iii.

Ночной гость странно выглядит, странно говорит и совершенно странным образом здесь оказывается. И у Мастера в голове крутится настолько много вопросов, что он… просто не задаёт ни одного. Смотрит то на обгоревший роман, то на странно улыбающегося незнакомца. Тот слабо улыбается и тоже молчит. Должно быть, со стороны оба они выглядят странно. – Кто вы такой? – спрашивает Мастер, понимаю, что это сейчас, пожалуй, интересует его больше всего. – Только не говорите, что просто турист. Немец времени с ответом – то ли обдумывая, что выдавать за правду, то ли силясь перевести на русский. Но Мастеру во второе почему-то верится слабо. Кажется, иностранец этот язык знает просто прекрасно. – Я… учёный. Исследователь. Не знаю, как точнее на вашем языке. Мастер позволяет себе шальную мысль: на «вашем» языке – это на каком? На русском или на «людском»? – Моё имя Воланд, – словно читая последующие мысли собеседника, представляется немец. – А я… – А вас я знаю. – Иностранец улыбается. – Имел честь видеть и слышать на собрании. Значит, в Массолите всё же была не галлюцинация. И на Прудах – тоже. – Так вы – писатель? – В какой-то степени… Да. – Он заглядывает куда-то Мастеру за спину, а потом своими глазами-огоньками «стреляет» тому в самую душу: – Я пройду? Это довольно… нагло, но Мастер просто не в силах отказать. У Воланда этого – какая-то бешеная, своенравная аура, и это если не брать в расчёт, что в нём Мастер видит самого Дьявола. Воланда… хочется узнать лучше. Особенно учитывая, как искусно тот всё время из виду ускользал. Мастер отходит в сторону, пропуская гостя внутрь. Тот без труда проскальзывает в предоставленную «лазейку», но далеко не отходит. Останавливается за спиной хозяина жилища, осматриваясь по сторонам. – Я, кажется, прервал своим визитом вашу… трапезу? – Это «трапезу» звучит скорее как «попойку», и это совершенно справедливо. Но Воланд тактично не называет вещи своими именами. – Не хочу стеснять вас ещё больше. Может… присядем? Он кивает в сторону резной беседки, до этого момента совершенно бесполезной. Сейчас же Мастер готов боготворить того, кто её здесь построил. Она просто спасительная – негоже ведь было вести гостя в свой «творческий беспорядок». В смысле, такого гостя! Каждое движение Воланда «сочится» особой статью и властностью. Не все люди высоких чинов или знатного происхождения держатся… подобным образом. Многие пытаются строить из себя статных и властных – но выходит карикатурно, не по-настоящему. А Воланду достаточно просто сделать несколько шагов и опуститься на скамейку в беседке, чтобы перед ним хотелось встать на колени, склоняясь и повинуясь. И «простая» обстановка его нисколько не «прибедняет». Как же он… хорош. Просто дьявольски хорош. Немец усаживается поудобнее, закидывая ногу на ногу, а руку отводя чуть назад и вбок – опираясь о спинку скамьи. Он всё так же неотрывно следит за Мастером, ожидает, когда тот наконец составит ему компанию. А Мастер словно… в трансе. Может, он всё же спит?.. Но тяжесть романа в руках намекает об обратном. – Спрашивайте, – вроде предлагает, а вроде и просит Воланд. – Я понимаю: есть, о чём спросить. Есть-то есть. Но с чего начинать? Ни один вопрос, кажется, не возможен без другого… – Как вы меня нашли? – Глупый вопрос сам собой срывается с губ. – Это проще простого, – оживляется, отвечая, немец. Кажется, ему искренне нравится просто… говорить с Мастером? – Я просто шёл за вами. Простите, что я, не будучи знакомым, позволил себе нечто подобное… Я не какой-то шпион или агент, как у вас тут сейчас говорить любят, просто я сомневался, стоит ли возвращать вам роман, и вот. Как видите, решил. Это и объясняет что-то, и путает сильнее. Всё это так… странно. Не по-настоящему словно. – А почему вы роман вообще спасли? Воланд почти смеётся, плечи его слабо подрагивают, и он качает головой: – Я же говорил вам: рукописи не горят. От них не избавиться так просто. Вы не понимаете? – Не понимаю, – качая головой, сознаётся Мастер. Воланд больше не смеётся. Он, склонив голову набок, смотрит на Мастера так пристально, что взглядом, острым, как штык, кажется, пронзает тому душу до самого основания. – Может, ещё не время, – не обращаясь конкретно к собеседнику, тянет иностранец. – Может, ещё поймёте. – А вы читали то, что спасли? – сам не зная, зачем, интересуется Мастер. – Бегло. Пока тушил и проверял степень повреждения. У вас… интересные герои. Вы пишете нестандартно. Я бы прочитал полностью – жаль, что слишком многое тронул огонь. Отчего-то по спине бежит холодок. Читал? Увидел ли себя? Или Мастеру чудится только, будто он похож?.. – Вы ведь не прекратите писать? – Из уст любого другого человека это звучало бы, как просьба. Но Воланд произносит это с каким-то совершенно иным оттенком. Это даже и не приказ, что-то совершенно иное… Больше похожее на совет. – Верно? Вообще, Мастер хотел это дело забросить – слишком уж много потрясений оно принесло. А творческая душа – она… неустойчива. Из равновесия выбить легко. Но вот, сидит перед ним сейчас Воланд, странный иностранец, похожий на Дьявола, и говорит, что хочет знать, что было бы дальше. Как тут всё бросить?.. – Я… не знаю. Вы же видели: широкая публика не оценила. – Он нервно смеётся. – Ценить вас может не только Массолит, – качает головой Воланд. – Поверьте. Просто… пишите. И всё придёт. Складывается впечатление, будто этот немец… Действительно знает и видит чуть больше других. Или сильно больше. Мастер совсем не понимает, что тот хочет донести до него, но… мысленно соглашается. С ним невозможно спорить. – Позволите совет? – Воланд дожидается, пока Мастер кивнёт, и охотно советует: – Я в этих делах не профессионал, но мне кажется, вам нужно развеяться. Отдохнуть от… домашних стен. А я, к слову, в Москве совсем недавно. Не составите мне компанию? Будь перед ним кто угодно другой – Мастер бы отказался. Его никогда не тянуло проводить время в какой-нибудь компании, превыше всего он всегда ценил уединение, но этот случай… Этот случай – нечто из ряда вон. От Воланда открещиваться совершенно не хочется. – Хорошо. – Естественно, он согласен, ещё бы! – Хотите в какое-то конкретное место? – Я не знаю города, – отрицательно кивая головой, напоминает немец. Он опять улыбается, так загадочно, так странно, так… «глубоко». – А вы наверняка выбирались из своего подвала достаточно часто, чтобы знать Москву лучше. О, Мастер Москву не просто знает. Он её почти ненавидит – душную, высокомерную и «закрытую». Москва всегда была то приветлива, то холодна и жестока. К Мастеру в большинстве своём она была именно жестока, в каждом своём проявлении. Как будто сделал он ей что-то… – Когда и где? – Завтра. В полдень. На Патриарших. Тут становится яснее ещё одна деталь: раз речь о Патриарших прудах, значит, Воланд Мастеру там не привиделся в тот раз. И всё же как странно складывается, что судьба, как и в набросках для нового романа, ведёт их туда… Видел ли Воланд те строки – про Дьявола, взявшегося из ниоткуда в жаркий весенний день именно там? А если видел – специально ли назвал именно это место, или других ориентиров просто не знает? Вопросов много, а спрашивать – не хочется. Поэтому Мастер вместо тысячи слов выдаёт в ответ лишь короткое: – Конечно. Почему нет?

***

Опять жарко, душно и пыльно. Дождя, по ощущениям, не было уже целую вечность, а потому Москва, изнемогая, чуть ли не плавилась под ногами. Тени, отбрасываемые немногочисленными деревьями, нисколько не спасают. А спускающийся к улицам время от времени ветерок только разносит пекло от одного места к другому. Он тоже не спасает. Сейчас бы грозу… Очищенная буйством стихии-природы Москва всегда кажется более живой, более настоящей и более чистой. В ней не так тесно, не так душно – не только в прямом смысле, но и в переносном. Но, к огромному сожалению, в этот год природа особенно жестока к Москве – она не посылает в неё очищающего, спасительного дождя. К месту встречи Мастер, кажется, приходит раньше, а потому приходится наматывать круги возле Прудов. К счастью, хотя бы тут деревьев – хоть отбавляй. И вода рядом. От воды – хотя бы какая-то прохлада. Почему-то в голову закрадывается мысль, что весь вчерашний разговор с Воландом ему привиделся. И сам Воланд привиделся. В бреду – в пьяном бреду! Может ведь быть такое? Этой мысли вторит, противореча, другая: но роман ведь есть! Лежит дома, на столе, обожжённый по краям и чудом уцелевший хотя бы частично. Не мог ведь Мастер сам кинуться спасать труды свои, пускай и спасать из жалости, и забыть об этом напрочь? Конечно, он был вчера пьян – но не до такой же степени… Загадочный немец появляется в поле зрения так же резко и неожиданно, как все разы до этого из поля зрения пропадал. И выглядит точно так же, как и накануне – может, только в свете солнца выглядит менее «коварно». Но не менее хищно. Ко вчерашнему и без того идеальному образу добавляется ещё одна маленькая деталь: теперь у Воланда в руке трость – заместо рукописи, видимо. Он не опирается на неё, скорее уж просто крутит в руке, но при этом… она слишком идеально его дополняет. Она странная, как и её хозяин: на набалдашнике вырезана голова древнеегипетского бога, а сама трость какая-то слишком… утончённая. Мастер понимает: слово это к подобному предмету совершенно точно не подходит, его так не используют. Но в голове крутится лишь оно. И в голове оно подходит идеально. А вообще, интересно, почему всё же… Анубис? Просто совпадение? Просто Мастер ищет смысл там, где не нужно, где смысла нет? Или Воланд – тот, кто так или иначе вершит судьбы людей? Тот, кто решает, что тяжелее: перо или человеческое сердце?.. Проверяет, насколько люди праведны? Спрашивать такое, наверное, тоже странно. За всеми этими размышлениями Мастер не двигается с места, стоит, зачарованный и очарованный. Так что сокращать расстояние между ними приходится Воланду – тот, кстати, будущего спутника своего приметил едва ли не сразу же, как только завернул к Прудам. Немец – в странно хорошем настроении. В такую погоду и в такой день, кажется, совершенно невозможно так странно, так довольно улыбаться. Но Воланду это удаётся. – Я рад вас видеть, meister, – оказываясь достаточно близко, разводит руками Воланд. Его глаза-огоньки несколько секунд «стреляют» из стороны в сторону, после этого всецело фокусируясь на Мастере. Это обращение, произнесённое уже второй раз, заставляет Мастера вспомнить, что он, вообще-то, владеет немецким достаточно свободно, чтобы поддержать диалог и на нём. А почему, собственно, нет? Это как будто… очередной вызов Москве и её порядкам. – Почему вы меня так называете? – уже обращаясь на немецком, спрашивает Мастер. Воланд с ответом временит. Сперва снова как-то пронизывающе смотрит на своего собеседника, затем кивает в сторону, намекая, что по их негласному и не намеченному толком маршруту можно выдвигаться уже сейчас. И только когда они делают в сторону несколько шагов, он бегло, мельком поясняет: – Я просто так думаю. Разве ж вы не мастер? – Слышно, что на родном языке ему говорить куда проще. Нет в нём всех этих «неприятно» мягких звуков – и хорошо. – Многие с вами не согласятся. – Мне не нужно чьё-то согласие. – Ответ немца не лишён какого-то слабо осязаемого пафоса. – А вы? Вы – согласны? Мастер пожимает плечами: – С моей стороны это было бы слишком нарциссично. – Ну да, у вас, людей исключительно творческих, всё так… – как-то странно тянет иностранец. – За мастера всегда говорят его работы. Кстати, надеюсь, роман вы больше сжечь не пытались? Он говорит, что надеется, но между строк слышится, будто не надеется он, а точно знает, что ничем подобным Мастер не промышлял. Это Мастер так предсказуем или Воланд слишком наблюдателен? Мастер не успевает ответить. С другого конца улицы раздаётся крик – и такой, как будто бы кто-то отчаянно пытается привлечь к себе внимание. Обернувшись как будто против собственной воли, Мастер видит того, кого ожидал встретить в последнюю очередь: Ивана Бездомного. К его крикам подключается какой-то гомон с совершенно другой стороны улицы, и всё это сплетается в одну сплошную какофонию криков. Поэт, вопреки любым ожиданиям Мастера, бешено вытаращив глаза, бежит именно к ним, а не куда-то мимо. В чём… в чём же дело?! – Ловите его! Товарищ, ловите этого консультанта! Мастер хмурится, откидывая взглядом улицу. Какого консультанта, кого ловить, зачем? Взгляд снова цепляется за Воланда – тот в своём равнодушном спокойствии как-то странно… доволен? – Это он что, про вас? – хмурится Мастер. Воланд скучающе пожимает плечами. Минутное удовлетворение, проступившее у него на лице, уже куда-то испарилось, словно и не было ничего подобного. Теперь там остаётся только равнодушие. – Что ж вы стоите? – Бездомный уже пересёк улицу и теперь, опершись на первое попавшееся ограждение, переводит дыхание. Бежал, видимо. – Говорю: ловите! Он Мишу убил! – Какого Мишу? – Мастер делает по направлению к, вроде как, товарищу несколько шагов. – Берлиоза, какого же ещё! Мастер уже устал ничего не понимать. В смысле, Берлиоза убили? При чём тут Воланд? Правда всё это? Или у Бездомного уже просто галлюцинации после очередного «собрания поэтов»? Нет, решительно ничего не понятно! – Вы понимаете? – Иван хватает Мастера за руку, перехватывает за запястье. И тянет, тянет на себя. А глаза так и сочатся безумием. Видимо, всё же горячка… – Он сказал, что Мише голову отрежет… И её отрезало. Трамваем. Понимаете?! Теперь Мастер понимает. И уж лучше бы не понимал! Совпадений… как-то слишком много. Странных совпадений. Они недалеко от Патриарших. Воланд, похожий на Дьявола. И отсечённая трамваем голова. Это… это как будто сошло со страниц романа. Опять. Мастеру из лёгких вышибло весь воздух – этим странным чувством дежавю. Кое-как отцепившись от обезумевшего поэта, Мастер переводит взгляд на своего спутника. И картина ему открывается… Странная. Воланд улыбается. Странно улыбается. Снова «хищно» и загадочно. По-дьявольски. Если Сатана и существует, то выглядит он точно… вот так.