39.

Автоматические двери закрываются с мягким шипением. Лира бредёт к стройному ряду низеньких стеллажей со снеками, стягивая с головы капюшон худи. В помещении пахнет сладким кофе, выпечкой и немного — бензином. Характерный для Мэриленда промозглый Атлантический ветер остался позади, но девушка до сих пор чувствует привкус соли на языке. Ей кажется, она больше никогда не сможет в полной мере насладиться океаном: свежий морской воздух теперь ассоциируется исключительно с поездками в Балтимор. Лира сосредоточенно щурится, выискивая среди цветастых упаковок необходимые ей. Вскоре несколько огромных пачек мармелада Тролли и мишек Харибо оказываются у неё в руках. Поразмышляв ещё немного, девушка также прихватывает Фрутеллу. Когда она вываливает на стойку кассы охапку шуршащих пакетов, сотрудник, повидавший слишком много ночных смен, даже не поднимает головы — только равнодушно сканирует все товары, а потом объявляет сумму. Лира быстро расплачивается и, схватив пакет, направляется к выходу. Где-то вдалеке низко урчит дизель фуры. Джаспер, успевший за время её отсутствия заправить машину, теперь стоит, оперевшись бёдрами на крыло Мустанга. В позе вампира проскальзывает нехарактерная расслабленность, но ведьма не может не признать, что ему это идёт. — Да, ты определённо в полном порядке, — насмешливо отмечает он, разглядывая битком набитый пакет. Лира в ответ только беззлобно фыркает и вскрывает упаковку фрутеллы. Ему бы радоваться, что она заедает стресс сладким, а не использует в качестве отвлечения что похлеще. Зубы впиваются в прохладную гладкость конфеты с лёгким сопротивлением. По языку начинает расползаться сливочно-клубничная сладость, и Тёрнер жмурится от удовольствия — наконец, что-то перебило этот тяжёлый воздух с привкусом бензина и соли. — Даже жаль, что вы не переносите ясную погоду, — бормочет она, перекатывая конфету на языке, и уже открывает следующую. Джаспер вскидывает брови в ожидании продолжения. — Я так и не побывала в Тоскане. Пейзажи, залитые густым алым светом. Изящные холмы и пыльные кипарисы. Красная черепица, чешуёй покрывающая крыши домов. От одних только этих мыслей внутри становится теплее. — Не самое лучшее направление для путешествий, — усмехается Уитлок. — Если только ты не хочешь познакомиться с самым могущественным вампирским кланом, что по совместительству обеспечивает соблюдение законов нашего вида. Лира едва не давится очередной конфетой. Она с трудом проглатывает оставшийся фруктовый кусочек и кривится, как от зубной боли. — Нет, подобного дерьма мне и здесь хватает, — ведёт плечами девушка, словно в попытке отгородиться от всего сверхъестественного. — Ладно, забудем Тоскану. Есть в мире место, где ты ещё не побывал? — Ведьма, ты что это, строишь планы на наше совместное будущее? — нарочито удивлённо интересуется он, но в глазах всё равно сверкают лукавые искры. — Сам же говорил, что мне от тебя теперь не избавиться. Учусь жить с балластом, — ворчит Лира, но снисхождение на лице Джаспера говорит о том, что балластом он считает именно её. — И всё же? Вампир медленно выдыхает, а затем небрежно пожимает плечами. — Нет, я побывал везде. — Везде — это прям везде? Антарктида? Бутан? Остров Врангеля? Северная Корея, мать её? — скептически уточняет девушка. — Везде, — подтверждает Уитлок так непринуждённо, словно это само собой разумеющееся. — Лира, для вампиров не составляет труда переплыть океан. Ты всерьёз полагаешь, что отдалённость места или государственные границы имеют для нас какое-то значение? Она медленно моргает, пытаясь осознать эту простую по меркам Джаспера истину. Конечно, Лира не раз задумывалась о предоставленной ей вечности — перебирала в голове все возможные направления. Но весь без исключения мир? Нет, до такого её воображение почему-то не доходило. — Кхм, хорошо, — встряхивает головой она. — Тогда по-другому. Куда бы ты хотел вернуться? Уитлок склоняет голову, ненадолго задумавшись — и она его, чёрт возьми, не винит, учитывая, что он умудрился побывать везде. — Тибет, — произносит он, наконец. Лира вздёргивает бровь, машинально разворачивая лимонную конфету. Она давно хотела посетить Лувр, побывать на Бразильском Карнавале, пробежать босиком по пляжу с чёрным песком в Исландии и увидеть китов в дикой природе. Но никогда всерьёз не задумывалась над чем-то более просветлённым. Монастыри, монахи, молитвенные барабаны — вот уж что совсем не стыкуется с образом Джаспера в её голове. — Не ожидала от тебя духовного туризма, — хмыкает она. Губ Джаспера касается улыбка, но не плутоватая или насмешливая, как обычно — скорее чуть усталая. — Там… просто тихо. И ведь он говорит совсем не про внешний шум. Лира — так сильно привыкшая видеть в нём исключительно непоколебимую силу, стойкость, уверенность в каждом своём шаге, мысли, действии — невольно замирает. Она внимательно изучает его остро-очерченный профиль, пытаясь рассмотреть в нём что-то новое — хотя казалось бы, знает каждый дюйм. Он весь укутанный шрамами, словно тяжёлым армейским пальто. В глазах — тлеющее зарево янтаря. А внутри — бремя чужих эмоций, от которых ни сбежать, ни отгородиться. Джаспер живёт с этим так же, как и со своим кровавым прошлым — осознанно, с принятием. Но в такие моменты, как этот, всё-таки позволяет себе захотеть чего-то простого и человеческого — умиротворения, безмятежности. У Лиры на миг сбивается сердцебиение. И внутри, вопреки наличию своих собственных тягостных переживаний, мелькает невыносимое желание забрать хотя бы часть его ноши. Она медленно моргает, цепляясь за щемящую теплоту под рёбрами. Противоестественная, инородная для неё раньше — сейчас она ощущается до исступления необходимой и правильной. Джаспер поднимает на неё взгляд, и в нём плещется так много эмоций, что она не в силах распознать их все. — Ведьма, — выдыхает он с потрясением, которое впервые на её памяти проскальзывает в шелестящем тоне по-настоящему искренне. Ей не нужно ничего говорить — Джаспер понимает всё без слов. Он на миг прикрывает глаза, словно пытаясь осознать и запечатать внутри все её чувства, а затем тянется к ней. Мягко перехватывает за запястье и оставляет на чувствительной коже поцелуй. Интимность этого жеста тоже говорит куда красноречивее любых слов, и спессартин в кольце на её безымянном пальце вспыхивает медово-жёлтым росчерком. — Тибет так Тибет, — тихо заключает она, дёргая уголком губ. — Но это чуть позже, — напоминает он и указывает взглядом в сторону машины. Лира согласно кивает и нехотя опускает свою ладонь. Мысль о предстоящей в Балтиморе встрече немного отрезвляет, но всё равно не может полностью вымыть царящее внутри спокойствие. Оставшаяся дорога пролетает для неё почти незаметно. В особняк Мираны они прибывают, когда на прояснившемся закатном небе всходит яркая, полная луна. Входная дверь открывается ещё до того, как Лира успевает к ней подойти. Первое, что бросается в глаза — непривычно пустующая фарфоровая ваза в холле. В этот раз никакого драматизма и никаких завуалированных посланий — только пугающая цветочная немота. Гостиная тоже пустует, зато в другой стороне — на кухне раздаётся какой-то стук. В этот раз всё не так. Но Тёрнер заталкивает эту мысль как можно глубже, и они с Джаспером направляются прямиком к источнику звука. Кухня — просторная, светлая и такая же стерильная, как и все другие комнаты в доме тёти. Барные стулья окружают белоснежный мраморный остров, и напротив друг друга, через его холодную гладь, сидят Мирана и Тибериус. Женщина впервые на памяти Лиры в простой домашней одежде, с распущенными волосами, и оттого выглядит не просто усталой, а скорее изнемождённой. Тибериус же сидит в брюках и рубашке с небрежно закатанными рукавами. Его пиджак покоится на спинке стула. Оба держат в руках по стакану виски. Тёрнер проглатывает удивление и, не обращая внимания на вязкую тишину, проходит к острову и присаживается на свободный стул. Джаспер остаётся стоять позади, нарочно игнорируя оставшееся место. Всё происходящее очень сильно напоминает какую-то поганую интервенцию, и эта мысленная колкость приносит Лире мимолётное облегчение. Она опирается локтями на поверхность стола и складывает руки в замок. Мирана и Тибериус от этого жеста синхронно выпрямляются, и ведьма замечает, что их взгляды замирают на кольце на её безымянном пальце. Древний артефакт, словно чувствуя излишнее внимание, отзывается волной тёплой магии. — Становится всё интереснее и интереснее, — бормочет Тибериус, нарушая непозволительно долгую тишину, а затем откидывается на спинку своего стула и щурит глаза. — С каких это пор ты обзаводишься утерянными реликвиями Велторнов, птичка? — Украденными, — тихо поправляет его Мирана. Лира с трудом одёргивает себя, чтобы не бросить в сторону Джаспера красноречивый взгляд: у неё ещё будет время допросить его с пристрастием. — Симпозиум по драгоценностям объявлен? Или мы всё-таки перейдем к более важным темам? — дёргает бровью Тёрнер. — Выбирайте, какая больше по душе. Вампирская мясорубка? Отец — радикалист? Манипуляции с плотью? Или может быть то, что я — ёбаная аномалия ведьмовского мира? Тибериус шумно выдыхает, и на его лице мелькает тень того самого выражения, что Лира слишком часто видит у Джаспера, когда не может вовремя закрыть свой рот. — Скорее всего, ты до сих пор думаешь, что Велторны — это просто могущественный ковен. Но не совсем, — спокойно произносит колдун, покачивая в руке стакан. — Это бухгалтерия, логистика и контроль рисков. Наша первоочередная сила не в магии, а скорее в… — он склоняет голову, подбирая слова, — доступе. Доступе к финансированию, к правительству, крупным корпорациям. К тем, кто подписывает приказы, и тем, кто их исполняет. Тёрнер отрешённо разглядывает витиеватый мраморный узор на глянцевой поверхности стола. Это объяснение не идёт ни в какое сравнение с его предыдущими обтекаемыми формулировками. Реальный масштаб власти действительно поражает, и девушка изо всех сил пытается сохранить равнодушное лицо. — Есть главная линия. Есть приближённые к ним. Остальные работают на нас. Добровольно или нет — не имеет значения, — продолжает мужчина, не меняясь в лице. Лира невольно вспоминает реакцию напавшего на неё колдуна, когда он увидел мгновенную смерть своего соратника от её рук. «Опять в самую жопу» Судя по всему, тот мужчина не относился к тем, кто шёл на миссии добровольно. Они — просто расходный материал. — Мы не сильнее других ведьм или колдунов, — добавляет Тибериус, поднимая на неё холодный взгляд. — Мы просто решаем, кому позволено быть сильными. По спине прокатывается волна холодной дрожи, но девушка смотрит на него в ответ спокойно и твёрдо. — Звучит весьма… самонадеянно, — сухо отмечает Лира, а затем добавляет чуть тише: — И в этой черте вы ещё обвиняли Орина. Злая ирония заставляет уголок губ дёрнуться в подобии горькой усмешки. — Твой отец знал, во что он ввязывается, — хмуро бросает Тибериус. — Он не ненавидел ковен. Просто не мог принять цену, которую приходится платить за обретение могущества. А идеалисты, как ты понимаешь, долго там не задерживаются. — Что, даже ты? — с насмешливым недоверием интересуется Лира. — Отчасти, — нехотя подтверждает мужчина и кривит губы, словно сама мысль об этом вызывает у него отвращение. Ведьма невольно зеркалит его выражение лица: внутри, подобно густой и едкой отраве, растекается презрение. Уж кто-то, но Тибериус точно никак не вписывается в роль человека, которого заботит излишняя кровожадность этой системы. Он, в отличие от Орина, с удовольствием примеряет на себя роль палача. — Поразительная солидарность, — выплёвывает она. — Не знай тебя, подумала бы, что вы были друзьями. Да только вот друзей, насколько мне известно, не потрошат. Или это тоже традиция Велторнов? Он обжигает её таким взглядом, от которого все мышцы в теле встревоженно каменеют. — У меня есть свои причины хотеть перемен, — скупо бросает колдун. — А что по поводу той ночи в Хановере… если бы не я, это сделал бы кто-то другой. И в таком случае вслед за ним пошла бы ты. Так что не благодари, птичка. Магия внутри щетинится, заставляя почувствовать предательское покалывание в кончиках пальцев. От подкатывающей к горлу ярости сдерживать себя становится всё сложнее. А Тибериус, нарочно не замечая её напряжения, добавляет: — Он просил не за себя. Он просил за тебя. Девушка крупно вздрагивает от этой фразы. Слова звучат холодно и сухо. Для колдуна это — простая констатация факта. Для Лиры же — оглушающий удар куда-то в район солнечного сплетения. — Единственное, о чём он говорил в ту ночь, была ты. Выстрел на поражение. И всё, что она так долго заталкивала как можно глубже, прикрывала злостью, отчаяньем, обидами — что не смог ей дать, не подготовил, истязал напрасно, утаивал так много — сейчас оказывается вспоротым. Скорбь ложится на шею удавкой — очередной вдох застревает где-то на полпути. Лира на миг прикрывает глаза. И когда ей кажется, она готова прогнуться под этими чувствами, её плеч касается что-то тёплое. Она не ослабляет свою ментальную защиту, но дар Джаспера действует и без этого — обволакивает, поддерживает так, словно он сам физически обхватывает её сзади, снимает часть этой непосильной ноши и помогает сделать спасительный вдох. — Значит, — говорит она хриплым от волнения голосом, — отец хотел вывести меня из системы? Ты же — использовать в своих целях, чтобы что? Попытаться её сломать? Разве его опыт ничему тебя не научил? Тибериус некоторое время буравит фигуру стоящего позади Джаспера задумчивым взглядом — определённо почувствовал его вмешательство — а затем обращается уже к ней: — У нас разные методы, птичка. Я не боюсь крови на своих руках — я с этим живу. И чужие смерти меня тоже не пугают, если они ведут к конечной цели. — Он бы не смог вывести тебя из системы, Лира, — подаёт голос Мирана, не поднимая головы. — Ты — уже её часть. Стала её частью в тот момент, когда его эксперимент перестал быть идеалистической концепцией и… в нём появилось слишком много человеческого. Обрывки отцовских фраз, прочитанные ею в дневниках, накладываются на ту самую фотографию с Вирджинией на фоне океана. И Орин — необузданный, живой, улыбчивый, переживающий, чувствующий — настолько не похож на отца из её детства, насколько это вообще возможно. В какой-то момент он перестал быть учёным. И стал просто мужчиной. Прятаться за детскими обидами было проще. Считать себя последствием эксперимента — тоже. А вот принять то, что в конечном итоге всё свелось к чувствам — уже невыносимо больно. Руки начинают предательски дрожать, и Лира сцепляет руки в замок до побелевших костяшек. Ей требуется несколько секунд и всё её чёртово самообладание, чтобы не рассыпаться прямо на этой кухне. Нет, не сейчас. — Возвращаясь к теме, — говорит она, поворачиваясь к Тибериусу. — Каким образом я могу хоть как-то повлиять на осуществление твоих планов? И главное — с чего ты решил, что я этого захочу? — Потому что ты — Велторн. Лира изумлённо моргает. Она не может видеть выражение лица Джаспера, но отчего-то уверена — он в этот момент выгибает бровь. — По крови, — уточняет Тибериус. — И по праву рождения. Так вот, что означала его фраза о том, что она слишком тесно связана с правящими линиями. Получается, Орин был не просто колдуном, состоящим в ковене. Он, чёрт возьми, был Велторном. Как и Мирана. Лира переводит на тётю озадаченный взгляд, и та отвечает ей мрачной, безжизненной улыбкой. — Практически вся главная линия бессмертна, — продолжает колдун, — но бессмертие не гарантирует полный контроль. Влияние может размыться. Тёрнер с трудом отворачивается от Мираны. От представительницы главной линии в ней разве что внешняя статность, но она меркнет ровно в тот момент, когда замечаешь в глазах женщины внутренний надлом. — Ты единственная из нас, кого система не создавала и пока не контролирует. Разве что, это из раза в раз пытается сделать сам Тибериус. Девушка опасно щурится, но воздерживается от комментариев. Мужчина же склоняет голову набок, обводит её внимательным взглядом и произносит: — Это даёт тебе легитимность, Лира, — подчеркнуто выделяет он её имя, в этот раз обходясь без своего излюбленного пренебрежительного обращения. — И делает тебя кандидатом. Из груди против воли рвётся смешок, но никто из присутствующих на это не реагирует. Ситуация расползается гротескной кляксой, теряя очертания здравого смысла. Это уже напоминает не драму — скорее коллективную галлюцинацию. Лира думает о том, что мир решил сыграть с ней в сюр, а затем, не сдержавшись, начинает нервно посмеиваться. Тибериус выгибает бровь, но его выражение лица всё такое же серьёзное и собранное. Девушка затихает. Подрагивающая улыбка пропадает с её губ, и она произносит уже спокойно и холодно: — Нет. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — поджимает губы колдун. — Я слышала это уже очень много раз, — утомлённо вздыхает Лира. — Можешь не утруждаться с повторением. И да — выбор есть. Кровь не обязывает. Ведьма поднимается из-за стола одним решительным движением, мысленно удивляясь тому, насколько твёрдо она стоит на ногах после всего услышанного. Магия бьётся под рёбрами — жаркая, властная, непоколебимая. И Лира всецело доверяется этому ощущению. Спессартин на безымянном пальце ловит тёплый свет и под воздействием её собственной силы вспыхивает тициановым бликом, когда девушка направляется к выходу. — И если решишь меня убрать, — добавляет она напоследок, замерев в дверях, — не прячься за системой. Стань в один ряд с остальными. В глазах Джаспера проскальзывает тень хищнического удовлетворения — так быстро, что заметила бы только она. Лира не меняется в лице — но её магия отзывается на реакцию вампира лёгким подрагиванием. Они покидают дом Мираны в том же самом молчании. Только теперь в нём нет растерянности или неопределённости — только тихая и пугающая ясность.