30.

За эти три дня Лира научилась двум вещам: не подходить к технике ближе, чем на метр, когда Джаспер бросает на неё свой фирменный хищный взгляд, и не думать про Рождество. В первом случае ей не помогали никакие тренировки на усиление концентрации. Ведьма проводила в подвале часы времени, прошерстила все дневники отца, довела себя практически до изнеможения, но всё, так или иначе, заканчивалось тем, что как только Уитлок переходил определённую черту, магия всё равно вспыхивала под кожей — буйная, хлёсткая, непокорная. Она жаждала близости, чувствовала резонанс и хотела большего. По итогу трещина на стене в подвале превратилась в огромный разлом, а половина электроприборов в доме вообще вышли из строя. А что насчёт второго: Рождество всё равно пришло — шумное, яркое, неестественно весёлое, семейное и тёплое. Слишком инородное для Лиры и того, что происходит в её жизни. В её сердце этот праздник в принципе никогда не занимал отдельного места: отец быстро объяснил наивной маленькой девочке, что никакого Санта-Клауса не существует, а волшебство — и не волшебство вовсе, а сила — настоящая, непримиримая, жёсткая, руководствующаяся своими законами и требующая соответствующего отношения. Так что Рождество стало для Лиры скорее навязчивой картинкой и собирательным образом из рекламы, глупых комедий про забытого дома ребёнка и однообразных песен с ритмом бубенцов. — Не знаю, чего мне хочется больше: получить ответы на свои вопросы, или печень этого ублюдка на блюдечке, — хмуро бросает Тёрнер, когда они паркуются недалеко от дома Мираны в Балтиморе. Она буравит взглядом здание в конце улицы, что теперь выделяется на фоне остальных не только своим готическим видом, но и отсутствием всякого рода украшений. Ни тебе оленей на лужайке, ни пёстрых гирлянд, что обвивают дома соседей тонкими паутинками. Только визуальный холод и сдержанность, олицетворяющие хозяйку — как снаружи, так и внутри. Лире интересно, это черта присуща всем ведьмам и колдунам, или она не одна в своём роде любительница леопардовых ковров и винтажных ламп? Джаспер глушит машину, а затем поворачивается к ней. — Как бы я ни хотел поддержать тебя в инициативе с печенью, первоочерёдно стоит сосредоточиться на ответах. Лира переводит на него взгляд и хитро щурится. — Ну и где твоя лихая кровожадность, когда она так нужна? Джаспер недоумённо дёргает бровью. — Это называется рациональность, дорогая, — поправляет он её, а затем добавляет чуть серьёзней: — Поэтому держи себя в руках. После этого вампир выходит из машины и уже спустя секунду открывает ей пассажирскую дверь. Лира хватается за протянутую ладонь — скорее просто потому, что ей это приятно, ведь с координацией у неё проблем никогда не было — а затем прытко выскальзывает на улицу. — Да лучше бы ты меня держал в руках, — бормочет Тёрнер, отмахиваясь от летящего в лицо снега. Джаспер скользит по ней тяжёлым взглядом и говорит глухо: — Ведьма, поверь, не одна ты страдаешь от своей взбесившейся магии. — Знаю, — устало отзывается она. — Но в нашей паре я отвечаю за бесконечные причитания, а ты за ледяную сдержанность. Так что смирись. Ответом ей служит лишь тяжёлый вздох вампира, в котором прямо-таки чувствуется принятие неизбежности. Но девушке его ничуть не жаль: он знал, на что подписывался. Они молча направляются к уже знакомому адресу. Под ботинками тихо поскрипывает свежевыпавший снег. Закат здесь, в Балтиморе, кажется Лире, отличается от привычного ей. Солнце — уставшее, тусклое, проваливается в дымчатые облака, и небо за дальними крышами окрашивается в ржавый цвет. Гирлянды дрожат на ветру, а у одного из домов на террасе надувной Санта отчаянно бьётся боком о деревянные перила. И чем ближе они подходят к кованому забору, тем отчётливее в теле звенит напряжение. Лира не замедляет шага, лишь сводит лопатки вместе, вздёргивает подбородок и не позволяет своей маске сдержанной уверенности треснуть. Потому что только так она и умеет выживать. Когда они поднимаются по ступеням ко входу в дом, дверь, как и в прошлый раз, открывается сама, и встречающего за ней не оказывается. Они переглядываются между собой и заходят внутрь. В интерьере дома ничего не изменилось, разве что теперь в той пресловутой фарфоровой вазе в углу холла стоит уже другой букет цветов: тёмные амариллисы и строгие белые нарциссы, а между ними — тонкие сухие ветви ивы. Цветы выглядят так, словно изображают что-то древнее и упрямое — власть, порядок и кровь. Тёрнер кажется — Мирана слишком сильно любит драматизировать и выбирает для выражения своих эмоций достаточно своеобразные способы. — Птичка, — хрустящий баритон режет по ушам и заставляет Лиру оторваться от созерцания цветов, — мы тебя ждали. Она переводит взгляд в сторону гостиной. Тибериус, вальяжно откинувшийся на спинку дивана, салютует ей бокалом. Он, как всегда, безупречно выглядит — очередной брючный костюм, выглаженная рубашка и начищенные до блеска туфли. Мирана стоит в другом конце помещения, оперевшись бёдрами на край своего рабочего стола и скрестив руки на груди. На ней простая чёрная рубашка и свободные брюки, минимум макияжа на лице и вновь — строгий низкий пучок. Женщина явно чувствует себя некомфортно, пусть и старается скрыть это за напускным безразличием. Тибериус растягивает губы в плутоватой улыбке, а потом кивает в сторону хозяйки дома и произносит: — Мы с твоей драгоценной тётей как раз обсуждали, что бросать родственников на растерзание вонючим шакалам — инициатива весьма сомнительная, — колдун щурится, с каким-то маниакальным удовольствием наблюдая за оцепенением Лиры, а затем добавляет нарочито мягко: — Но кажется, она поняла, что впредь так поступать не стоит. Джаспер едва видимо приподнимает бровь. И учитывая его эмоциональный диапазон в таких ситуациях, вампир немало удивлён этому факту. А Лире кажется, что кто-то со всего размаху зарядил ей пощёчину. Она едва не дёргается от этого подчёркнутого колдуном «тётей». Вот уж чего она точно не ожидала — так это обрести новых родственников в свои двадцать пять лет. Ведьма поворачивает голову в сторону Мираны, и когда они сталкиваются взглядами, лицо женщины не выражает сожаления о случившемся. Лира, чёрт возьми, могла погибнуть там, на переливе. Именно из-за наводки тёти на них напали в ту ночь, и именно из-за неё она впервые в жизни окропила свои руки чужой кровью. Растекающаяся внутри горечь вперемешку с яростью быстро затмевает собой шок. Губы сами собой растягиваются в сухой, почти безжизненной усмешке, и Лира, чуть прищурившись, произносит: — Ну что сказать… не по-семейному как-то вышло. Боюсь представить, какими ещё традициями вы можете меня порадовать. Мирана лишь поджимает губы и бросает скупо: — Ковен — это политика, Лира. Я лишь сделала то, что обязана была сделать. Ничего личного. Бросив её в кромешный ад. Ага, как же. На лице Тёрнер прямо-таки написано — что да, вообще-то это как раз и есть личное. — К слову об этом, — вмешивается Тибериус. — Боюсь, остальные традиции Велторнов тебя тоже не порадуют, птичка. — Дай-ка угадаю, — усмехается Тёрнер. — В этой паршивой шайке есть ещё много людей, которые жаждут моей смерти, и они могут найти более изощрённые способы убийства, чем наводка для вонючих зверей? — она сверкает взглядом в сторону Мираны, но та воспринимает её укол со спокойным безразличием. — Догадливая моя, — тянет колдун с елейной улыбкой, но глаза его остаются холодными. — Насчёт паршивой шайки ты, конечно, погорячилась. Велторн — не ковен в привычном смысле этого слова. Это, блять, система, которая держит всех остальных ведьм и колдунов в узде, и хорошо бы тебе понять это прямо сейчас. Чёртов ублюдок. Снова этот надменный нравоучительный тон и сквозящее в словах пренебрежение. Он знает, что сильнее — конечно, знает, а потому чувствует вседозволенность. Джаспер, чувствуя разгорающуюся внутри неё бурю, использует свой дар. Тихо, едва уловимо, чтобы не потревожить магию, что теперь так тонко реагирует на любое их взаимодействие. Лире кажется, словно кто-то просто касается её шеи прохладными пальцами. Один короткий миг, почти иллюзорный и эфемерный — но этого достаточно для того, чтобы ее маска не начала трещать по швам. — Срать я хотела на вашу систему, — холодно бросает она, и Мирана от этой фразы нервно дёргается, а Тибериус опасно щурит глаза. — Лично в мою жизнь она принесла исключительно смерть, страдания и бесконечную паранойю. Так с чего вдруг я должна ей подчиняться? — О, так ты уже поняла правила этой игры, — разводит руками Тибериус. — Поэтому и должна, птичка. Эта система не знает других мер. Так что да — смерть, страдания и бесконечная паранойя. Лире отчаянно хочется курить, но ещё больше — выплеснуть виски в лицо этого самодовольного мерзавца. Что уж там, она даже не прочь понаблюдать за тем, как Джаспер ещё раз провернёт свой трюк с проломом грудной клетки, и вытащит чужое сердце голыми руками. Но только если это сердце будет принадлежать Тибериусу. Кровожадное воображение делает за неё всю грязную работу, и мозг, довольный иллюзорной победой, выплёскивает в тело короткую волну дофаминового спокойствия. Поэтому Лира медленно выдыхает, а затем произносит ровно: — Я пришла сюда поговорить не про ваши правила игры. У меня одна цель — понять, какого чёрта вам от меня нужно? Какого хрена вы вообще лезете в мою жизнь и так жаждете моей смерти? Джаспер, внимательно наблюдающий не только за Тибериусом и Мираной, но и за самой Лирой, едва заметно щурится. И ведьма улавливает в этом жесте почти хищное удовольствие. Он точно отследил весь её эмоциональный путь от почти срыва до ледяного спокойствия, и его это определённо радует. Тибериус нарочито медленно делает глоток янтарной жидкости, а затем покачивает в руках хрустальный рокс. — От тебя? Почти ничего, — с лёгкостью отзывается мужчина, наблюдая за тем, как лёд бьётся о стенки бокала. — А вот от того, что ты несёшь в себе — очень много. Лира напряжённо хмурится. Магия под кожей едва заметно ворочается, напоминая о себе. А колдун продолжает, поднимая на неё взгляд, уже без насмешки — холодный и расчётливый: — Орин оставил после себя наследие, которое не должно было существовать в этой системе. За что поплатился сам. За что теперь расплачиваешься и ты. Перед глазами невольно вспыхивают строки из отцовского дневника, и Тёрнер стискивает челюсть почти до хруста. «В ней всё иначе. Энергия течёт ровнее, отклик ярче, и даже сама суть эфира ощущается по-другому» — Ты — не случайная ведьма, Лира, — её имя на устах Тибериуса звучит до тошноты инородно. — У тебя редкая кровь. Редкая магия. И очень упрямый и опасный тип внутренней силы. В принципе, не стоило ожидать, что ответы Тибериуса хоть как-то облегчат ей жизнь. Колдун со своими липкими и витиеватыми фразами лишь ещё больше запутывает этот бесконечный клубок. Её магия, словно подтверждая слова мужчины, начинает нетерпеливо ёрзать в груди и щетиниться, чувствуя нарастающую угрозу. Лишь через несколько мгновений ненароком нащупывает рядом присутствие Джаспера и лёгкое воздействие дара — знакомая частота, успокаивающая, почти родная — и под медленный вздох Лиры, покорно замирает. Тибериус чуть склоняет голову набок, словно кот, наблюдающий за всем происходящим с присущим ему звериным любопытством. Его взгляд медленно смещается с Лиры на Джаспера. — Занятно, — произносит он почти лениво. — Давление было выше секунду назад. Намного выше. Лира не меняется в лице, но внутренности стягивает предательским напряжением. Уитлок остаётся неподвижным и встречает взгляд колдуна с присущим ему холодным равнодушием, но отчего-то у ведьмы создаётся ощущение, что воздух вокруг становится тяжелее. Тибериус продолжает тем же обманчиво мягким тоном: — Интересный внешний фактор стабилизации для ведьмы. Редкий, нужно признать. Но ещё больше — неправильный. Он улыбается, хотя улыбкой это назвать сложно — взгляд его остаётся холодным и острым. — Вы двое слишком синхронны. Тёрнер внутренне вздрагивает от этой фразы и изо всех сил сдерживается, чтобы не бросить взгляд вбок — в сторону Джаспера. А Тибериус делает крупный глоток виски и продолжает, как ни в чём ни бывало: — Хочешь свободы, птичка? Настоящей? Чтобы никакой охоты, вечного страха быть пойманной и использованной ковеном в своих целях? Чтобы никаких смертей, следующих за тобой по пятам? Он отставляет пустой бокал в сторону, а потом чуть склоняется к ней и говорит, понизив тон: — Тогда учись управлять тем, что внутри. Не подавлять — удерживать. Иначе система придёт снова. Не я, не Мирана — а те, кто выше и сильнее, понимаешь? Мужчина замолкает ровно для того, чтобы позволить Лире ощутить в горле тревожный ком. — Хочешь выйти из этой игры — играй по её правилам. И первое гласит: контроль или смерть. Из груди против воли рвётся нервный смешок. Человек, убивший её отца, сейчас заявляет ей, что он — не самое страшное на её пути. В этот момент хочется лишь взмолиться всем тёмным богам и спросить, чем она вообще заслужила всё это дерьмо. — Звучит так, будто я должна быть благодарной. За убийство отца, за угрозы, за охоту, за перелив, мать его, — выплёвывает она. — Я не прошу благодарности. Я предлагаю выбор. После всего, через что она прошла по его вине? — Что-то я не вижу здесь выбора, — цедит Лира. — Почему же. Либо ты с нашей помощью научишься управлять тем, что сидит в тебе с самого твоего рождения, либо тебя в скором времени постигнет участь Орина. Ведьме кажется, словно температура в гостиной резко опускается на несколько градусов. Она чувствует ощутимое давление со стороны, но это не магия — иной тон и вибрация. Что-то менее осязаемое для её тонкой чувствительности, но не менее опасное. Лира переводит взгляд на Джаспера, но тот даже не поворачивается в её сторону — продолжает цепко наблюдать за Тибериусом. — Не переживай, хищник. Мне бы тоже не хотелось, чтобы с птичкой что-нибудь случилось, — бросает колдун. — Ты тратишь слишком много слов там, где стоило бы проявить осторожность, — мягко произносит Уитлок. Он даже не меняется в лице, но тем не менее пространство вокруг него густеет. И Лире этого достаточно, чтобы понять, насколько тонкий лёд сейчас под ногами Тибериуса. Она знает, что до этой грани Джаспера доводить не стоит никогда. Мирана напряжённо выпрямляется, словно к её горлу подставили остриё кинжала. Несмотря на то, что женщина стоит в другом конце комнаты, она всё равно ощущает пугающую до дрожи ауру вампира. Виснет тяжёлая пауза. С лица Тибериуса пропадают остатки напускного веселья и самодовольства — он смотрит на Джаспера внимательно, холодно, оценивающе. Некоторое время молчит, а потом всё-таки произносит: — Расслабься, парень. Я слишком много времени и сил инвестировал в то, чтобы она осталась незаметной для ковена. Было бы глупо ставить это всё под угрозу. Я не люблю работать впустую. Поэтому да — она нужна мне живой. Колдун бросает взгляд на свои наручные часы, а затем ударяет себя по коленям и встаёт с дивана. — Что ж, как бы мне ни хотелось продолжить эту занимательную беседу, боюсь, меня ждут дела, — сухо улыбается он, а затем переводит взгляд на Лиру. — Если хочешь жить — будешь тренироваться. Со мной — сила. С Мираной, — он кивает в сторону тихо стоящей ведьмы, — концентрация. Тёрнер уже открывает рот, чтобы сказать ему, что он может катиться к чёрту, но тот пресекает её порыв на корню: — Это уже не предложение. Это, блять, безапелляционное требование. Можешь переварить это, поорать, помечтать о моей смерти, обсудить со своим вампиром. Но ты всё равно придёшь сюда, — холодно отрезает он. — Потому что скоро этот огонь в твоей груди станет ебучим пожаром. И вопрос лишь в том, насколько далеко он распространится и кого зацепит по пути. Девушка захлопывает рот, не в силах найти вразумительного ответа. — У тебя есть неделя. Наслаждайся жизнью, пока я всё ещё заметаю твои следы. Но долго это не продлится. Адьос, — взмахивает кистью он, а затем направляется на выход.