могла бы снять груз с плеч. Собираясь с мыслями, Скарумучча осознает, что это было не просто предостережение, а шанс. Альбедо предлагал ему ключ к избавлению. Постепенно, страх уступал место пониманию. Внутренний диалог становился яснее, как будто новая перспектива наполняла его сердце светом. В голове его вдруг проносятся воспоминания. Тайные, старые. Связанные с ней — равнодушной м такой отстраненной. Молчаливой и задумчивой. С матерью. Он помнит, как сидел на полу своей комнаты, окружённый книгами, разными мелочами, нянями, которые никогда не были ему в угоду. На всех он злился, всех отталкивал. Но ни одно из его действий не были замечены её взглядом. Она часто погружалась в свои заботы, оставляя его наедине с его фантазиями и страхами. Маленький, странный, худой и плаксивый. Как де долго он искал её внимание, пытался показать свои рисунки, наклейки, эти глупые подделки из пластилина или папье-маше, но в ответ слышал лишь отстранённые замечания о необходимости домашних дел.       Затем приходили долгие вечера, когда мать сидела в тишине, погружённая в чтение книг, а он, усевшись рядом, думал, что однажды она посмотрит на него с гордостью. Скажет ему, что он хороший, родной. Он улавливал её не колючий, но пустой холод в каждом слове, в каждом движении. Она всегда была такой. Время шло, и он научился не ждать. Взрослея, Скарамучча пытался сбежать от тени её равнодушия, но находит его в каждом новом знакомстве. Что самое страшное — находил его в себе, преобразовавшееся, ставшее уродливой жестокостью. Он искал ту связь, которой не хватало, но вместо этого лишь сталкивался с прежней стеной понимания, что его мир никогда не будет таким, каким он мечтал лет в двенадцать. Да ему уже и не нужно было. Каждый шаг по жизни оставлял лишь понимание, что равнодушие — это он сам. Он — его порождение.       У него начинается припадок. — Что с тобой? Ты слышишь меня!? Прушу, тихо... — Итэр тут же бросается к Скарамучче, когда тот валится на пол.       Внезапно мир вокруг начинает расплываться, звуки становятся глухими, а цвета — блеклыми. Сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться на свободу. Он ощущает, как его тело замирает, и паника заполняет сознание. Ноги не слушаются, в голове появляется странный шум, а руки начинают неуправляемо дергаться. Издали он слышит, как кто-то зовет его по имени, но звук теряется в хаосе, царящем в его голове. Мысли распадаются на мельчайшие кусочки, и он понимает, что не может контролировать ни себя, ни своё окружение. Кажется, время останавливается, и всё вокруг исчезает — остаётся только Скарамучча и непрекращающийся поток внутренней борьбы. В этот момент ему нужна поддержка. Но вместо этого он погружается в тёмную бездну, ощущая растерянность и одиночество. Каждая секунда выглядит вечностью, и инспектор пытается найти в себе силы вырваться из этого состояния, но лишь глубже погружается в свою внутреннюю тьму.       — Что, готов, да? О, боги... попытайся прогнать.       — Да... он. Он в голове.       Итэр ловит его, трясёт за плечи, заставляя прийти в себя. Он и сам тяжело дышит, пытаясь успокоить сердце, которое стучит, словно молот по наковальне. Смотрит на своего спутника, глаза которого еще полны шока. Трудно поверить, что за мгновение всё могло так измениться, Итэр это переживал и понимает, что сейчас его задача — вернуть его к реальности, к тому, что жизнь продолжает бежать своей чередой.       — Слушай, мне нужно, чтобы ты меня слышал, — говорит Итэр, продолжая трясти его плечо. — Это не конец. Мы справимся с этим вместе. Вокруг тебя много есть люди, готовых помочь. Я и Сяо. Вот, возьми мою руку, — каждый произнесённый им звук сокращает ту пелену тревоги, которая окутала их, словно тёмная буря. Каждое слово позволяет Скарамучче вернутся в реальность.       Он пытается вспомнить, что говорила ему сестра в подобных ситуациях: «Не бойся потерять контроль, но не забывай о том, что ты — хозяин своего сознания». Итэр делает глубокий вдох, чтобы укрепить свои слова. Взгляд друга начинает проясняться, и Итэр ощущает, как надежда тихо возвращается в их сердца.       — Черт, — Скарамучча откашливается, прежде, сем подняться. — Ты... сильно мне помог. Спасибо огромное. Я. Я бы не хотел и дальше видеть то, что видел.       Оба они оказываются грязными, поваленными в пыли и плесени.       — Все хорошо, я все понимаю. Мы нужны друг другу.       Но они так громко шумят, что их замечают. Раздаётся гневный стук в дверь, заставляя их оторваться от размышлений. Скарамучча вздрагивает крупно, поднимая пистолет.       — Да что ж такое, — зло выдыхает он.       Итэр знал, что времени остается мало. С каждым ударом в дверь сердце его колотилось всё сильнее. Эти демонические прислужники были не просто угрозой; они были воплощением кошмаров. Дверь распахивается слишком резко. Пули, вылетавшие из его оружия, оставляют за собой душераздирающие крики, но крики этих существ не могли бы затмить его собственный ужас. Скарамучча, стоя рядом, стреляет почти в упор твари, ворвавшейся внутрь, его глаза горят решимостью. Когда один из подонков, прорываясь внутрь, выскакивает из-за двери, он молниеносно убивает и его. Снова пахнет кровью, и кровь культистов брызжет на их одежду.       — Пошли, пошли! — инспектор отстреливается теперь и правда метко, собрано, давая им открыть путь из комнаты.       Они прыгают в тень коридора, оставив за спиной разруху и шум. Пробегая мимо разбросанных тел, они знают, что не смогут оставаться здесь дольше. Раздумья о том, куда идти дальше, кажутся бессмысленными: главное — выжить. Ноги сами несут их вперёд. Свет редких не потухших факелов колеблется, отбрасывая тени на влажные стены катакомб, когда они видят его. Сяо.       Он лежит у стены в одном из коридоров. Его тело было изранено, и каждая капля крови, стекающая по стене, кажется кричащим свидетельством неравной битвы. Мертвые монстры покрывают пол, их злобные лица искажаются в последних муках, но среди этого кошмара он, словно бронзовая статуя, дрожит от боли.       — Сяо! — окликивает Итэр, его голос звучит как надломленный шёпот, полный ужаса. — О нет. Что с тобой? Только не говори мне, что ты серьёзно ранен. И не ври, только не ври.       Из его губ вырывается хриплый ответ.       — Он пришел за мной… Я не смог… Бегите, плюньте вы на меня. Бегите.       Глазницы Сяо сочатся кровью, а окровавленные пальцы, державшие нож — пуль у него больше не осталось — дрожат. Потрескавшийся рот беззвучно повторяет одно и то же слово: "Бегите". В катакомбах душно, а гул голосов стоит такой, что можно оглохнуть. Где-то в этих коридорах их ждет тварь, способная испепелить весь мир. Скарамучча и Итэр обмениваются взглядами. Необходимо отвести Сяо в безопасное место, но для этого нужно снова столкнуться с ужасом, который они только что повергли в прах — оба это понимают.       — Мы выйдем отсюда вместе, — произносит Скарамучча. Убедительно и твёрдо.       — Катакомбы кончаются в коридоре, параллельном этому. Там расположен... люк. Тот, откуда мы пришли. Бегите.       — Хватит болтать, однажды я тебя уже послушался. Больше не стану, — Итэр не может оставить раненного Сяо здесь.       Несмотря на его полубредовый и болезненный лепет, он взваливает его на свои плечи. Путь им предстоит долгий — они забредают в небольшую залу, чтобы спрятаться от тварей и перевязать лейтенанта, хотя бы немного ему помочь. Итэр медленно оглядывает пространство, настороженно. Скарамучча помогает ему уложить Сяо удобнее, порвать на нем форменную рубашку и плотно обвязать бинтом из обрывков распоротую спину и бок. Совсем нескоро он слышит смешок и видит взгляд глаз цвета нефрита.