37.

Терпкий привкус чабреца оседает на языке горечью и вместо привычного наслаждения вызывает только раздражение и тошноту. Лира досадливо кривится и, не выдержав, выливает чай в раковину. Время переваливает за час ночи. Ей бы не помешало сейчас отправиться в постель — работу в бюро никто не отменял — но в голове слишком много мыслей, что напрочь отбивают желание спать. Да и к тому же, лучшее снотворное Тёрнер сейчас ловко рассекает по лесам Вермонта в поисках добычи. Потёртый ежедневник отца покоится на столе и невольно притягивает к себе взгляд. Внутри проскальзывает чувство дежавю — такие же терзания Лира испытывала, когда не могла осмелиться заглянуть в портфель Орина после его смерти. С того момента прошло не так уж много времени, но потрясений и испытаний, способных её сломить, хватило бы с лихвой. И всё же она жива. Более того — уже не озирается по сторонам, боясь, что за углом её могут поджидать потенциальные убийцы, а с холодной уверенностью встречает недоброжелателей. Так отчего же простая записная книжка вызывает такой мандраж? Фыркнув себе под нос, ведьма всё-таки сходит со своего места и решительным шагом направляется к рабочему столу. Но ей приходится остановиться на полпути — магия в груди отзывается пронзительным натяжением — и Лира отвлекается на это ощущение. Лишь спустя несколько секунд до чуткого слуха доносится мягкая поступь вампирских шагов. Она оборачивается, когда дверь, ведущая на террасу, тихо щелкает. В дом проникает запах прохлады и влажной почвы, а за ним — уже привычный тёплый, терпкий аромат с металлическим послевкусием. Джаспер слегка приподнимает бровь, оглядывая её — замершую прямо посреди гостиной. А затем его взгляд плавно перемещается к дневнику Орина, лежащему на своём прежнем месте. — Всё ещё смотришь на него, вместо того, чтобы открыть? — с усмешкой интересуется вампир, проходя внутрь. Лира упрямо поджимает губы. Своим появлением он как раз отвлёк её от этого намерения. Проглотив язвительный комментарий, девушка подходит к столу и берёт записную книжку в руки. Внешне практически ничем не отличается от множества других — разве что обложка более потёртая от времени. Но отчего-то внутри всё равно неспокойно. — Он не прочитает себя сам, Лира, — раздаётся над ухом бархатный голос. Тёрнер крупно вздрагивает. Пальцы впиваются в кожаный переплёт чуть сильнее. Она вскидывает голову, сталкиваясь взглядом с Джаспером. Но на дне шафранной радужки нет ожидаемой насмешки — вампир смотрит на неё спокойно и твёрдо. Лира слишком долго жаждала заполучить необходимые ей ответы. Знала — чувствовала — что они могут ей не понравиться. Но время, так или иначе, пришло. Девушка проходит к дивану и забирается на мягкие подушки, поджимая под себя ноги. Она устраивается поудобнее и с готовностью кладёт дневник на колени. Джаспер молча присаживается рядом, и когда их плечи соприкасаются, её обволакивает уверенностью. Это не его дар — просто присутствие. Пальцы цепляются за уголок обложки — она поддаётся с едва уловимым слуху похрустыванием. Лира открывает первую страницу. Первое, что бросается в глаза — дата — слишком ранняя. Подобных записей в её коллекции нет. «14.07.1995» За несколько лет до рождения Лиры. «Они называют это порядком. На деле — это всего лишь удобная форма насилия, обёрнутая в традиции. Чем древнее ритуал, тем меньше в нём смысла — и тем больше жертв. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что дело не в необходимости. Просто так проще. И если это и есть система, которой я должен служить — значит, с ней что-то не так.» Почерк чуть размашистый, словно Орин писал это с раздражением. В воображении невольно рисуется его образ — молодого, дерзкого, эмоционального — разительно отличающегося от образа отца из её детства. — Кажется, у вас с ним больше общего, чем ты думаешь, — отмечает Джаспер, останавливаясь взглядом на последней фразе. — Потому что их система объективно — дерьмо собачье, — холодно отзывается Лира. Вампир не соглашается с её словами — лишь равнодушно пожимает плечами. Что ж, рассчитывать на то, что в нём проснутся какие-то идеалистические взгляды — неразумно. Возможно, проживи Лира столько же, сколько и он, тоже бы смирилась с таким дрянным положением дел. Но пока она к подобному не готова — поэтому с уверенностью перелистывает страницу. Все записи расположены в строгом хронологическом порядке: никаких загадок, чёткая последовательность. Следующие заметки — чуть короче и менее эмоциональные — Орин показывает себя не колдуном, а учёным. Периодически фигурируют имена, которых не было в других дневниках, а также порядковые номера для «объектов исследования, которые не пожелали назвать своё настоящее имя». Всё чаще попадаются описания тел, реакции на магическое вмешательство и последствия. «02.10.1995 Воздействие зафиксировано. Ткани принимают энергию — их структура не отторгает вмешательство. Привычные жизненные процессы не запускаются. Дыхание отсутствует. Пульса нет. И тем не менее, магический след сохраняется. Изменения не исчезают после вмешательства. Тело остаётся мёртвым. Но не возвращается к исходному состоянию.» Лира настороженно замирает, вновь и вновь перечитывая строчки этой записи. На первый взгляд можно было бы подумать, что речь идёт про некромантию. Но во-первых, она сомневается, что Орин проводил бы подобные опыты — они не боги, чтобы воскрешать мёртвых. А во-вторых, физика магии так не работает. — Это… Нет, здесь что-то не сходится, — бормочет она. — Ткани мёртвых не могут принимать и сохранять энергию. Либо магия каким-то образом запускает жизненные процессы — в чём я сильно сомневаюсь, мы не в фильме про зомби, чёрт возьми. Либо… тело должно отторгнуть вмешательство. — Не в этом случае, — тихо отзывается Джаспер. Лира вскидывает голову, замечая, что он замер в нечеловеческой неподвижности и теперь буравит страницу дневника напряжённым взглядом. — Твой отец всё описал правильно. Ты смотришь на это как на некогда живое. А оно таким не является, — он дёргает уголком губ в подобии улыбки. Внутри что-то предательски обрывается. Мёртвое тело, которое сохраняет в себе энергию. Бессмертное тело. И когда Джаспер поднимает на неё мрачный взгляд, она понимает, что сейчас они думают об одном и том же. — И ты ещё удивлялся, почему я не хотела открывать этот дневник, — отшучивается Тёрнер, но её голос предательски хрипнет от волнения, а нелепая острота не приносит должного облегчения. Девушка медленно выдыхает, а затем переворачивает лист, пытаясь не обращать внимания на разрастающуюся внутри тревогу. Следующие записи представляют из себя похожие наблюдения. Меняются формулировки, но выводы остаются неизменными. Когда обычно собранный почерк отца едва заметно плывёт прямо на первых строчках, Лира замирает. Он делал эту запись в спешке и лёгком волнении — в этом она уверена. «27.11.1995 Попытки изменить суть ритуала без разрушения носителя результата не дали. Опять. Либо магия запускает отклик — и тело погибает. Либо вмешательство поверхностно и не даёт эффекта в раскрытии. Без формирования якоря сила не удерживается. Компромисс невозможен. И всё же, вмешательство в саму структуру организма не вызывает сопротивления. Оно стабильно. И бесполезно.» С губ срывается рваный вздох. Лира и сама не замечает, как от нервов сминает в пальцах край бумаги. Последний отсутствующий пазл, мешающий собрать целостную картину прошлого Орина Тёрнера, встаёт на место. Но долгожданного успокоения он не приносит — наоборот ложится на плечи непосильной ношей. — Значит… — едва слышно произносит она, — я была права в своих предположениях. Всё завязано на крови. В вампирском теле заключена необъятная мощь. И… Велторны нашли способ её извлечь и использовать для обретения своей собственной силы. Вот, что значил якорь. Сформированная опора для удержания этой энергии. А её отец никакой не мятежник. Сначала — просто одна из частей системы, а затем — человек, который не мог смириться с жестокостью и упорно искал альтернативы избежать этого. Только вот безрезультатно. Лира поднимает на Джаспера осторожный взгляд, но он, кажется, витает в своих мыслях и пытается связать воедино всё, что успел изучить за последнее время. — И ты всё ещё думаешь, что их действия оправданы? Когда мой вид убивает тебе подобных? — тихо интересуется она. Он мажет по ней нечитаемым взглядом, а потом говорит холодно: — Это не твой вид, Лира. Об этом прямо говорят записи в других дневниках. И именно об этом говорил Тибериус. Слова Джаспера сродни отрезвляющему удару: идеологический спор мгновенно теряет свою актуальность. Тёрнер шумно сглатывает. Действительно, нет никакой корреляции между уровнем магической силы и бессмертием колдунов. Потому-то Орин и старел на её глазах: он просто не проходил через этот кровавый ритуал, чтобы обрести соответствующую силу. Девушка вновь опускает взгляд к дневнику, спотыкаясь на последних строках — случайном открытии, ломающем аксиому о вампирском теле. — Тогда… что это? — спрашивает она. В жестах Джаспера считывается хищническая осторожность. Некоторое время он молчит, но затем всё-таки произносит: — Если вмешательство стабильно… значит, тело допускает изменения. Их тело допускает изменения. Лира, не выдержав, тихо выругивается себе под нос: к такого рода открытиям она готова не была. Это слишком. Хотя, если так подумать, в её жизни в последнее время всё слишком — пора бы привыкнуть. Но разум всё равно требует бегства, любой попытки отвлечься и заглушить этот шум в порочном круге зависимостей. Сейчас бы выпить пару глотков алкоголя или, на худой конец, выкурить залпом несколько сигарет. — Ты очень близко к сердцу воспринимаешь эту информацию, ведьма, — отмечает Джаспер, лёгким движением убирая с её лица выбившуюся прядь. Конечно, он уже почувствовал от неё поток надвигающегося отчаянья. Лира скептически выгибает бровь: а что она, чёрт возьми, должна чувствовать в этот момент? Прежде чем девушка успевает бросить хоть что-то в ответ, Уитлок её перебивает: — Ты реагируешь, а не анализируешь. Не делай выводы, пока тело в режиме тревоги. Излишняя мягкость — не в духе Джаспера. А вот холодная наблюдательность — да. Последние два дня действительно были изматывающими: внезапное нападение колдунов, изнурительная уборка, почти бессонная ночь, поездка в Балтимор и напряжённый разговор с Тибериусом. Возможно, сейчас эта информация воспринимается страшнее, чем она есть на самом деле. Переварить всё можно потом — а пока нужно закончить начатое. Лира согласно кивает, а затем перелистывает страницу, пытаясь абстрагироваться от излишней эмоциональности. Она просто сторонний наблюдатель — не больше. Следующие записи отца больше не напоминают отчёты о попытках адаптировать кровавый ритуал. Он оказался в тупике. Но пытливость ума берёт своё: не в силах найти способ изменить систему, мужчина начинает изучать то, что система считала неизменным. На страницах всё чаще и чаще фигурируют слова «ткань», «форма», «плотность» и «сохранение». Лира замирает над одной из записей, видя знакомую по другим дневникам формулировку. Но если манипуляции с давлением и температурой не казались для неё чем-то выходящим за рамки нормальности, то этого нельзя сказать про новый заголовок. Аккуратно выведенное «манипуляции с плотью» на миг заставляет девушку содрогнуться. — И это я ещё себя считала отчаянной и самонадеянной до невозможности, — оторопело произносит она, вчитываясь в размашистые строки. — Если это возможно… значит, мы никогда не были настолько недосягаемы, как считали, — слишком спокойно отзывается Джаспер. Кажется, сегодняшнее открытие перестроило не только её реальность. Лира коротко выдыхает, пытаясь не обращать внимания на внезапно участившееся сердцебиение, и скользит взглядом дальше. Слишком много информации. Слишком много попыток и разных «объектов» наблюдений. Есть фиксация результатов, но нет того самого — конечного достижения. Орин и сам до конца не понимал, куда он идёт и чего добивается. Время переваливает за четыре часа утра. Лира отстранённо думает о том, что на работе она будет похожа на ходячий труп: в висках разрастается лёгкая боль, а глаза начинает резать от сухости. Но оторваться от изучения она не может. И ровно в тот момент, когда концентрация почти ускользает от неё, и девушка решает отложить дневник и вздремнуть хотя бы час, на бумаге мелькает знакомое до боли имя. «Вирджиния» Все внутренности в теле стягивает мучительным напряжением. Перед глазами цветным калейдоскопом пляшут картинки далёкого прошлого: робкая улыбка, искрящийся золотистый взгляд, водопад платиновых волос. Мягкие объятия, наполненные теплотой и любовью. Тихие колыбельные перед сном. К горлу подкатывает предательская тошнота. Нет, имени её матери в этом дневнике быть не должно. — Лира, — Джаспер перехватывает её дрожащую ладонь. Это прикосновение на миг отрезвляет и заземляет. На плечи опускается приятная тяжесть его дара, словно кто-то накидывает на неё тёплое одеяло. Лира не сопротивляется — чувствует, что в ином случае не сможет вынести то, что прочитает дальше. Она ослабляет свою защиту лишь слегка — и позволяет Джасперу добраться до самого глубинного и сокровенного. На неё накатывает облегчение. Девушка с шумом втягивает воздух в горящие лёгкие, а затем произносит уже ровно: — Всё в порядке. Я в порядке. И как обычно, уверяет в этом скорее себя, чем Джаспера. Она спешно перелистывает страницу дневника и уже с жадностью и невиданным сосредоточением вчитывается в строки отцовского почерка. Другие имена исчезают, и странных порядковых номеров «объектов» тоже нет. После появления имени матери она замечает странный разрыв в хронологии записей — его опыты прекращаются на несколько месяцев. Следующая заметка датируется уже серединой девяносто шестого года — и вновь тщетные попытки. Записи становятся суше, резче, а порой даже злее: то ли отец понял, что манипуляции с плотью ни к чему не приведут, то ли потерял интерес к своим исследованиям. «Результат не воспроизводится…» «Функциональные показатели не меняются…» «Дальнейшие эксперименты нецелесообразны» Длинные инструкции, разные способы воздействия, постоянная подпитка магией, усиление рунами, заклинаниями и артефактами — а исход один и тот же. Лира и сама не замечает, как добирается почти до конца дневника. Сквозь стекло в гостиной пробиваются первые лучи утреннего солнца. Поспать так и не удалось. Ведьма трёт пальцами раздражённые веки и едва сдерживает подступающую зевоту. Сейчас бы не помешал прохладный душ и крепкий кофе. Она открывает последнюю страницу и несколько раз моргает — сначала ей кажется, что из-за сухости в глазах строчки в дневнике плывут, но нет — эта запись разительно отличается от других. Снова небольшой разрыв в хронологии. Иные чернила. И почерк отца — необычно резкий, с разным нажимом, кое-где даже дрожащий и неразборчивый. Джаспер улавливает смысл первым. Он стискивает челюсть и шумно выдыхает. И когда Лире наконец удаётся прочитать написанное, внутри всё немеет. Сердце глухо ударяется о рёбра. «19.09.1996 Процесс стабилизирован. Реакция устойчива. Дыхание появилось не сразу. Сначала — неровное и поверхностное. Затем самостоятельное. Сердце запустилось. Ритм ровный. Кожа тёплая. Она спит. Я не понимаю, как это возможно, но… Вирджиния жива.» Лира закрывает дневник, толком не ощущая собственного тела. Она кладёт его на журнальный столик и отодвигается — слишком медленно, будто от любого резкого движения вся окружающая реальность может пойти прахом. Джаспер продолжает молча сидеть рядом, но взгляд его блуждает где-то вдалеке. На лице — привычная хмурая сосредоточенность, как у человека, заранее просчитывающего все последствия. А у Лиры в мыслях пугающая тишина и полная неспособность осознать происходящее.