v.

Наверное, эти слова про компанию звучат как-то… почти по-подхалимски. Мастер слишком поздно задумывается об этом. Сколько они знакомы? В общей сложности – дня два. А он уже как будто успел сделать какие-то выводы! Хотя почему «как будто»? Он-то успел… А Воланд? Воланд вообще очень… загадочный. – Спасибо. – Немец щурится и тянет гласные. И говорит снова по-русски. – Мне тоже приятна ваша компания. Воланд совершенно точно никогда прежде не бывал у Мастера дома, но, пройдя внутрь, чувствует себя, кажется, как в своей тарелке. Это не было похоже на то, как почти «по-хозяйски» тут чувствовала себя Марго, благодаря появлениям которой в моменты выгорания Мастер в принципе «выживал». И не было похоже на Алоизия, вечно высматривающего что-то, примеряющегося. Воланд похож на человека, который просто пришёл в гости к давнему другу. Который знает, где тут что. И который уже давно миновал стадию, когда приходится напоминать: «чувствуй себя, как дома». Он… вписывается в обстановку. Спустившись по наполовину витой лесенке в самую «бездну» квартирки Мастера, Воланд выпускает из рук свою неизменную спутницу-трость, прислоняя её к первой попавшейся вертикальной поверхности. А сам усаживается на диван, чуть откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу. На коленях немца «красуется» запущенный в него Мастером дипломат Алоизия. Воланд барабанит по нему пальцами, кажется, выстукивая ритм какой-то отдалённо знакомой мелодии. Только вот какой именно – неясно. Мастер её не узнаёт. – Наверное, – уже переходя на родной язык, цокает Воланд, – будет наглостью с моей стороны залезать «в душу» к творцу и читать его черновики. – Это «творцу» он произнёс так, что вполне могло сойти за оскорбление. – Но это же жизнь. Иногда нужно позволять себе маленькие соблазны… – И тут поднимает испытующий взгляд на Мастера: – Или нет? Ну, что тут ответить… Наверное, с точки зрения безусловной тактичности стоит сказать, что читать заметки Могарыча действительно не нужно. А с точки зрения чего-то более житейского… – Или да, – копируя своеобразную манеру Воланда говорить, отзывается Мастер. – Не смею вас останавливать. Воланд хмыкает, открывая «чемоданчик». Что это была за странная «проверка» такая? Мастеру кажется – нет, даже больше: он просто уверен! – что Воланд чётко намеревался исследовать труды Алоизия – и «запрет» Мастера его бы не остановил. Тогда к чему был вопрос?.. Теперь настаёт, наконец, очередь Мастера в полной мере изучать своего нового знакомого. Хоть и кажется, что дело это совершенно бесполезное – не потому что Воланд такой уж скрытный, а потому что… Мастеру кажется, что знакомы они всю жизнь, а не пару дней. Кажется, что он его всего уже знает. Пока Мастер об этом думает, Воланд достаёт из дипломата криво скреплённые листки бумаги, исписанные мелким «прыгающим» почерком Алоизия. Судя по тому, как текст располагался на листе, это – сценарий. Скорее всего, тот самый, из-за которого Мастер и Алоизий на днях поругались. Зрелище открывается просто удивительное: Воланд буквально превращается в олицетворение слова «внимание». Он склоняется над листками, тщательно вглядываясь в написанное. А на лице не дрогнет ни один мускул – так с ходу и не скажешь, какое у него складывается мнение о просоветской литературе… Мастер понимает, что «теряется». Пропадает. Растворяется в своём наблюдении за Воландом. Так… быть не должно. Но на Воланда просто невозможно смотреть без восхищения. Особенно сейчас. Однако Мастер всё же находит, чем отвлечь себя от своего гостя. Потянувшись чуть в сторону, он кончиками пальцев подхватывает его трость – всё такую же по-чуднóму красивую, всё с тем же Анубисом. Хочется, очень хочется спросить, почему в качестве набалдашника Воланд выбрал древнего бога. И почему – именно этого. Выбор… нетипичный. Впрочем, как и тот, кто этот выбор сделал. Воланд определённо точно замечает, что Мастер «изучает» его вещь: видно, как «стреляют» вверх-вниз его тёмные глаза-огоньки. Но почти тут же он возвращается к своему чтению – и никак своё наблюдение не комментирует. Зато через несколько минут, когда Мастер возвращает трость «на место» и переводит взгляд на Воланда, тот, убирая чужой сценарий в дипломат, недовольно резюмирует: – Политическая литература – худшее, что придумали люди. – Немец на пару секунд кривится, но почти сразу же возвращает лицу подчёркнуто нейтральное выражение. – Не удивлён, что вы хотели это выбросить. Представляю, как тошно вам видеть подобное… Воланд показательно скидывает дипломат с колен на диван, отодвигая его от себя подальше. А сам подаётся вперёд – наклоняясь ближе к Мастеру. – Поэтому я и говорю, что вам нужно продолжать писать. Вы, mein Freund, такого бы точно не написали. Это почти до жути странно – слышать похвалу от кого-то, помимо Маргариты. Но в словах Марго всегда была и горечь: о том, что общество подобного не поймёт, оно не готово, слишком уж умы людей «закалены» коммунистическими партийными идеями. А Воланд… Он говорит иначе. Он просто восхищается – и плевать, что подумают другие. Талант – вот, что важно. Мастеру не в Москве «душно». Ему «душно» в Союзе. – Алоизий… Не писатель по натуре своей. Слишком труслив для этого. Не знаю даже, как и почему мы с ним всё ещё общаемся… От дружбы – одно название. Воланд с пониманием кивает. И Мастеру кажется, что так сильно его не понимал никто. Ни одна живая душа! И не поймёт никогда… Воланд – он такой один. Уникальный. Совершенно особенный. – Давайте, я передам ему его работу? – неожиданно предлагает Воланд. И поднимается с места. Это скорее даже не вопрос и не предложение. Это констатация факта, а факт, как известно – самая упрямая вещь в мире. – Ни один из вас сейчас не хочет видеть другого. А мне… Мне интересно посмотреть на человека, который так рьяно ратует за коммунизм и его идеи. – Тогда к вашему возвращению я допишу главу, которую начал ещё с утра. – Мастер ставит сам себе странное «условие». – Я же обещал вам работать над романом. Воланд лукаво улыбается, снова слегка щурясь. В такие моменты – Мастера словно осеняет! – он походит на лиса. Хитрого, хищного и опасного – но всё равно миловидного, как ни крути. – Договорились, – подхватывая дипломат Алоизия и свою трость, кивает немец. – Мне нравится ход ваших мыслей.

***

Кажется, он где-то что-то… забыл. Мысли крутятся, сменяя одна другую, но на ум ничего так и не приходит. Это ж умудриться надо – забыть, что ты забыл. Неприятное чувство «свербит» где-то в голове, тревожит, не даёт сосредоточиться. Что же он, всё-таки, не упомнил?.. Раздаётся стук в дверь, и он чуть ли не подскакивает на месте. Ну и кого к нему могло принести?! Вот же ж нелёгкая… Он открывает, и на пороге замечает человека, которого никогда прежде не видел. Иностранца в нём выдаёт буквально всё – особая стать, с которой он даже просто стоит, некоторые элементы одежды, черты лица… А потом пришедший заговаривает – и его выдаёт ещё и слабый акцент: – Вы забыли кое-что. Возвращаю вам ваше имущество. Иностранец протягивает ему дипломат. Точно, его – с немного потёртыми краями и характерной царапиной на железке замка. Точно… Вот, что он забыл! Дипломат. Таинственный незнакомец, не дожидаясь благодарности, кивает: – Не теряйте больше. Вдруг, там что-то особенное? Что принесёт вам славу… Спросить, что иностранец имеет в виду, возможности не предоставляется. Пока горе-писатель проверяет, всё ли содержимое портфеля на месте, загадочного гостя уже – и след простыл. Нет никого ни у двери, ни на лестничной площадке, ни даже во дворе дома. Словно и не было никого. О странном визите свидетельствует лишь возвращённый дипломат…

***

Мастер, как и обещал Воланду, снова возвращается к работе. У главы остаётся написать всего… ничего. Но для этого нужно собрать мысли в кучу. И в этом как раз и была главная проблема. Мысли в кучу собираться не хотят – они хотят то и дело возвращаться к статному немцу, периодически удостаивающего Мастера своим вниманием. То есть, мысли возвращаются к самому Дьяволу и его не менее дьявольскому очарованию. Однако, написать хоть пару новых предложений всё же удаётся: о том, как Сатана, основательно обустроившись в столице, приступает к своей «миссии». Предсказание смерти на Патриарших было лишь началом чего-то большего. Теперь… Теперь можно и разгуляться. Мыслям в подвале – слишком тесно. Оставляя рукопись на столе, Мастер поднимается «в мир» из своего «убежища». Предварительно он смотрит на часы: удивительно, но Воланда нет уже куда больше, чем занимала «прогулка» до дома Алоизия и обратно… Вдруг приходит мысль: а откуда Воланд вообще знает, где Алоизия искать? Ещё одна странность, заставляющая думать о том, что загадочный немец – лишь плод разгорячённого воображения впавшего в безумие писателя. Ноги сами собой приносят его в беседку. Здесь… хорошо. Уже не тесно, как в подвале, и ещё не шумно, как в многолюдной Москве. Ещё один маленький оазис… А может, это Воланд просто выбрал такой тактичный способ уйти. Может, всё-таки сделал Мастер что-то такое, что ему… ну, скажем, не понравилось. Или ещё что. С этим всем… Мастер не знает, что думать. Зато душа за него знает, что чувствовать. И чувствует он… тоску. Или грусть. Как ни крути, а Воланда рядом… не хватает. Только он появился – и Мастер словно получил тот самый глоток свежего воздуха, который был так необходим. Только он ушёл – и воздух этот самый как будто перекрыли. И это – учитывая, что людей и их общество Мастер не слишком-то любит. Но Дьявол же – не человек. Он – исключение из всех правил. Мастер прикрывает глаза, стараясь не думать уже вообще ни о чём. Иногда это полезно – очистить разум, освободиться от терзающих мыслей. Сейчас это… получается с треском. Но получается! Как вдруг рядом, почти над самым ухом раздаётся знакомый шёпот: – Надеюсь, я не заставил вас слишком долго ждать. Не смог устоять перед соблазном перекинуться с вашим товарищем парой слов… Мастер чувствует, как по спине, по всей линии позвоночника, бегут мурашки. Его словно током обдаёт. Когда Воланд говорит так тихо и так близко, у него такой… непривычно глубокий голос. Как бархат, в который хочется обернуться. А местами этот бархат сменяет перекатывающаяся галька. И голос становится шершавым, но всё равно остаётся до боли приятным. Он… гипнотизирующий. Приходится силой вырывать себя из этих мыслей. Мастер поворачивает голову вбок и застывает: Воланд, перекинувшись через спинку беседочной скамьи, «завис» в паре сантиметров от него. Слишком близко и слишком… как-то слишком маняще. Только вот к чему его манит, Мастер пока не понимает. – Ваш друг по секрету рассказал мне, – говорит немец, отлипая, наконец, от скамьи и обходя кругом беседку, – что любезнейший Степан Богданович устраивает какое-то «домашнее» сборище литераторов. Не приглашён никто и разом приглашены все. – Он ненадолго останавливается перед Мастером, глядя на него сверху вниз, а потом, как-то беззвучно и легко, почти по-кошачьи, слишком уж грациозно, садится рядом с ним. – Не хотите… заглянуть? Мастер не может однозначно определить, что это в исполнении Воланда – просьба, намёк, скрытый призыв к действию… Или ещё что-то. Но, раз уж у него остаётся хоть какое-то право выбора – наверное, это всё же… просто предложение? – Помилуйте, – улыбаясь, возражает Мастер. – Я не могу представить себя в подобной компании. Воланд… Кажется почти расстроенным. Будто очень хотел туда попасть, а без Мастера – уже и не хочется. – Друг мой, – немец опускает ладонь на плечо Мастера, едва ощутимо его сжимая, – это ведь сборище в большинстве тех самых однодневок, к которым вы никогда не были близки. Понимаю. Но и вы меня поймите… Я зову вас не веселиться в их компании. Я зову вас веселиться, наблюдая за ними. Он всё не убирает ладонь с плеча. А Мастер почти затаил дыхание: лишь бы не убирал! Этот физический контакт – он как доказательство того, что Воланд реален. Мастеру это… важно. И нужно. И не только это, может быть… Молчание Мастера Воланд расценивает чуть иначе, чем оно есть на самом деле. Не сказать, что руку он буквально отдёргивает, скорее… Она «соскальзывает» с чужого плеча – до локтя, и только потом Воланд убирает её по-нормальному. Как будто… Как будто Воланду тоже нужны подтверждения того, что его собеседник существует на самом деле. – Прошу вас! – Немец карикатурно прикладывает руку к груди, как раз в том месте, где находится сердце. – В одиночестве я там просто сойду с ума! Вопреки смешливому жесту, говорит Воланд довольно серьёзно. Ему искренне важно, чтобы Мастер согласился на всю эту авантюру. Просто более «собранно» и явно просить ему что-то не позволяет. – Ладно, – мотнув головой, сдаётся Мастер. – Ладно, но только ради вас. Воланд как будто «оживает». Снова улыбается и особенно довольно щёлкает пальцем. А ещё хочет с не меньшим удовольствием хлопнуть по сиденью скамьи, но – случайно или намеренно, кто ж знает – вместо этого попадает Мастеру по ноге чуть выше колена. И он… Опять же, намеренно или случайно, не спешит руку убирать. Мастеру кажется, что с момента этого очередного физического прикосновения проходит целая вечность. Но на деле, скорее всего, не прошло и десятка секунд. Наконец, «отлипая» от Мастера, Воланд поправляет и без того слишком идеально уложенные волосы. И, снова сверкая своей загадочной улыбкой, тихо, едва слышно тянет: – Вам бы понять для начала, ради кого вы соглашаетесь… Он произносит это практически одними губами. Мастер не слышит этих слов, но он их чувствует. Но «звучат» они так, словно… Словно никто никогда их и не произносил.