vii.

Сон ему снится странный. Только-только они с Воландом ушли с литераторского сборища, а теперь – он снова здесь… Но всё вокруг – ещё более нереальное, чем было до этого. Всё видно словно через какую-то дымку табачного дыма. Или не совсем табачного. И не совсем дыма. Мастер – здесь, но незрим для глаз собравшихся. Можно везде ходить, всех слушать – и ничего никто не скажет. Узнать тайны пролетарской литераторской элиты – чем плохо? – Он слишком многое себе позволяет, – вдруг доносится до слуха Мастера до неприятного знакомый голос критика Латунского. – Не считаете, что это пора как-нибудь пресечь? Обернувшись, он видит: Латунский говорит с Майгелем. У последнего лицо такое, как будто он съел целый лимон. Или два. Между ними, стоя за спинами, возвышается непомерно длинный – так как сказать «высокий» просто язык не поворачивается – гражданин, тот самый «клетчатый». Он бегло и редко принимает участие в этом разговоре, скорее даже просто распаляя собеседников, чтобы те говорили больше из того, что у них на уме на самом деле. – После его сегодняшней выходки – более, чем убеждён, что пора бы, – цедит сквозь зубы барон. – А что сегодня?.. – О, так вы не видели! – вклинивается «клетчатый». – Так это вы многое потеряли, да-да! Майгель, пропуская этот «восторг» мимо ушей, достаёт из нагрудного кармашка чужое удостоверение члена Массолита и опускает на стол. Даже не опускает, а почти… «прибивает» к столешнице, как гвоздями. Со злостью. И, видя замешательство, раскрывает его и поясняет своему товарищу: – Он очень… импозантно мне его сдал. И с этими вольностями пора заканчивать. Мастер хмыкает: забавно, говорят-то про него! Хотя это, пожалуй, даже неудивительно. Тот же Латунский на него давно если не зуб точит, то уж точно как-то «косо» смотрит… – Тогда всё проще простого, – заявляет в ответ критик. Он крутит в руках удостоверение, словно никогда в жизни не видел ничего подобного. Кривится, видя имя ненавистного ему писателя. – У меня есть рецензия на его «Пилата». Тут такая ситуация… Будет как искра на сухостое. Стоявший позади «клетчатый» вдруг вскидывает брови в карикатурном удивлении. А потом, отыскав кого-то в толпе собравшихся, просто уходит. Но Мастер слишком не удивлён и одновременно слишком раздосадован этим «сговором» барона и критика, чтобы следить за долговязым. Барон, опрокидывая стопку водки, с самого начала разговора стоящую на столе перед ним, согласно кивает: – Такая ситуация, что этой искры будет достаточно. Сон… меняется. Теперь Мастер, незримый, следует за Воландом, который очень уверенно, никем не остановленный, проходит в здание, в котором совершенно точно не может жить. Тут расселяются видные деятели искусства – писатели, музыканты, критики, поэты, художники, актёры… Творцы всех мастей. Иностранцу здесь делать совершенно нечего. Но Воланд идёт чётко и уверенно, как к себе домой. На секунду задерживается у квартирного указателя, тихо хмыкает и, продолжая постукивать по каменному полу своей тростью, «ныряет» в лифт. Выходит из него на «подсмотренном» этаже и направляется к нужной двери. Без стука тянет один раз – заперто, ручка не поворачивается. Он с каким-то пониманием вздыхает и тянет снова. И… замок тихо щёлкает, открываясь. Внутри квартиры, куда Воланд проникает – тихо и темно. В кухне журчит вода, из приоткрытой двери тянется по полу и стенам тонкая полоска света. Но Воланд, не обращая на неё никакого внимания, проходит в основную комнату – ту, что явно выполняет функцию гостиной и по совместительству – некой рабочей зоны. Почти по центру, но всё же ближе к окну стоит рояль, за ним, у стены – нескончаемые стеллажи с книгами. Напротив – рабочий стол, укрытый идеально ровными стопками бумаг и книг, в скрупулёзном порядке разложенными ручками и баночками с чернилами. А прямо за ним возвышается, почти во всю стену, портрет хозяина дома. И Мастер, честно, очень удивлён – с портрета на него взирает Латунский. Воланд смотрит на портрет с презрением и ещё каким-то чувством, которое не поддаётся чёткому определению. Так зачем же… зачем он сюда пришёл? Немец, отрываясь от изучения обстановки, садится в одно из двух кресел, стоявших неподалёку от рояля. Теперь он может оставаться незамеченным столько, сколько пожелает. А желает он… недолго. Латунский заходит в комнату через пару минут. Мастера он, что не удивительно, всё так же не видит, но словно чувствует, что что-то… не так. Скользит взглядом по интерьеру и, добравшись до кресел, вздрагивает и застывает. Воланд, положив руки на подлокотники и закинув ногу на ногу, молча буравит его взглядом. Звенящую тишину нарушает, разве что, один-единственный звук: Воланд барабанит пальцами по обивке кресла. Воздух в комнате – как перед грозой, полон озона. Латунский мечется, кажется, между двумя крайностями: бояться ему или страшно негодовать. Побеждает второе: – Вы кто такой? – истерично выкрикивает он. – Что тут забыли?! Воланд похож на грозовую тучу. Он ставит ноги ровно, руки отрывает от подлокотников и подаётся вперёд. Улыбается – холодно и отстранённо. – Присядьте, Осаф Семёнович, – говорит он. Последняя «ч» получается какой-то особенно свистящей и протянутой. – Нам есть, о чём поговорить. Латунский, кажется, на разговоры не настроен. Но, как будто против своей воли, пересекает комнату и садится в кресло напротив. Воланд тут же поворачивается к нему лицом, а в руках его, откуда ни возьмись, снова возникает привычная трость. Которой минуту назад и в помине не было. – Скажите мне вот что, любезнейший… Все люди – как люди. Почти все. А вы… Вы даже не из тех, кто «почти все». Вы хуже, сильно хуже. – Немец качает головой с нескрываемым разочарованием. – Почему так? Я слышал, например, вы цепляетесь к роману «Пилат». Почему? Критик смотрит на своего незваного гостя, как на сумасшедшего. Но по тому, как напряжены его плечи, видно: боится. А как не бояться, когда к тебе домой за закрытую дверь проникает самый настоящий безумец и что-то от тебя требует? – Что здесь происходит? Убирайтесь, я милицию вызову! Слова звучат неубедительно. А Воланд, решив это особенно подчеркнуть, перехватывает трость ближе к основанию и не сильно, но ощутимо стукает её набалдашником по плечу Латунского. – Я задал вопрос, – скучающе напоминает он. – Невежливо не отвечать. – Потому что есть законы, которым нужно следовать, – в негодовании шипит Осаф Семёныч, потирая ушибленное плечо. – Нельзя нести в массы религиозную ересь и думать, что ничего за это не будет! И этот ответ Воланду, кажется, тоже не нравится. Он вновь перехватывает трость и теперь уже другой стороной тычет критику в грудь. Тоже не слишком больно. Но так, что от импульса тот откидывается на самую спинку кресла. – Ещё попытка? – ухмыляется иностранец. Он поднимается с места и, сцепив руки за спиной, ходит по комнате туда-сюда, маяча перед глазами критика. Уже дважды занесённая над ним трость угрожающе покачивается в руках Воланда. – Да этот «Пилат» – это выскочка в мире советской литературы! Нельзя такое писать, нельзя такое печатать и издавать. А тех, кто понять этого не в состоянии, нужно ставить на место. Нужно в системе быть, у нас – коммунизм! Но вам, западным гостям, этого не понять… На последних словах Латунского Воланд так резко останавливается и так резко поворачивается лицом к критику, что тот, наверное, тотчас же пожалел о сказанном. Воланд подходит ближе, а Латунский пытается «вжаться» в сидение, став совсем незаметным. Не получается. – А знаете… – тянет иностранец, цокая языком. – Вы правы, мне не понять. А ещё вы мне надоели. Тут Воланд хватает Латунского за ворот рубашки и тащит за собой через всю комнату. Тащит к балкону. И на этот моменте… сон начинает таять.

***

Сперва Мастер резко втягивает воздух в лёгкие, чувствуя острую потребность в кислороде, и только потом открывает глаза. Он… что крайне предсказуемо – дома. Голова отзывается тупой болью сразу же, и события вчерашнего вечера безумной и очень смазанной каруселью проносятся перед глазами. Всё-таки, на то злосчастное шампанское не нужно было так налегать… Положа руку на сердце, Мастер даже не помнит, как добрался до дома. Сам ли? С чьей-то помощью?.. Но на этот вопрос ответ приходит довольно быстро: из дальнего угла комнаты слышится шелест перелистываемых страниц. Хотел бы Мастер сказать, что он вскакивает с кровати, но он скорее заставляет себя сползти с неё… В своей излюбленной «нише» в виде дивана сидит Воланд, всё не выпускающий из рук роман. Как будто может там сейчас найти что-то новое… Немец поднимает взгляд сразу же, как только слышит какое-то движение. Он улыбается – удивительно тепло и с каким-то новым… пониманием во взгляде. И Мастеру остаётся только надеяться, что накануне он не натворил чего-нибудь… этакого. – Вы… – Голос не поддаётся, звучит хрипло. – Простите, я заставил вас ждать? Долго?.. Воланд отмахивается: – Простите, я не уходил. – Он учтиво говорит на русском, чтобы не напрягать Мастера мыслями на неродном языке. – После вчерашнего «торжества коммунизма» в рамках одной квартиры, а потом – нашей прогулки и разговора… Вы предложили мне задержаться. Понимаю, вы были пьяны, но я всё же не отказался от приглашения. Мастер ничего из этого, конечно же, не помнит. Последние его воспоминания обрываются где-то в квартире Лиходеева. – Надеюсь, я вчера… Он не договаривает, а Воланд снова отмахивается. А ещё кивает, приглашая Мастера, наконец, сесть рядом с собой. И, как по волшебству, достаёт скрываемую до этого «тушей» дивана бутылку вина. – Лечить подобное надо подобным, – красноречиво прикладывая два пальца к виску, поясняет он. И, отвечая на вопрос, добавляет: – Вчера… Мы говорили о коммунизме, если вы так переживаете на этот счёт. Вы говорили о том, что по поводу этого думаете, вернее, то, о чём не хотите думать вовсе, и почему вас всё это так раздражает. – Хотя бы цензурно? – хмыкает, пригубив спасительного вина, Мастер. – Я бы сказал, даже слишком. Я попросил бы вас рассказать больше, но… В какой-то момент вы решили, что молча посмотреть на воду вам просто необходимо. И я не мог вам помешать. Но если вдруг надумаете – ручаюсь вам, всегда буду готов вас выслушать. Мастер несколько раз медленно кивает. Действительно, во всём этом оплоте процветающего коммунизма говорить можно только с Воландом. Если тот вынес его пьяные «проповеди»… – Знаете, – улыбается Воланд, тоже делая глоток вина, – вы становитесь куда откровеннее, когда пьёте. Улыбка его слишком загадочная, чтобы не подумать о том, что о чём-то он всё же умалчивает. Теперь у Мастера есть все основания для того, чтобы измучить себя попытками вспомнить, о чём же он там говорил немцу…

***

Когда Воланд уходит, Мастер пытается вернуть себе нормальную связь с реальностью примерно до самого вечера. И, когда палящее солнце перестало безжалостно «жарить» Москву, Мастер понимает, что, пожалуй, самое время вернуться к работе. Без вина сегодня, конечно, функционировать получается слабо – поэтому один бокал возникает на рабочем месте – для пущего «вдохновения». Работа сегодня сложнее, чем обычно. Не написать новое. Воспроизвести старое. Некоторые строки «Пилата» Мастер помнит наизусть, они пишутся заново с лёгкостью. А некоторые… Всё – не то, и всё – не так. Не желают они вспоминаться. Он пытается вспомнить одну из начальных сцен – ту, в которой Понтий Пилат объявляет о решении Синедриона. Ту, с которой в его судьбе всё словно идёт под откос. Но вспомнить нужные слова, чтобы описать нужные чувства, как-то… не получается. Откуда-то из темноты подвала доносится тихий голос: – Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнём уши. В этом огне бушевали рёв, визги, стоны, хохот и свист… Мастер вздрагивает: этот голос он узнает из тысячи других. Это… Воланд. Которого тут совершенно точно не может быть. Мастер поднимает взгляд и действительно видит своего иностранного друга. Но… выглядит он несколько иначе. Теперь он ещё больше похож на Сатану. Не только из романа. В нём в принципе очень много… дьявольского. Полумрак комнаты окутывает его так, будто они – одно целое. Продолжение друг друга. А может, это просто игра света. Но поражает ещё и другое: то, что Воланд только что произнёс, действительно было теми самыми строками, которые Мастер не мог вспомнить. И теперь, услышав это, слышал в голове и то, что должно идти дальше… Невзирая на всю странность происходящего, Мастер опускает взгляд, возвращаясь к работе. Теперь процесс идёт быстрее: раз за разом, когда Мастер что-то забывает, Воланд подаёт голос, озвучивая нужные слова. Он как будто… знает роман наизусть. Учитывая, что никогда его не читал. Так проходит несколько часов. Солнце уже успевает скрыться за линией горизонта, в то время как Мастер успевает восстановить аж несколько глав. Не без помощи Воланда, конечно… Откладывая ручку, Мастер откидывается на спинку стула. Прикрывает глаза ладонью, но почти сразу просто закрывает их, а пальцы сжимает на переносице. Мозг как будто плавится. Но это… это приятная творческая боль. Мастер не открывает глаз, но слышит, как Воланд почти беззвучно поднимается со своего места. Он двигается по-кошачьи тихо, и Мастер даже не знает, куда именно его гость направляется. Ясно это становится через несколько минут. Чужое дыхание, плавное, размеренное и горячее, опаляет ухо и щёку Мастера. Тот всё же открывает глаза и осторожно косит взгляд в сторону: оказывается, это Воланд перекинулся через его плечо и невозмутимо пробегается глазами по написанному. Снова изучает плод работы Мастера. А у Мастера перехватывает дыхание. Подобная близость Воланда… она кажется губительной. Но в какой-то степени – и желанной. В большей степени, чем следовало бы. – А вы действительно мастер, – улыбается, выпрямляясь во весь рост, немец. – Ведь всё так и было. Мастер не успевает спросить, откуда Воланду это знать, потому что тот просто… исчезает. Делает несколько шагов назад – и от него ни следа не остаётся. Мастер тянется к вину, делая ещё глоток. Может… Может, сейчас ему это всё же привиделось? Мастер поднимает взгляд к окнам: на улице уже светло. Сколько же времени, в конце концов, уже прошло? Вдруг в дверь стучат – и Мастер даже вздрагивает. Несколько капель вина проливается на пол, и он тихо ругается себе под нос. Ну, ничего. Главное, не на рукопись… Открывая калитку, Мастер ожидает увидеть вообще кого угодно. Его, кажется, уже вообще ничего не удивит. Но всё оказывается куда менее удивительно. На пороге стоит Марго. По горящим глазам видно: она – с какими-то новостями. Но делиться ими женщина не спешит. Только оказавшись в квартире друга, она вдруг спрашивает: – Слышал про Латунского? Мастеру хочется пошутить, что как же можно не слышать про человека, который всеми силами пытается испортить тебе репутацию и жизнь. Но, кажется, сейчас нужно быть чуть серьёзнее: – Нет. А что, что-то случилось? – Его вчера снимали с балкона. В смысле… Он висел там, у себя, за шкирку подвешенный. – Для большей наглядности она хватает Мастера за ворот рубашки в том самом месте, за которое, вроде как, был подвешен критик. Сперва она улыбается, но вдруг становится серьёзнее: – Странно это, да? Мастер кивает. В памяти тут же всплывает странный сон о том, как Воланд пришёл к Латунскому «в гости». Сон… слишком походил на явь. В том смысле, что неспроста ж того нашли в таком странном положении, а во сне Воланд его куда-то тащил… Чертовщина да и только.