iv.

«Фараоны» оказываются рядом достаточно быстро, чтобы не дать Иванушке – по его мнению – раскрыть ещё больше секретов загадочного «консультанта». Мастеру приходится сделать над собой усилие, чтобы не выдать сразу же всё то, что у него сейчас на уме. Одного безумца на сегодня, пожалуй, достаточно. Бездомный всё вопит, что нужно вызывать «мотоциклеты с пулемётами», чтобы задержать этого убийцу, но ему… никто не верит. Разве что Мастер понимает, что, возможно, бедный поэт просто стал свидетелем чего-то такого, что пошатнуло его состояние, его психику. «Что-то такое» – это, конечно же, встреча с Дьяволом, не иначе. Бездомного приходится скрутить, и только так получается хоть немного его утихомирить. Милицейские правда делают вид, будто выполняют свою работу исключительно добросовестно – интересуются, не видели ли Мастер и Воланд чего подозрительного. И, даже взяв в расчёт заявления Иванушки, спрашивают, как далеко они были от трамвайных путей минут десять-пятнадцать назад. Мастер, не задумываясь и не колеблясь, кажется, врёт: говорит, что «минут десять-пятнадцать» назад они уже встретились и начали свою прогулку, и Воланд совершенно точно не мог разговаривать с Бездомным и Берлиозом в том месте, где его якобы видел поэт. Может быть, это даже не ложь. Может, Воланда действительно не было у трамвайных путей, не предсказывал он Мише смерть через отрезание головы, а это всё – просто несчастный случай, стечение обстоятельств… И тут же сам себе возражает: совпадений не бывает. Не может обычный человек сделать то же, что, по написанному, делает Дьявол. – Судьба Берлиоза меня никогда особенно сильно не волновала, но… – вздыхает, качая головой, Мастер, когда «фараоны» уводят Бездомного в свою «карету». – Но ситуация, конечно, ужасная. Неужели, ему в самом деле отсекло голову?.. Немец снова смотрит на него, изучая. Даже не так. Он его… читает. А потом вдруг, как-то слишком резко, начинает смотреть «сквозь» собеседника, уходя куда-то «в себя». В этот момент он становится похож на айсберг – холодный, отстранённый и… опасный. – А кто… Кто такой Берлиоз? – Воланд опирается на свою трость, впервые за всё время их встречи используя её по назначению. Так он становится чуть ниже ровно стоящего Мастера – и смотрит на него снизу вверх. Смотрит как-то… испытующе. – Ваш редактор, который на том собрании вам никак не помог, хотя должен был? И мог бы… – А вы неплохо осведомлены. Воланд широко улыбается и затем – смеётся. Это странный смех – он искренний, но как будто неестественный. Очень странный смех. И человек странный. Странно-притягательный. – Так, может, это… справедливость? Карма? В Союзе вообще верят в карму? Мастер понятия не имеет, во что реально верят в стране, в которой он живёт. Хотя… В Союзе верят в человека, а не в какие-то «сущности». Но заданный вопрос… хороший. Может, это действительно была работа какого-то «провидения». Или Сатаны. Он пожимает плечами: – Хотите сказать, можно считать, что это за меня судьба так «отомстила»? – А почему нет? Воланд снова выпрямляется во весь рост и смотрит куда-то в сторону, как бы намекая, что они могут идти дальше. Мастер намёк понимает, и они идут вперёд, из подобия тишины – куда-то к сердцу Москвы, к её шуму и гаму. – Это жестоко. – Мастер искренне радуется, что говорят они по-немецки, и случайный прохожий едва ли поймёт суть их диалога. – Но… Может быть, он это заслужил. Да и к тому же, если уж совсем честно, мне на них на всех уже – всё равно. Это звучит так холодно, что Мастеру аж жутко – с себя жутко! Жестоким он никогда не был. А теперь… Воланд кивает. Он задумчив, но глаза – улыбаются. В словах Мастера будто было что-то важное и значимое. Для него. Он сделал какой-то вывод. – Москва – странный город, – говорит немец. И это становится новым началом в их разговоре. Мастер рассказывает что-то своё – о городе и людях, о нравах… о себе. И Воланд отвечает почти тем же. О себе, конечно, не говорит, но диалог поддерживает. И он кажется правда заинтересованным – в людях, в Москве и… в Мастере. Разговор сам собой резко затихает, обрывается, когда они проходят мимо Варьете. Раньше Мастеру это место нравилось, теперь же вызывает иное чувство – такое… почти неприятное. Мастер проходит несколько шагов вперёд мимо афиши с новой постановкой – и только потом замечает, что Воланд остановился. Остановился прям перед этой самой афишей! Приходится вернуться назад. Он останавливается у Воланда за спиной, в нескольких шагах, но кажется, что очень-очень близко. Немец озадаченно смотрит на вывеску – так, как будто не может прочитать эти злосчастные три слова: «Вперёд в будущее». Воланд оборачивается резко, так, что взгляд за ним с трудом успевает. Улыбается – так же резко, как двигается. – Разрешите пригласить вас?.. – Он неожиданно заговаривает на русском. Косится то на афишу, то на здание театра, то снова цепляется взглядом за собеседника. – На постановку. – Сегодня премьера, – заявляет в ответ Мастер. Он… почему-то не может не улыбаться. – Вряд ли для нас приберегли хоть какие-то места. – Но вы согласны? – Не могу вам отказать. – Тогда дайте мне… пару минут. Воланд скрывается в здании Варьете – огромный театр словно «пожирает» его. Он и толпа людей. Мастеру снова кажется – не мерещится ли ему всё это? Может, прогуливается он в гордом одиночестве, как всегда, ведёт дискуссии сам с собой, представляя лучшего для себя собеседника… А этого всего нет. Но, кажется, всё же есть: Воланд «выныривает» из людского потока. Нет, не «выныривает» – толпа сама перед ним словно расступается. Это… завораживающе. Немец вскидывает руку, отводит её в сторону, являя Мастеру два идеально ровных бумажных прямоугольника. Билеты. Это… Это кажется чем-то невозможным. Как он это сделал вообще? – Как вы?.. – Мастер пытается задать мучающий его вопрос вслух, но снова не успевает договорить. – Харизма, meister, отрывает любые двери. Мне казалось, уж вам-то это должно быть знакомо. Лучше бы, конечно, двери Варьете оказались сегодня для Мастера закрытыми. Он никогда не был фанатом чего-то «просоветского». Становиться им тоже не планировал. А мьюзикл, на который их занесло… Что ж, написал его, скорее всего, какой-нибудь «Алоизий» – безликий писака-подхалим. Что по-настоящему спасало это заунывное восхваление Советского Союза – так это тот факт, что Воланд заблаговременно раздобыл в буфете бутылочку шампанского. С игристым это можно было смотреть… хоть как-то. Всё представление немец смеётся, забавляясь тем, каким видит будущее «среднестатистический» советский человек. Мастеру от этого скорее не смешно, а грустно, но рядом с Воландом, так почти задорно улыбающимся и так довольно всё комментирующим, предаваться унынию просто невозможно. Даже если на сцене происходит полный «мрак». Из Варьете они выходят, пускай и крайне недовольные увиденным, но в очень хорошем настроении. Но Воланд всё не унимается: – Нет, это, конечно, что-то… странное. Как-то… слишком навязчиво. Если бы не шампанское, я бы это не вынес до конца. Мастер улыбается: – Вы же сами предложили пойти. Неужели, думали, что получится что-то иное? Воланд задумывается над ответом всего на секунду. Может, на две. – Нет. Я скорее хотел, чтобы вы поняли, как важно писать то, что вы пишете. Массолит может затыкать вас сколько угодно, может грозить партией, но… Но искусство – это не политика. – Он замолкает, снова пронизывающе смотрит на Мастера, а потом заговорщически шепчет: – Пообещаете мне кое-что? – Для вас – всё, что угодно, – заранее соглашается Мастер. – Продолжайте писать. А я… Я был бы вашим преданным читателем.

***

Только-только спустившись по последней ступеньке в своём подвале, Мастер едва ли не «бросается» к рабочему месту. Чёрт уж знает, как так получилось, был ли Воланд на самом деле Дьяволом, но окутавшая Мастера мотивация и вновь появившееся из ниоткуда вдохновение – абсолютно точно заслуга иностранца. Мыслей в голове – неожиданно много, и все они идеально ложатся на повествование. Кажется, он пишет что-то до самого утра, а потом дни сплетаются в один сплошной комок – в работу над романом. Мастер не замечает течения времени, только изредка вспоминает о том, что, вообще-то, сон никто не отменял – только в те моменты, когда голова становится слишком тяжёлой. Сколько так проходит времени? Сказать… сложно. Но вдруг резко голову посещает неожиданная мысль: он понятия не имеет, как связаться с Воландом. И адреса его не знает. А сам Воланд… как будто пропал. Сколько прошло дней? От немца не было ни весточки. Как тут снова не задуматься о том, не привиделся ли Мастеру Дьявол?.. Но это, конечно, не служит поводом бросать работу над романом. Добрая половина уже написана – и теперь настала пора писать чуть ли не самое главное… Мастер заканчивает очередную главу, когда слышит тихий стук в калитку. Он надеется, что это Воланд, но… открывая дверь, встречается взглядом с Алоизием. Который, кажется, думать забыл о своих обидах. Или проглотил их, переступая через самого себя. – Чего хотел? – Мастер расстроен, но всё же отходит чуть в сторону, пропуская товарища внутрь. – Да я… Так, – простодушно отмахивается Алоизий. – Тебя проведать зашёл. Ты же нигде не появляешься после того, как… Ну, после того собрания. Пока Могарыч делится причинами, по которым он решил наведаться в гости, они уже успевают спуститься к Мастеру в квартиру. Хозяин равнодушно опускается на диван, глядя на гостя. Настрой для того, чтобы что-то написать, всё равно уже… сбит. Алоизий каждый раз ведёт себя одинаково: оглядывается по сторонам, как будто попадает в эту квартиру впервые. Или как будто подумывает, как бы тут обустроился сам. Но это ему едва ли светит… Взгляд Алоизия чуть дольше обычного задерживается на столе. На раскиданных по нему листах бумаги. Если он успевает за это время что-то прочитать – наверняка, если не улавливает суть, то уж точно понимает, что Мастер снова пишет что-то «не такое». – В Массолите могут думать обо мне всё, что угодно, – никак не маскируя равнодушие, цедит Мастер. – Я от этого не поменяюсь. Могарыч, наконец, перестав расшаркивать по комнате, закидывает свой портфель-дипломат на один из стульев, а сам садится напротив Мастера. Опирается локтями на колени, а руки вытягивает вперёд, то сцепляя пальцы в «замок», то нервно расцепляя. Тяжело вздыхает: – Но так же нельзя, это… – Что – «это»? – злится Мастер. – Это мой выбор, это моё творчество, это моё видение мира – и меняться, чтобы ко мне не цеплялись – это трусость. – Ты опять не понимаешь. – Может, этого и не понимаю. Зато понимаю, что партийным однодневкой быть не хочу. Не хочу быть, как ты. Не хочу пресмыкаться, лебезить… Вот, например, ты, Алоизий. Только подумай: если бы оказался на месте Берлиоза, и по Патриаршим покатилась бы твоя голова… Ничего бы не изменилось. Мир вообще ничего бы не потерял, понимаешь? Это звучит так спокойно, но в то же время так воодушевлённо, что становится страшно. У Алоизия глаза округляются: что ж Мастер такое говорит! А сам Мастер только руками разводит и чувствует: от него так и веет каким-то странным почти безумием. Алоизий то открывает, то закрывает рот – не знает, что сказать и как ответить. Не удивительно. На такое так с ходу и не ответишь. – Просто… Уходи. Не действуй на нервы ещё больше, друг. Тут уж Могарыч, видимо, и не возражает. Вскакивает с места, разворачивается на сто восемьдесят градусов и, что-то недовольно пыхтя себе под нос, поднимается к выходу из квартиры. Даже не прощается. Вместо этого – хлопает дверью. Мастер устало накрывает глаза ладонью. Алоизий ничего дельного с собой не принёс – только весь настрой что-то делать сбил. На душе оставалось теперь неприятное «послевкусие». В дверь снова стучат. Зная Алоизия, он действительно мог вспылить и уйти, а через минуту вернуться, потому что что-то забыл, и постучать. Но Мастер уже слишком зол, слишком раздражён, чтобы реагировать на это появление сдержанно. Взглядом он находит то, что забыл Могарыч – дипломат, аккуратно оставленный на стуле. Прям как специально! Хватая вещицу в руки, Мастер поднимается по ступенькам и, дёргая на себя дверь, кидает портфель вперёд: – Да, ты забыл. Забирай. А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое! Мастер успевает выпалить эту тираду прежде, чем понимает, что перед ним – никакой не Алоизий. Перед ним… Воланд. Реакция у немца, кстати, отменная: брошенный дипломат он поймал так ловко, будто подобного чего-то и ожидал. Воланд вопросительно вскидывает брови: – Вы не в духе. Я не вовремя? Могу зайти в другой раз, чтобы… не мешать. А Мастеру с его появлением становится на удивление спокойнее. – Нет-нет, – наметив улыбку, отвечает он. – Ваша компания мне более, чем приятна.