ix.

Время то тянется мучительно долго, то пролетает в мгновение ока. И Мастер… теперь совсем не понимает, не чувствует его течения. Существует ли оно вообще, это время? Или это есть одна из величайших иллюзий? На эти вопросы он ответов тоже не знает. Однозначно только одно: день сменяет ночь несколько раз, а значит, в этом монотонном потоке проходит несколько суток. Несколько суток, за которые Мастер снова не выходит из дома, снова забывает о том, что такое сон, и снова, как заведённый, работает над романом. Когда-то он подумал, что в этом романе – чуть ли не вся его жизнь. Теперь, похоже, эти слова… сбывались? На самом деле, Мастер понимает: таким способом, уходя в «работу» с головой, он просто… мирится с тем, что рядом нет Воланда. Это даже странно: тот пропал так неожиданно, и как будто не планировал возвращаться. И, что самое удручающее, Мастер даже не знает, почему так. Ровно как и не знает, где Воланда можно отыскать «своими силами». Мысли в голову в большинстве своём лезут… мрачные. И от них пишется лучше – красочнее, чувственнее. Может, даже интереснее. Он просто вкладывает в текст всё то отчаяние, которое им сейчас «правит». Подобное чувство – едва ли не вечный спутник вдохновлённого писателя. Но вечно убегать в мир грёз, крутящийся вокруг загадочного Дьявола, не получается. А в отсутствие работы нужно хоть чем-то себя занимать. Ответ на этот вопрос у людей творческих тоже прост: алкоголь. И Мастер – не исключение. Нельзя, конечно, сказать, что он скатывается в бездонную пропасть затяжного запоя, подобно Лиходееву. Он ещё на том этапе, когда это – не зависимость, а форма… досуга. Но топить печали в вине, всё же, идея не из лучших. Пошли уже, кажется, третьи сутки его бешеного режима. Мастер наконец выбирается на улицу, на свет! Пускай, конечно, всего лишь во двор перед своим жилищем и только для того, чтобы покурить в кои-то веке не в квартире, но это – всё равно прогресс. Всё вокруг предательски напоминает о таинственном немце. Вообще всё. Тот бывал тут всего несколько раз, но складывается ощущение, что собой он успел пропитать здесь каждый сантиметр. Мастер пытается не думать о Воланде, и… не может. Только лишний раз травит себе душу. Кстати о душе. На ней уже который день скребутся кошки. Мастеру кажется, что дело всё же в его словах. Зачем он вообще полез в эту полемику о том, кто – хороший, а кто – плохой? Всё равно странно, конечно, что Воланда так смутили слова о том, что в нём не видят плохого… Избавляясь от истлевшей сигареты, Мастер замечает у своих ног нежданного гостя. Кот, прозванный им Бегемотом, сидит неожиданно близко и довольно облизывается. На секунду-другую Мастеру даже кажется, что взгляд у животного какой-то… слишком осмысленный. Нет, конечно, у кошачьих и без того очень «умные» глаза. Но у этого – как-то особенно. Разве что не говорит он с ним… А вот Мастеру пообщаться с котом вообще ничего не мешает. К тому же, в крови ещё плещется вино – и некоторые глупости сейчас кажутся не такими уж глупыми. Он опускается перед котом, сидящим всё так же неподвижно, на корточки. Предпринимает очередную попытку прикоснуться к животному – и на этот раз получается. Кот позволяет это сделать, терпит осторожное поглаживание где-то между ушами. А потом мяукает, как бы говоря: «Хорошего понемножку». Уважая пожелание кота, Мастер убирает руку. Но не «отстаёт» от него окончательно. Сам виноват, раз пришёл. – Вот почему всё так? – Слова звучат особенно обречённо. И как-то жалко. Хорошо, что никто, кроме этого Бегемота, его не слышит. – Почему он пропал? Куда делся? Кот, как бы демонстрируя, что внимательно слушает человека, склоняет голову набок. Нет, всё-таки, для обычного животного у него очень выразительный взгляд! Только Мастеру дела до этого сейчас нет. – Это… тяжело. Тяжело вот так привязываться к людям, возможно, отпускать их. А он мне нужен, понимаешь? Даже если кот понимает – он, ясное дело, не отвечает. – Очень нужен. Так сильно, как воздух, будь он трижды проклят! И, честно, Мастер сам не знает, кого «проклинает» – несчастный воздух или Воланда. Бегемот всё так же молчит, что неудивительно. А потом, не успевает Мастер и несколько раз моргнуть, исчезает из поля его зрения. Возможно, в какой-то степени Мастеру от этого даже «обидно». Потому что теперь, кажется, даже дворовый кот от него «отвернулся». Зверю, видимо, не понравилось это его «упадническое» настроение. Легче не становится. Зато проясняется одна маленькая деталь, которая была очевидна и до этого, но Мастер просто старательно её игнорировал, задвигая в какой-то долгий ящик своих мыслей. Очевидно, что Воланд Мастеру не просто дорог и важен. Он уже… как будто его часть. Немецкая «W» Воланда и его собственная русская «М», «М» Мастера, как называл его сам иностранец. Это две стороны одной медали – связанные и неразлучные. И Мастер, кажется, умрёт, если заново не отыщет эту часть себя.

***

Маргарита, беспокоясь о состоянии друга, не дававшем о себе знать последние дни, вскоре навещает его. Визит неожиданный, конечно, но… приятный. Маргарита всегда понимала Мастера, находила нужные слова, всегда могла вытянуть его из пучины отчаяния. Может, и сейчас ей удастся… – Что-то случилось. – Она не спрашивает, она утверждает. Мастер изображает удивление и непонимание: – С чего ты взяла? – С того, что я третий раз задаю один и тот же вопрос, а ты этого не замечаешь и снова отвечаешь. Так в чём дело? – Я… – Действительно, с этой женщиной нужно быть внимательнее… – Я заработался. Только и всего. В последние дни я занимался восстановлением «Пилата», так что… – «Восстановлением»? – удивлённо моргая, переспрашивает Марго. – Как – по памяти, что ли? Тут до Мастера доходит: он ведь Маргарите этого не рассказывал… Не говорил о том, что Воланд каким-то неведомым, чудесным образом спас роман от бесславной погибели в пучине огня. Теперь придётся начать с начала и всё это поведать… Она слушает, то хмурясь, то кивая, то улыбаясь краешком губ. Но в основном она… задумчива. Какая-то навязчивая мысль не даёт ей покоя. – В общем… Вот. – Он говорит так легко, что сам себе поражается. Достаёт из нижнего ящика стола чудом уцелевшую рукопись и, кладя на стол, передвигает её ближе к Маргарите. – Это то, что осталось. Не так много, но я перечитываю то, что не тронул огонь – и в голове что-то само всплывает. Не говорит о том, что ему как будто подсказывает, что писать, сам Воланд. Рассказывая такое, можно сойти за безумца даже в глазах Марго, которая к разного рода странностям давно привыкла. Маргарита осторожно касается кончиками пальцев обожжённых страниц, столь же осторожно перелистывает. Снова, и снова, и снова… И не перестаёт хмуриться. Даже больше: складка между бровями с каждым таким перелистыванием только увеличивается. Наконец, она поднимает на Мастера глаза. Смотрит не просто тревожно, но как-то почти болезненно. – Что такое? – Ты шутишь, да? – тянет она. – Тут ведь ничего нет. Пустые обгорелые листы. Маргарита передвигает рукопись по столу обратно к Мастеру. И у него как будто глаза только сейчас открываются: женщина права. Это не «Пилат», это… просто бумага. Но Мастер чем угодно поклясться готов: ещё ночью, когда он дописывал одну из последних повреждённых глав, здесь был текст. Даже не просто текст – слова, написанные его рукой! Это открытие ужасает. Но в равной мере и будоражит. – Кто такой этот Воланд? Хороший вопрос. Считать его обычным человеком теперь уж точно не получится. Даже если очень хотелось бы. А Мастеру и не хотелось. Неужели тогда, на Патриарших, он действительно повстречал самого Дьявола? И не просто повстречал – а впоследствии впустил его в свою жизнь, подпустил слишком близко к себе, слишком глубоко. И теперь всеми силами не хотел отпускать. Кажется, с первой их встречи прошла целая вечность. Что знакомы они всю жизнь. И что рушить эту тонкую связь – просто чудовищно. – Он существует? – осторожно дополняет вопрос Марго. – Или это такая… метафора? – Он существует, – слово в слово повторяет Мастер. – Но, кажется, он совсем не тот, кем хотел показаться.

***

Прозвав эту квартиру «нехорошей», люди сами, можно сказать, разрешили Дьяволу здесь поселиться. Причём поселиться так, чтобы никто об этом даже не узнал. У Воланда сейчас просто отвратительное настроение. Он чувствует нечто, отдалённо напоминающее горький привкус разочарования. И он совершенно ничего не может с этим поделать. Никак не может избавиться. Он сидит у слабо потрескивающего в камине огня, а на коленях у него – стопка рукописных страниц. Не удостаивая написанное даже беглого взгляда, он отправляет в пасть огня страницу за страницей, медленно, растягивая то ли удовольствие, то ли экзекуцию. В комнате царит полумрак, окна зашторены, и из-за тёмной и плотной ткани проникает совсем мало дневного света. Зато как только языки пламени касаются бумаги, по всему помещению расходится мимолётная «вспышка». Это похоже на уменьшенную в сотни раз «комнатную» версию китайского фейерверка. В огне сгорает пьеса Алоизия. В смысле, та самая, которую тот написал на самом деле. Не та подделка, которая чудесным образом предстала глазам партии. Это было проворачивать даже забавно. Вместо пьесы о славной жизни в колхозе свет увидела страшная история о новой революции, в которой советскую власть смяли, растоптали и свергли, как «ущербную» и несостоятельную. Ни один человек в здравом уме такое не написал бы. Но на то Воланд и не человек. К тому же… Оно написалось само собой. Ещё и название выбрал звучное… «Упадок». Ему нравилось. Конечно, Алоизия Воланд подставил не из скуки и жажды развлечься. Он здесь, в Москве, чтобы вскрыть человеческие пороки – и по возможности создать их «последствия». Богу на людей, по большому счёту, всё равно. И грешниками, и праведными в любом случае занимается Сатана. А Алоизий был грешен тем, что был завистником и стукачом. Возможно, не узнай Воланд Мастера, его «жертвой» стал бы кто-то другой, но… Так уж получилось. Могарыч завидовал другу слишком сильно, настолько, что даже рассказал Массолиту о его «Пилате». Донос – это нехорошо. Воланд просто воздал ему по заслугам. Последняя страница «колхозной романтики» скрывается в огне, и за спиной раздаётся шум. Воланд на него не оборачивается. – Я надеюсь, вы не переусердствовали с тем человеком? – прохладно интересуется он. Это, кажется, первый раз за последние дни, когда свита всё же решается обозначить при нём своё присутствие. – Конечно, мессир, обижаете! – в своей привычной экспрессивной манере отзывается «клетчатый» Фагот. – Азазелло задел его только слегка… Воланду всё ещё не нужно оборачиваться, чтобы представить, что сейчас происходит у него за спиной. Азазелло недовольно выпускает воздух через нос – наверняка, злобно косится на Коровьева. А последний выглядит как сама невозмутимость. За столько лет… Воланд выучил их привычки наизусть. – Когда я прошу действовать по ситуации, я не имею в виду бить прохожих, в чьи сердца внезапно постучались милосердие и сострадание, – недовольно, но больше, конечно, скучающе, скрежещет Воланд. – Мы же не какие-нибудь рецидивисты, господа… Свита молчит – это можно расценивать, как: «Мы всё поняли, мессир». Воланд немного раздражённо и резко машет рукой, как бы отпуская «провинившихся». Скорее даже приказывая им убраться с глаз долой, несмотря на то, что он в их сторону смотреть и не думал. Отпускает с одной только деталью: – Бегемот, останься. Кот тихо крадётся, делая несколько шагов вперед. Теперь Воланду его видно: он сидит в нескольких сантиметрах левее камина. – Мессир?.. – Скажи мне, окаянный ганс, – сразу переходит к сути Воланд, – как так получилось, что тебе было поручено проследить за Мастером всего один раз, а ты бывал у него периодически? Ещё и заявился, когда я там был. Как мне это понимать? Воланд зловеще нависает над котом. Тому впору бы «сжаться», пытаясь «исчезнуть», но… Бегемот всегда был себе на уме. И из всей свиты казался самым непробиваемым. Даже Азазелло ему в этом плане уступает. – Мессир, вас ведь заботит судьба этого смертного. Вот я и подумал, что приглядеть за ним лишним не будет. Он не такой, как все люди, и… – И больше не думай, – прерывает его Дьявол. – Плохо у тебя получается. Бегемот молчит всего секунды две, а потом всё же решается на очередную дерзость: – И зря вы так с ним. Вы ему нужны, он страдает, многого не понимает – и страдает ещё больше. Вы сломаете его, если ничего не сделаете. Воланд метает в сторону Бегемота испепеляющий взгляд: – Я сам в состоянии разобраться, что мне делать, чего не делать и какие у этого будут последствия. Убирайся – и не вздумай высовываться и что-то делать. Это «не вздумай» не звучит достаточно убедительно. Досадно. А кот, отделавшийся «малой кровью», всего лишь «недовольным» взглядом мессира, перемещается из одной комнаты «нехорошей» квартиры в другую. Ему нужен Фагот, единственный, кто в состоянии по достоинству оценить предлагаемую им идею. – Пошли. – Бегемот встаёт на задние лапки и хватает «клетчатого» за руку, тянет за собой к выходу. – Милый Фагот, Москва без нас явно заскучала.