viii.

История с Латунским действительно казалась чем-то очень странным, особенно после загадочного сна с Воландом, но надолго Мастер на этой теме внимания не заостряет. И Маргарита тоже. Но не из-за того, что оба сочли это дело неинтересным. А потому, что в дверь кто-то настойчиво и очень неожиданно стучит. Теперь уж это точно не может быть кто-то из «доброжелателей». Марго уже здесь, Воланд бы стучался совершенно иначе… А больше у Мастера близких знакомых и нет. Сердце как-то неприятно сжимается в тисках тревоги: кто это и зачем пожаловал? Они переглядываются, и Маргарита, как всегда практичная и готовая чуть ли не ко всему, забирает со стола рукопись. Нельзя, чтобы кто-то ещё её видел. У Мастера и без этого слишком «дурная» слава и шаткая репутация. А Мастер… что уж остаётся ему? Он идёт открывать. И неприятное чувство тревоги не отступает. На пороге оказываются… не просто «фараоны». Кажется, эти из КГБ. И зачем только?.. – Товарищ, – начинает один из них, кажется, старший по званию. – Знакомы ли вы с Алоизием Могарычем? Разом и камень с души падает, и ещё тяжелее становится. – Знаком, конечно. А в чём дело? – Мастер слышит свой голос, словно из-под толщи воды. – Пройдёмте с нами. – Это звучит не как вежливая просьба. Это приказ. – У нас есть к вам несколько вопросов. Мастер уж успевает подумать, что «несколько вопросов» – это такой предлог. Что вот, сейчас жилище обыщут, найдут, чего не надо – и всё… И никакая Маргарита, спрятавшая роман, не спасёт. Эти – всё найдут. Но… ничего не происходит. КГБшники просто ждут, когда Мастер выйдет к ним. Даже сделали несколько шагов назад, почти развернувшись. Что ж… День обещает быть странным. – Конечно, – натянуто улыбнувшись, кивает Мастер. – Пойдёмте.

***

Никто его не «крутит», не задерживает – он тут действительно на правах просто… что, неужели, «свидетеля»? Звучит даже забавно. Если поставить его и Алоизия рядом и сказать людям назвать, кого что-то не устраивало в Союзе настолько, чтобы писать об этом пьесы и романы… Люди не покажут на Алоизия. Но судьба почему-то шутит именно так. – Скажите, – постукивая карандашом по столешнице, обращается к Мастеру здешний «дознаватель», – товарищ Могарыч в вашем присутствии говорил что-то о том, над чем работает? Мастер отвечает правду. Правду говорить легко и приятно: – Над какой-то пьесой про колхоз, кажется… Он не вдавался в детали. Кажется, это было что-то по госзаказу. «Дознаватель» щурится, как будто с недоверием, но вместо того, чтобы в чём-то уличать допрашиваемого, просто… молча делает какую-то пометку у себя в протоколе. Или что там за бумаги перед ним лежат… – Насколько нам известно, ваши труды тоже… неоднозначные. – Какое интересное слово вы выбрали. Хотели сказать – «антиреволюционные»? Или «антисоветские»? КГБшник пропустил колкость мимо ушей. – Неужели, не знали, чем занимается друг? Не послужили случайно идейным вдохновителем? Мастер вспоминает о своих словах, сказанных сгоряча. О том, что нужно писать то, к чему душа лежит, а не то, чего от тебя требуют, если хочешь стать настоящим писателем. Может, это и можно считать неким подстрекательством. Но… Речь ведь об Алоизии. Мастер до сих пор уверен, что тот ни в жизнь не написал бы чего-то из того, в чём его обвиняют. – Что вы хотите этим сказать? – Ничего, – как-то недовольно цедит «дознаватель». – Просто спрашиваю. – Мы поругались, и я понятия не имею, что он написал, – уже «закипая», огрызается Мастер. – Я могу, кстати, с ним поговорить? «Фараон» задумывается. Ненадолго, но Мастеру кажется, что с ответом на такой простой вопрос он как-то слишком долго тянет. – Можете, – наконец, заявляет он. Главное, чтобы это не оказалось клеткой со зверем, в которую Мастер загоняет себя добровольно. – Я вас проведу. – Он… недоволен. Но всё равно не запрещает. – Десять минут, не больше. «О, – мысленно смеётся Мастер, – наедине с ним мне хватит и пяти».

***

Алоизия, оказываются, держат в изоляторе, как настоящего преступника. Следуя за офицером, Мастер ловит себя на мысли о том, что, будь судьба к нему менее благосклонна, он бы тоже оказался здесь, рано или поздно. А может, ещё и окажется. Здесь темно, а спёртым и душным воздухом дышать просто невозможно. А ещё здесь… Как-то особенно «давит» вся обстановка. Тут тревожно. Оно и неудивительно – можно сказать, это ж почти тюрьма. А Алоизий не похож сам на себя. Скорее, на свою мрачную тень. И, кажется, он в шаге от того безумия, от той черты, из-за которой не возвращаются. Он не реагирует на появление Мастера довольно долго. Где-то три минуты из десяти отведённых тратятся впустую. Зачем Мастер вообще сюда пришёл? Что хотел увидеть? Что хотел сказать? – Кто это был? – Голос Могарыча, отстранённый и «пустой», разрезает тишину. – Тот, кто ко мне приходил? – Что? – Мастер правда не понимает, о ком речь. – Кто принёс мне дипломат, который я у тебя забыл? Со сценарием. Зачем ему это знать? – Мой… близкий знакомый. – Мастер не знает, кто ему Воланд на самом деле. Сам Воланд называет его другом, но так ли это на самом деле? Что между ними вообще, если со стороны Мастера всё не так уж однозначно, как хотелось бы? – Что ты написал? – Не желая вдаваться в полемику о «Дьяволе», меняет он тему. – Почему ты здесь оказался? Алоизий смотрит на друга, не скрывая какой-то странной, совершенно не обоснованной ярости. Как будто Мастер знает ответы на свои вопросы – и издевается. Но это ведь не так! Мастеру просто не понятно, откуда в Алоизии оказалось нечто антисоветское… – Из-за него, – тоном, будто это – очевиднейший ответ на все вопросы, говорит Могарыч. И, тут же меняя гнев на милость, пододвигается ближе к другу и шепчет: – Это всё он. Не писал я ничего против власти. Ты меня знаешь… Это он всё устроил. Кому ещё-то?! Мастер хмурится. Есть в этом шёпоте нечто настолько безумное, что даже спорить как-то… не страшно, но не хочется. Кажется, он совсем обезумел – а с безумцами спорить толку нет. – Ты что, тоже мне не веришь? – недовольно сдвинув брови, вопрошает «арестант». – Говорю тебе: я написал обычную самую историю – про коллектив, про то, как у нас в Союзе хорошо… Я понятия не имею, откуда взялась эта антиреволюционная писанина! Это – не моё, а мне не верят! Алоизий переходит с шёпота на крик. Но это – ещё полдела. Следом за этим, буквально «выплюнув» последние слова, он хватает Мастера за лацканы пиджака и тянет на себя с сильным рывком. – Кого ты послал ко мне? Зачем?! Мастер, конечно, никого не посылал, да и вообще очень сомневался, что дело тут в Воланде… Но разве ж безумцу это можно объяснить? Да и как быть уверенным в том, что Воланд ничего не делал? Тут ведь складывается всё один к одному: дипломат, подкинутая рукопись… Действительно, кто бы ещё смог это устроить? Но, не без труда высвобождаясь из цепкой хватки Алоизия, он лишь мотает головой, скидывая с себя подобные думы. Тут в комнату не слишком-то спешно заходит тот самый КГБшник, который Мастера сюда привёл. Его «время вышло» звучит, как приговор. Но приговор, к счастью, не Мастеру. Хоть на этот раз… Алоизий радовался, что его не судят перед всем Массолитом. Что ж, теперь судить его будут перед всей партией. Мысль – почти злорадная. Наверное, это… нехорошо?

***

Оказавшись снова в родных пенатах, Мастер тотчас же замечает осторожно оставленный Маргаритой не на самом очевидном месте роман. Лежащий так, чтобы в случае, если кто-то всё же решит тут пошариться, сразу чего-то нужного он не найдёт. Роман… После этого странного визита к Алоизию с новой силой пробудилось вдохновение, и сейчас особенно хочется что-то написать. Вся жизнь Мастера за последние дни скатилась к одному: работе над этим романом. Такое бывало и раньше, но сейчас ощущалось совершенно по-иному. Сейчас в романе – не просто вызов миру, он сам и есть – целый мир. В нём… всё. Как будто, закончив писать, Мастер перестанет существовать. И вот, только он заканчивает писать о том, как неведомую силу, пролетевшую облаком чёрной магии по Москве, начинают замечать все и повсюду… у него снова появляется гость. На этот раз – самый желанный. К нему снова явился сам Воланд. Он не обещал зайти сегодня, но отчего-то Мастеру чудится, что обещание это всё-таки было. Просто он его забыл. – И куда наш путь лежит на этот раз? – интересуется Мастер после того, как соглашается с Воландом в том, что «творцу необходим свежий воздух». – Опять куда-нибудь в «публичное» место, где можно вдоволь поизучать людей? – припоминает он между делом брошенное немцем заявление о том, что он любит «изучать и делать выводы о народонаселении». – Обещаю, – смеётся Воланд, – на этот раз – только исключительно приятные места. Пойдёмте в парк? В Москве не так много свежего воздуха. Положа руку на сердце: Мастер с Воландом готов был бы пойти и в «менее приятные места», но эту «уступку» – уступку ли? – оценил. Парк – это хорошо. Особенно в это время суток. Странно, но какое-то время они ни о чём не говорят. Мастер всё гадает, не завести ли разговор о том, что у него на душе: о романе, странных снах, о своих «подозрениях»… Это даже в мыслях кажется бредом сумасшедшего – и страшно представить, как это будет звучать вслух. А Воланд… он, как всегда, учтив. Молчит, позволяя Мастеру подумать и, возможно, решиться. В конце концов, устав изводить себя всякого рода «а что, если?..», Мастер, как бы в пустоту, выдыхает: – Странные вещи, конечно, происходят нынче. – Что вы имеете в виду? – оживляется, заинтересовавшись, Воланд. – Скорее, кого, – уточняет Мастер. – Берлиоза и Латунского. Алоизия… Странные, необъяснимые и в какой-то степени, большей или меньшей, жестокие вещи. Взгляд Воланда… меняется до неузнаваемого. Мастер никогда прежде не видел со стороны немца ничего подобного, в свой адрес уж точно: об этот взгляд можно порезаться. Не случайно «уколоться», а именно «порезаться», рассечь ладонь так глубоко, что кровь не остановится ещё очень долгое время. Но в то же время он и «прижигает» своим холодом. Как минимум, это… волнующе. Как максимум – пугающе. Мастер пока не определился, к чему склоняется больше. – По-вашему, это – жестоко? – как-то подчёркнуто прохладно интересуется Воланд. Мастера этот тон ранит куда сильнее стального взгляда. – Да. А по-вашему – нет? – Это просто… судьба. – Иностранец пожимает плечами. – А вот, что по-настоящему жестоко. Он двумя пальцами касается подбородка Мастера, поворачивая голову мужчины в нужном направлении. Если бы не то, что Мастер увидел, он бы отходил от этого невесомого, но настойчивого прикосновения ещё долго. Воланд показывает ему, как трое мужчин, явно маргинального вида, что-то наперебой твердят девушке, явно не желавшей их слушать. Девушка хочет уйти – но возможности нет. – Когда трое нападают на одного – это жестоко, – выпуская слова в «пустоту», говорит Воланд. – А когда трое нападают на слабую девушку – это жестоко втройне. На помощь ей неожиданно приходит случайный прохожий. Только помощи этой явно мало: что один может против троих? Ничем хорошим эта история точно не закончится. Без шансов. Мастер порывается сделать несколько шагов вперёд. Втесаться в разборки? Позвать «фараонов»? Не суть – нужно же хоть что-то делать! Не стоять же… В грудь неожиданно что-то упирается. Это снова «проделки» немца. Теперь он преграждает Мастеру путь своей неизменной тростью. Он «давит» достаточно ощутимо, чтобы стало понятно: не вмешиваться. И Мастер… снова не может перечить этому Дьяволу. – Надо помочь, – настойчиво тянет Мастер, глядя на завязывающуюся драку. Воланд какое-то время смотрит на собеседника изучающе. А потом заявляет неоднозначное: – Это – судьба, mein Freund. Есть вещи, которые нельзя исправить. И некоторые из этих вещей – жестокие и несправедливые. Разве… разве не об этом вы писали? Мастеру сложно поспорить. Какая разница, что он писал, когда речь сейчас вообще о другом? Да, есть ситуации, когда ничего не исправить. Но сейчас ведь – другое!.. А может, и нет. Может, Воланд и прав. Мастер всё же не спорит. Только выдыхает как-то… разочарованно.

***

Инцидент слегка… подпортил прогулку. Но, что удивительно, не отношение Мастера к Воланду. Это отношение, кажется, вообще ничего испортить не могло. Остаток вечера они не говорят между собой вовсе. Немец с неподдельным интересом изучает окружающие их виды, Мастер – настойчиво думает о чём-то своём. Идиллия в молчании. К разговору возвращаются только близ Мансуровского переулка. – Молчите… – тянет Воланд, пробуя слово на вкус. – Считаете меня ужасным? Жестоким? Несправедливым? Мастер… молчит. Все слова мира разом оказываются бесполезными. Они не могут передать того, что «считает» Мастер, даже на толику. Даже пытаться не хочется. Но, отпирая дверь в свой маленький «оазис» и кивком головы приглашая Воланда зайти внутрь, он всё же пытается: – Просто не думал, что вам… Что вам подобное будет побоку. Звучит слабо и неубедительно. Мастеру не нравится. Воланд замирает. Взгляд его уже давно смягчился, но сейчас в нём есть что-то ещё, что-то новое. Совершенно не свойственное ему замешательство. – Вы считаете меня хорошим человеком? Мастер пожимает плечами. Считает, конечно, но вслух этого почему-то сказать не может. По крайней мере, прямо. Если совсем уж честно, он Воланда не считает уже человеком вовсе. Дьявол. Настоящий дьявол. – Почему нет? – Кажется, глупая улыбка появляется на лице сама собой. – Я не вижу в вас плохого. Замешательство Воланда никуда не девается. С каждым новым словом Мастера оно только усиливается, это видно. И есть ощущение, что сейчас происходит что-то… что-то важное. Значимое. Как будто решается что-то, определяется. – Не думаете, что если вы считаете меня хорошим человеком, то это совсем не комплимент для людей? – осторожно замечает немец. – Скорее наоборот. И это… печально. Настал черёд Мастера удивляться. Только недавно ему казалось, что к Воланду и его «странностям» он привык, но… оказывается, нет. Воланд сейчас как будто прямым текстом сказал: «Да, я – Дьявол, как вы и думали. И что вы будете делать с этой информацией?» А дело всё в том, что Мастер понятия не имел, что теперь говорить. Он просто… окончательно потерялся. На губах Воланда появляется улыбка: хитрая, лукавая и… зловещая. Нет, теперь Мастер точно никогда не отделается от мысли, что перед ним – сам Сатана, собственной персоной. Даже если на деле ни Бога, ни Дьявола нет… кто тогда перед ним? С кем он завёл дружбу? К кому привязался так, что теперь одна лишь смерть «отвяжет»?.. – Позволите очередной совет? – Воланд делает полшага вперед, ближе к Мастеру. Сколько между ними теперь дюймов? Кажется, не больше двух. Немец смотрит пристально, но с чувством. Сердце предательски пропускает удар. – Не забивайте голову. А мне… Мне пора. Он исчезает быстрее, чем Мастер успевает окончательно прийти в себя и хоть что-то сказать. Теперь немца и след простыл, хотя буквально минуту назад – здесь стоял. И теперь… Теперь Мастеру кажется, что он не сказал чего-то очень важного. А теперь момент упущен. И неизвестно, будет ли такой ещё…