vi.

– Что вы сказали? – Мастер сам не замечает, как вопрос срывается с языка. Ему отчаянно нужно это уточнение. Воланд ненадолго замирает. А Мастер, смотря на него, понимает, что за своими раздумьями опять не заметил одной изменившейся детали. Они были уже не вдвоём. Втроём. В ногах немца сидел кот – Мастер прекрасно знал его, в последние дни тот к нему буквально «прибился». Держался особняком, и Мастер было думал, что он… диковатый. И оттого теперь сильнее удивляет, как близко он подбирается к незнакомцу. Воланд «нависает» над котом, чуть ли не поглаживая его. Но он скорее изучает, рассматривает… – Я спрашивал у кота, откуда он взялся, – отвечает он. – Мысли вслух. Просто раньше я его у вас тут не видел. Немец всё косится на кота, как будто тот понимает, как будто может ответить! Вместо этого кот довольно облизывается и не менее довольно прикрывает глаза. Воланд всё же проводит по шерсти животного кончиками пальцев – начиная «маршрут» между ушей, а заканчивая на линии позвоночника где-то немногим ниже шеи. Удивительно, что кот это сделать позволяет. – Захаживает иногда в гости, – поясняет Мастер. – А я уж думал, ваш… – как-то странно тянет Воланд. Мастер осторожно тянет руку в сторону кошачьего гостя, намереваясь осторожно его коснуться. По его расчётам – раз тот позволяет это сделать Воланду, то почему не позволит ему? Человек как человек… Но кот, огромный и наглый, видимо, так не считает. Он напрягается, шипит и почти кусается, демонстрируя удивительное недовольство. Что бы ни стало тому причиной, Мастер намёк понимает – и больше к животному не лезет. – У него поразительно отвратительные манеры, – с осуждением цокает Воланд. Но тоже больше его не трогает. В ответ на это «замечание», даже толком к нему не обращённое, кот мурлычет что-то недовольное. Как будто действительно понимает, что его осудили. Забавно… – До литераторского сбора ещё, кстати, что-то около двух часов, – вдруг меняя тему, распрямляется Воланд. – Я успею прочитать несколько новых глав, а вы… – Он беглым взглядом приходится по относительно домашнему образу Мастера. – Вы успеете собраться. Спорить, пожалуй, бесполезно. Мастеру даже не верится, что он действительно соглашается идти туда, где соберутся все, кто его терпеть не может – тайно или не очень. Из всех, пожалуй, к нему нормально относится только Лиходеев – но Лиходеев ко всем старается относиться хорошо. Просто… Воланду и его странному «задору» просто невозможно противиться. Немец остаётся в гордом одиночестве, нарушаемом, разве что, только шатающимся где-то поблизости гостем-котом, в беседке, с позволения хозяина дома совершенно по-кошачьи развалившись на тамошней скамейке. Читать в таком положении страшно неудобно – но то обычному человеку. А Воланд – сплошь необычный. И ему и так читается очень даже хорошо. «Собираться» Мастеру, на самом деле, от силы несколько минут – ну, может, несколько их десятков. Но он специально тянет, выжидает – чтобы его иностранный друг прочитал в романе по максимуму. Потому что роман хотелось показывать только ему. И только он, наверное, его хоть как-то понимал. Возможно даже, потому что именно о нём и был написан. Когда Мастер вновь поднимается из подвала, Воланд, кажется, дочитывает последние строки. У него просто поразительная скорость чтения, если это так. От рукописи взгляд немец отрывает не сразу. Хотя совершенно точно замечает появление Мастера. Сперва дочитывает до крайней точки – и только после этого смотрит на автора произведения, которое его так увлекает. На этот раз он смотрит не оценивающе, скорее, просто… просто как один человек смотрит на другого. В его случае это даже странно. – Вы искусно дали вторую жизнь «Пилату», – улыбается Воланд, поднимаясь на ноги из своего полулежачего положения. По дороге до калитки они молчат, и немец заговаривает лишь тогда, когда они уже идут по асфальтированной дорожке Мансуровского переулка: – А ваше упорство в продвижении своей мысли вызывает восхищение. Партия прощает подобное своеволие? Партия, конечно, такого не прощает. Узнай кто, что даже после «предупреждения» в виде собрания Массолита Мастер не успокоился… Что ж, как говорят: делу дадут ход. Но Мастер просто не может всю жизнь молчать и «стоять на коленях», пресмыкаясь. Пускай, не печатают – он всё равно писать будет. Пусть даже и для себя. – Я бы дал «Пилату» ещё больше «жизни», – хмыкает Мастер. – Если бы огонь пожалел чуть больше бумаги. – Думаете, вы не воспроизведёте уже когда-то написанное по памяти? – Не знаю. Думаю… нет. Воланд чуть замедляется, делая пару шагов короче предыдущих. Так бывает, когда голову посещает какая-то неожиданная мысль. Возвращаясь к прежнему темпу ходьбы, заданному Мастером, он задумчиво заявляет: – А вы попробуйте. Вдруг? Мастер смотрит на него, не понимая, почему к его совету снова хочется прислушаться. Кивает: – Ну да. Вдруг.

***

По мере приближения к адресу, где располагалась квартира Лиходеева, тут и там то и дело начинают встречаться то одиноко спешащие куда-то люди, то целые их компании. И все они идут в одно и то же место. Потому что уважаемый Степан Богданович «званные вечера» любит, и размах у них – соответствующий. Мастер очень сомневается, что Стёпа, как Лиходеева за глаза называли абсолютно все, независимо от статуса, знает хотя бы половину присутствующих. Он просто зовёт – а все просто приходят. Воланд, кажется, полон энтузиазма, Мастер его настроя не разделяет, но… нужно хотя бы попытаться повеселиться. Нет ничего хуже, чем быть тоскливой точкой в эпицентре всеобщего веселья. Во дворе нужного дома Мастер понимает, что ему отчаянно хочется закурить. Курить, конечно, можно и в квартире, но это ведь некая отсрочка, возможность подольше побыть на расстоянии от стеклянных глаз и фарфоровых лиц. Мастер выуживает из кармана предусмотрительно наполненный портсигар, цепляет кончиком пальца одну из покоящихся внутри сигарет, запас которых у него стремительно кончается, и зажимает её губами. Подлая зажигалка подводит в самый «ответственный» момент – чиркает, но искры не даёт. А без порции никотина к этому сборищу идти вообще не хочется. Мастер раздражённо прикрывает глаза. Хочет ещё раз попробовать высечь искру, как вдруг слышит характерный треск – звук поджигаемого огонька. Открыв глаза, он видит своё, так сказать, спасение – Воланда, держащего свою подожжённую зажигалку на безопасном расстоянии от лица Мастера, но на уровне его глаз. И, только убедившись, что Мастер это дело увидел, подносит огонь ближе, подпалив сигарету. Мастер делает глубокую затяжку, с усталым – может, даже замученным – вздохом выпуская из лёгких клубы густого дыма. Становится… даже почти хорошо. – Вы курите? – спрашивает он Воланда. Немец щёлкает крышкой, туша слабое пламя. Секунду назад огонь отражался в его глазах, и это… Это было красиво. А теперь он перебирает зажигалку между тонких пальцев – и это тоже красиво. – Нет, табак меня мало интересует. – Он говорит с такой интонацией, что становится ясно: уточнять, что же его интересует тогда, он не хочет. – Не думал, что курите вы. Мастер пожимает плечами: – Вы видели мой образ жизни. Сигареты не дают мне спиться. Воланд тихо смеётся. Понятно, конечно, что смешного в словах Мастера мало. Но Воланд и смеётся не так, как когда весело. И не по-злому. Он… смеётся снисходительно. – Но я хотя бы рад, что вы не курите ту же гадость, что и ваш сотоварищ Бездомный, например. У вас вкус гораздо лучше. До Мастера не сразу доходит суть услышанного. Ну, сравнение и сравнение, ничего ведь такого… А потом понимает: откуда Воланду знать, что курит несчастный поэт, если виделись они раза два в жизни? Спросить опять нет возможности. Сигарета уже почти до конца истлела. И, избавившись от оставшегося бычка, Мастер следует за своим спутников – в подъезд, к квартире номер пятьдесят.

***

Дверь им открывает какая-то не знакомая Мастеру девушка. Наверное, одна из работниц Варьете, может, актриса – их Лиходеев тоже всегда приглашал. По её кукольному лицу неясно, рады тут их появлению или нет. Но девушка их не гонит, только раскрывает дверь пошире и уходит куда-то в сторону – в веселье, от которого её отвлёк стук в дверь. Вокруг шумно и тесно, но в присутствии Воланда эта обстановка на Мастера почти не давит. Немец снова стреляет своими глазами туда-сюда, цепляясь взглядом за всё, всех и вся. Изучает. – Мой друг, я рад, что вы заглянули! – Лиходеев вырастает словно из-под земли, и хлопает Мастера по плечу со всего размаха. Быстро отделаться от него не получается. Нужно перекинуться хоть парой слов. А то ж неуважительно как-то совсем уж получится! Воланду везёт больше, его Лиходеев не знает, с ним беседы вести не будет. Немец, кивая Мастеру в знак немой поддержки, проходит в одну из комнат, как бы намекая, чтобы сам Мастер приходил туда позже. Когда договорит. Это происходит только минут через десять. Можно было и быстрее, но Мастер услышал потрясающие – в дурном смысле этого слова! – новости, и просто не мог не расспросить о них поподробнее. Оказывается, странности не закончились на мёртвом Берлиозе и закрытом в доме скорби Бездомном. Странности продолжаются, и теперь они касаются Алоизия. У того дома сегодня, оказывается, КГБшники были с обыском. А самого его «до выяснения обстоятельств» задержали… И за что? За антисоветскую литературу! – Не вы ли случаем так на него повлияли? – понизив голос до шёпота, такого тихого, что почти тонет во всей здешней какофонии, спрашивает Лиходеев. – Вдохновили? Мастер растерянно качает головой и ничего не говорит. Алоизий – и антисоветчина? Да это невозможно! Так же несовместимо, как Москва и свобода. Решительно не может такого быть! Мастер уж выдвигается на поиски Воланда, чтобы обсудить с ним поселившуюся в голове странную мысль, чтобы расспросить, не выглядел ли Могарыч как-то странно сегодня днём, когда Воланд к нему заходил… Как вдруг, оказавшись в нужной комнате, вмиг обо всём забывает. Тут… творится что-то странное – в хорошем смысле. Он чувствует. Тут тихо. Куда тише, чем в других комнатах. А ещё здесь играют в карты. Кажется, в покер. Взгляд сразу упирается в очень странного мужчину: как-то слишком необычно сидящий клетчатый костюм, сшитый будто совершенно не по плечу носившему, из нагрудного кармашка высовывается пенсне, линза которого пошла трещинами в нескольких местах, а ещё – совершенно необычная манера себя вести. Он… громкий и «тонкий». Как колокольная трель. Вот именно он и играет в карты с одним из местных «гуру», а все стоят вокруг да наблюдают: интересно же, чья возьмёт! «Клетчатый» делает что угодно, кроме того, чтобы сосредоточиться на партии. Сейчас, например, по воле случая заговаривает про Могарыча – дескать, сцапали его не просто так ведь, явно за дело, за заслуженное! Прямо со знанием дела говорит. Мастер взглядом находит Воланда – интересна его реакция. Но тот… кажется, увлечён происходящим с картами больше, чем этим пустым разговором. Выигрывает, кстати, «клетчатый». В самый последний момент и как будто по чистой случайности. Ну прям «тройка, семёрка, туз», как у Пушкина! И этот же «клетчатый» после удачнейшей партии обращает внимание… на Мастера. – Я в восхищении! – прикладывая руки к сердцу, «трепещет», тараторя, он. – Я много слышал о вас и даже не чаял встретиться однажды! Мимо «пролетает» кто-то, явно исполняющий тут роль официанта. «Клетчатый» гражданин подхватывает с его подноса два фужера, протягивая один Мастеру: – Шампанское здесь отменное. Очень рекомендую. Мастер собирается что-то сказать, но шампанское и правда прекрасное. А в голову ударяет – как будто не шампанское, а чистый спирт! Но в этом месте – лучшего и не придумаешь. Кажется, Мастер и «клетчатый» даже завязывают какую-то беседу, начавшуюся с Алоизия, но пришедшую в совершенно другое русло, к моменту, когда до них наконец добирается Воланд. Которого, похоже, тоже кто-то отвлёк. Мастер несказанно рад видеть немца рядом – разве что, вслух и словами этого не говорит. Зато всем видом своим показывает. А Воланд прожигает взглядом «клетчатого». Между ними словно какой-то немой диалог, который Мастер не в силах разобрать. – Я думал, вы нашли себе новую компанию, – беззлобно замечает Мастер, когда они с Воландом остаются наедине посреди шумного сборища литераторов, актёров и прочих «деятелей искусства», рабочих культурного цеха. – Издеваетесь? – вскидывает бровь немец. – Среди всего этого культурного сброда мне по душе только вы. Слова звучат почти как комплимент, но Мастер заостряет внимание на другом: – Разочарованы в местной элите? На что Воланд кривится: – Элита, пролетариат, буржуазия… Я разочаровываюсь не в классе, я разочаровываюсь в людях в целом. Звучит, конечно, красиво. Философски. И для советских реалий – так же дерзко, как те мысли, которые в своих работах озвучивает, пытаясь донести до читателя, Мастер. Может быть, у этой темы был шанс вылиться в полноценный диалог, во что-то большее, но… Не сложилось. Не суждено. В коридоре квартиры мелькает до ужаса знакомое лицо барона Майгеля. И тот Мастера тоже замечает. Смотрит недобро, почти недовольно. Будь Мастер менее «прожжённым», его бы это даже напрягало. Барон прямой наводкой идёт к Мастеру. Даже интересно, что ему надо? Точнее, не так. Мастеру было бы это интересно, если бы он ещё не выпил. Теперь ему интересно другое – поставить барона на место. Примерно так же, как тот пытался поставить на место самого Мастера на глазах половины Массолита. – Уж вас я точно не ожидал тут увидеть. – Майгель морщится, как будто ему только что сообщили пренеприятнейшее известие. – Думал, вы будете тише воды после… сами понимаете. То, что история с романом не вышла за пределы Союза писателей… Вместо ответа на эти заявления Мастер поворачивается к молча слушавшему это Воланду и, сам не зная, зачем, говорит на немецком: – А знаете, барона Майгеля ведь не просто так называют «барон». Он аристократ по крови, которому предложили выбор: Соловки или работа на тайную милицию. Как видите, выбрал он не Соловки, даже сохранил почти всё, что имела его семья… И думает, видимо, что все на него похожи. Воланд, явно слишком хорошо понимая, какую провокацию проводит Мастер, улыбается. Может, это всё – глупость и ребячество, но Мастеру… надоело молчать. Майгель, слушая немецкую речь, становится чуть ли не пунцовым от гнева. Мастер прекрасно знает: он понимает. Все эти «финты» с немецким – просто для большей забавы. – Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков, – резюмирует Воланд, с осуждением кивая. В какой-то степени он тоже подтрунивает над бароном. А барон этого терпеть не намерен. Он цедит сквозь зубы, вперив взгляд в Мастера: – Вы забываетесь, с кем говорите. И я этого так не оставлю, знаете ли. Вылетите из Союза писателей, как миленький. За «Пилата» вашего, и за всё хорошее. Хорошо ещё в вашем случае будет, если с проверками не затаскают. Уж я организую! Угроза действует на Мастера совершенно противоположным образом. Она не пугает. Она лишь… распаляет. Мастер пару секунд шарится во внутреннем кармане пиджака и, выудив оттуда писательское удостоверение, с силой и чувством прикладывает его к груди Майгеля. А потом, чуть смещая руку в сторону, опускает его тому в нагрудный карман. И жестом, не лишённым излишнего пафоса, поправляет барону задетый платок в кармашке. – Забирайте, – разводя руки в стороны, тихо смеётся он. Но тихо – не значит не безумно. – Забирайте, если хотите. Мне уже всё равно. И, не давая Майгелю возможности как-то отреагировать и что-то ответить, Мастер берёт Воланда за локоть, почти на него опираясь, и тянет за собой. Подальше от барона, поближе к игристому… – Это было… эффектно, – пожимает плечами Воланд, когда Мастер его наконец отпускает. – Но с утра вы ведь пожалеете об этом. Союз давал вам защиту. А теперь?.. – А теперь, – перебивает Мастер, – я свободен. Знаете, кто-то однажды сказал, что кораблю безопаснее в гавани, но… – Но корабли строят не для этого, – договаривает, улыбаясь, Воланд. – А вы философ. – Ни капли, – улыбается Мастер, делая глоток полной хаотичных пузырьков жидкости. – Я просто очень устал.

***

Обычно так сильно шампанское ударяет в голову женщинам, но… Сегодня – день исключений. Мастер чувствует, что прилично пьян – а потому почти окончательно свободен. После «инцидента», как это именовал сам Мастер, с бароном, они с Воландом распили, кажется, не одну бутылку. Мастеру не хотелось быть дольше в трезвом уме, а Воланд… Чёрт знает, какие мотивы были у Воланда! Может, тот пил вообще исключительно ради того, чтобы Мастер напивался в компании, как аристократ, а не самостоятельно, как алкоголик. – И всё-таки! – слегка опираясь на немца, чтобы не терять шаткого равновесия, возмущается Мастер. – Идеи коммунизма… Это ведь абсолютная утопия, забивающая людям мозги. На улице уже глубокая ночь, Воланд вызвался проводить Мастера до дома, и вокруг – ни души. Но с подобными заявлениями всё равно нужно быть аккуратнее… – Они создали идеологию, карая за любое от неё отклонение, – всё не унимается Мастер. Он «отлипает» от Воланда, делая пару нетвёрдых шагов самостоятельно. – А говорят ещё что-то про свободу слова! Я… Я как в клетке. Постоянно. Они как раз проходят мост через реку, и Мастер, отклоняясь от прямого маршрута, сворачивает к ограждению. Его почти не штормит, но уже стоящий рядом Воланд напряжён – опасается, как бы его товарищ не перевалился через резной заборчик. Но топиться в планах у Мастера точно нет. По крайней мере, не сегодня. Какое-то время Мастер просто… смотрит на воду. В свете одиноких фонарей и ещё более одиноких редких окон, за которыми хозяева ещё не легли спать, река выглядит… умиротворяюще. Да и сама Москва как будто переменилась – ненадолго тоже стала спокойной и живой. Сейчас она не душила. Сложно сказать, сколько минут, тянущихся каждая как три вечности, они молчат. Тишину нарушает Мастер. Всё так же глядя на блики огней на речной глади, он выдыхает, продолжая целую жизнь назад оборванную мысль: – Знаете, кто открывает мою клетку? – Пауза между риторическим вопросом и ответом на него тоже затягивается. – Это под силу только вам.