Лишь время

В ретроспективе, многое предупреждало Дейви об этом и он должен был это предвидеть. Но ретроспектива — штука слишком самодовольная. Во время прошлого сеанса с этим товарищем, тем, который считает себя ангелом, Дейви увидел в какой восторг он приходил от сценической магии. А на сеансе перед этим он увидел с какой страстью он относился к коллекционированию книг. Вывод, к которому мог прийти Дейви, но для которого Ретроспект был слишком самодовольным, чтобы сделать этот вывод за него, выглядел примерно так: Этот товарищ с энтузиазмом относится к вещам, на которые он тратит свое время. Этот товарищ решил потратить своё время на терапию. Следовательно, Дейви был в деле. Товарищ пришёл на сегодняшний сеанс с портфелем. — У меня есть идея, чем мы могли бы сегодня заняться, — сказал товарищ после того, как они оба удобно устроились и были готовы приступить к работе. Он держал портфель у себя на коленях, где он мог бы обеспечить ему наибольшую безопасность. — Если вы не против. Ретроспект и его несносная логика пока не заглянули в гости, поэтому Дейви был рад это слышать. Ещё пару недель назад Дейви и представить себе не мог, что этот товарищ проявит инициативу на пути к его исцелению, поэтому это был хороший знак и показатель прогресса. Также нельзя было отрицать, что блеск в этих глазах был очень заманчив. Дейви сказал: — Отлично! Выкладывайте. — Что насчёт… — его восторг был заразен. Как всегда, товарищ сделал паузу, чтобы максимально завладеть вниманием Дейви, — юнгианского психоанализа? В этот момент ретроспектива постучала в дверь, но Дейви не спешил к ней подходить. — Юнг? — спросил Дейви. — Карл Густав Юнг, да! — Ну… ха! — Дейви обдумывал то, что он услышал. Обычно, когда люди предлагали попробовать что-то новое, они имели в виду его барабаны. — Вы хотите заняться юнгианским психоанализом? — Это же такой воодушевляющий подход к исследованию человеческой психики, не так ли? — пальцы товарища крепко вцепились в края портфеля, лежащего у него на коленях, хотя звучал он уверенно. Дейви подозревал, что он нервничал. — Я, конечно, раньше, таким никогда не занимался, учитывая все очевидные для меня ограничения. Но затем я подумал, почему бы и нет? Наверняка, основываясь на нём, мы могли бы сформулировать какие-нибудь воодушевляющие гипотезы! — Определённо воодушевляющие, — допустил он. Определённо, он и этот товарищ могли хорошо провести время. — Почему бы и нет. — И ещё… — товарищ засомневался и дал себе немного времени, — я кое-что принёс. Этот комментарий не предназначался для того, чтобы ввести Дейви в курс дела, так как Дейви уже видел портфель, который держал этот товарищ. Вместо этого, это позволило товарищу узнать реакцию Дейви на него, прежде чем продолжить. Дейви показал, что всё в порядке. — Вы меня заинтересовали. Предупреждение: — Вам следует быть очень аккуратным. Дейви согласился. — Я буду. — И вам придётся… — товарищ быстро посмотрел по сторонам и затем освободил одну руку, чтобы дотянуться до салфеток, которые лежали на столе рядом с креслом. — Воспользуйтесь ими, чтобы держать её. Дейви принял салфетки с осторожностью. На тот момент у него сформировалось довольно хорошее представление о том, что находилось внутри портфеля, и он знал, что лучше серьёзно относиться ко всему, что говорил этот товарищ. Он всё ещё не открыл портфель. — Я подумал, что, возможно, вам будет интересно. Посмотреть на неё, недолго. Товарищ делал это для того, чтобы заранее укрепить свои механизмы защиты. Это был не подарок, и ему не позволят долго держать её в руках. Другого он и не ожидал. — Это кое-что очень особенное, — добавил товарищ. — Я понимаю, — Дейви уважительно отнесется ко всему, что бы в этом портфеле не было. По-другому и быть не могло, особенно, учитывая, как важно это было для этого товарища. — Я буду очень осторожен. Для меня честь, что вы доверяете мне. Товарищ все ещё нервничал, скорее всего он переживал за его книгу, потому что в портфеле точно была книга, что ещё там могло быть. Но тем не менее, он улыбнулся. Он не был до конца уверен, правильно ли он поступает, и Дейви не мог винить его за это, но что ему ещё оставалось, пока он не увидел, что именно там внутри. Когда товарищ открыл портфель, Джимми Баффетт успел пропеть несколько куплетов. Он не спешил и был очень осторожен. Он также выждал немного, прежде чем он залез туда, как заметил Дейви, голыми руками, и вытащил оттуда, как и ожидалось, книгу. Видите ли, этот товарищ уже поделился с Дейви своим интересом к пророчествам. И хотя Дейви не был юнгианцем или кем-то в этом роде, он знал о Карле Юнге всё то, что знало большинство людей. Он знал, что Юнг видел осознанные сновидения, которые, как он думал, могли быть пророческими; в частности, он увидел один сон, который он использовал, чтобы предсказать Первую мировую войну. Юнг являлся автором нескольких достойных внимания книг по психодинамике, некоторые из которых также содержали описания его сновидений. Это имело смысл, для коллекционера редких книг, который особенно интересовался пророчествами и который считал себя ангелом в отставке, а также у которого был друг демон, иметь что-то в своей коллекции из работ Юнга. Прямо сейчас Дейви старался не думать о том, насколько это было важным для этого товарища иметь возможность поделиться частью своей коллекции. Если бы Дейви слишком усердно об этом думал, то его бы переполнили эмоции. Товарищ очень осторожно протянул ему книгу. Он нервно улыбнулся. Он многозначительно посмотрел на салфетки в руках Дейви. — Вот, — сказал он, — возьмите её. Дейви посмотрел на книгу, прежде чем взять её. У неё был красный переплёт и золотые тиснёные надпись спереди. Название гласило «Liber Novus». Но автор не был указан ни на лицевой, ни на боковой стороне переплета. Уже это должно было насторожить. В этот момент Ретроспект отказался от вежливого стука в дверь и начал её таранить. Дейви протянул руку, держа салфетки наготове, и он был благодарен, когда товарищ передал ему книгу. Она оказалось тяжёлой, но не такой тяжелой, как Дейви ожидал. Он всегда думал, что «Liber Novus» должна быть потолще. Одной рукой он держал книгу через салфетки, а другая рука нависла над книгой. — Могу я? — Да, конечно, — сказал товарищ, поняв просьбу Дейви, но затем добавил: — только будьте осторожны. Дейви окинул его серьёзным взглядом, сигнализируя, что он всё понял. Затем он снова вернул свое внимание к книге, убедившись, что он сосредоточил на ней всё свое внимание, как и ожидал от него товарищ. Он открыл её. Никакой информации, которая должна была там быть, не было: ни издателя, ни места печати, ничего из того, что нужно для выходных данных книги. Это тоже настораживало. На месте титульной страницы была написанная от руки запись. Aziraphale, Ohne Ihre Unterstützung wäre es mir nicht möglich gewesen, „Antwort auf Hiob" ins Leben zu rufen. Bitte nehmen Sie dies als Zeichen meiner Dankbarkeit an. Ich vertraue darauf, dass Sie es gut aufbewahren werden. Carl 1951 Дейви никак не мог заставить себя посмотреть на посвящение. Он не знал немецкого, поэтому ничего больше он сделать не мог. Наверно, это было для его же блага, потому что, если бы он мог прочитать это, всё стало бы только хуже. Внутри Дейви что-то сломалось. Не подумав, он спросил: — Что это? — «Liber Novus», — этому товарищу нравилось, когда нужно было что-то пояснить. — Это, конечно, сокращённая версия, но нельзя винить Карла за то, что он решил не переписывать всё целиком. — Нет, — сказал Дейви, — это не «Liber Novus». Странно, что Дейви произнёс это вслух. Дейви был не из тех людей, которые перечили другим. Ему нравилось держать свой разум открытым, и вообще он был дружелюбным парнем. Также, был тот факт, что он не был знатоком Юнга, поэтому всегда существовала вероятность, что он просто что-то недопонял и был сбит с толку тем, что он держал в руках. Но нет. Дейви знал о существовании «Liber Novus». Он хотел её прочитать и намеревался это сделать уже где-то около десяти лет. Он не думал прочитать её раньше того времени, так как на то была своя причина. Когда он учился в университете, у Юнга было даже больше сторонников чем сейчас, но никто из них тогда не говорил о содержании «Liber Novus», и это было всё по той же причине. Никто, даже самые ярые, самые преданные и самые непредвзятые последователи Юнга не читали «Liber Novus» раньше, чем десять лет назад. И на то была своя причина: ни у кого не было к ней доступа. «Liber Novus», которая была более известна как «Красная книга», буквально являлась красной книгой. Важным было то, что она существовала в одном, единственном экземпляре. Юнг лично, кропотливо и вручную, каллиграфировал её. Это был его личный журнал. В течении его жизни, только самые близкие друзья имели к нему доступ. После его смерти, его потомки хранили содержание в секрете. Только примерно десять лет они согласились поделиться содержанием и опубликовать его. Абсолютно точно, исключено, что не существовало никакой сокращённой версии «Красной книги» из 1951. Это было совершенно невозможно, что Дейви держал в руках копию, подписанную самим Юнгом. И было смешно предполагать, что Юнг написал посвящение кому-то по имени Азирафаэль. Это никак не могло произойти. Это была подделка. Шутка. Намеренно состаренная копия. У Дейви в голове крутилось много мыслей. Он осторожно поднёс кончик пальца, спрятанного под салфетками, к самому краю титульной страницы, чтобы перевернуть её. То, что он там увидел, было ничем иным, как рукописными иллюстрациями. Быть не может. Товарищ напротив Дейви выглядел обеспокоенно. Он ощущал, как его настроение ухудшилось. Он бы почувствовал себя плохо из-за этого, если бы он мог получше сфокусироваться на происходящем. Азирафаэль спросил: — Вы в порядке? Нет, Дейви был не в порядке. — Она не была опубликована в 1951. Азирафаэль, кажется, начинал понимать, что произошло. — Вы правы. Но, видите ли, это личная копия. Для меня. — Юнг не делал никаких копий. Дейви не стоило этого говорить. Что ему следовало сделать, так это посмотреть на товарища напротив него, посмеяться и спросить этого товарища, что именно ему нравилось в психоаналитике Юнга. Забавно, что вы полностью можете это осознавать и в то же время ощущать это ужасное щекотание в затылке, но продолжать это делать, хотя вы осознаёте, что этого делать не стоит. Он не чувствовал себя безопасно с книгой в руках. Салфетки ощущались недостаточно прочными. Он не мог избавиться от картины в голове, где яд просачивался сквозь его пальцы. — Её не существует, — сказал Дейви. — Ну… — осторожно произнёс Азирафаэль. — Вы сейчас держите её в руках. Так что, наверно, она всё же существует? Дейви очень плохо сейчас ощущал своё подлинное я. — Я не знаю, что это такое, — сказал он. — О нет, — что-то в тоне Азирафаэля было не так, это вернуло внимание Дейви. Он нахмурился и явно винил себя. — Я совершил ошибку, не так ли? — Нет, нет, нет, в этой комнате не бывает ошибок. Это уже сработал автопилот. Выражение лица Азирафаэля не изменилось, но он протянул свои руки к нему. — Если вы отдадите её назад, то мы просто можем обо всём этом забыть. Дейви не хотел отдавать её назад. Если яд уже и попал внутрь, то он решил, что лучше сразу принять всё целиком, чем страдать от половины дозы. Дейви не понимал, что происходит, и он знал, что внезапно он перестал ясно мыслить, и ему не хотелось думать о том, что Ретроспект позже об этом скажет, но у него в голове застряла эта звенящая мысль: если я откажусь от этого сейчас, то я пропал. Дейви не хотел потеряться. Если он потеряется, то он не знал, как он заново сможет себя обрести. Но у него не было сил сопротивляться. И этот товарищ терпеливо ждал, пока ему вернут его имущество. Дейви отдал её назад. Книга снова оказалась в портфеле, быстрее, чем Дейви успел подумать об этом. Руки товарища крепко сжимали портфель, удостоверяясь, что он закрыт. Он выглядел очень виноватым. — Мне следовало лучше об этом подумать. У Дейви пересохло во рту. Его мозг плохо соображал. Азирафаэль понимал это. Он беспокоился. — Мне действительно очень жаль. Дейви попробовал умственную гимнастику в попытке придумать, что же делать дальше. Думай — казалось хорошей целью, хотя и недостижимой. Скажи что-нибудь — альтернатива, и это был разумный совет, но всё еще непосильный. Даже Джимми Баффетт не звучал правильно. Темп был неправильный, и он постоянно повторялся, как замкнутый круг. — Может быть вы… — начал товарищ, но передумал и остановился. Он неловко поёрзал, крепко сжимая портфель. Он продолжил: — Может быть, вы хотели бы спросить, записался ли я к врачу? Дейви задумался. А почему нет? Это имело смысл. — А вы записались? — Мне очень жаль, но, похоже, на этой неделе это снова вылетело у меня из головы. — Ха, ничего страшного. На данный момент, как выяснил Дейви, снисходительное отношение не казалось такой уж и плохой идеей. *** На данном этапе может быть полезно объяснить на простом примере несколько моментов, касающихся социальной эпистемологии эмпирических наук и присущих им ограничений. Жил-был один человек, по имени Галилео ди Винченцо Бонайути де Галилей, который однажды поднялся на вершину башни с тяжестями и затем выбросил их из окна. К началу 20-го века многие считали, что это был очень умный поступок с его стороны. Однако многие его современники в то время были с ним не согласны. Видите ли, Галилей пытался опровергнуть утверждение Аристотеля. Более чем за тысячелетие до рождения Галилея, этот человек, Аристотель, заявил: «Если у вас есть два объекта и один из них тяжелее другого, и вы уроните их оба с одной и той же высоты, то тяжёлый объект приземлится первым». Все согласились с Аристотелем, так как, должно быть, он был прав, учитывая, что более тяжёлые предметы по своей природе лучше падают. Более того, в то время не принято было спорить с утверждениями Аристотеля. Если вы хотели добраться до правды, то всё, что вам нужно было сделать, это спросить самого Бога или Аристотеля о подробностях. Ни один из них не был слишком хорош в предоставлении прямых ответов, причем один из них был мертв, а второй был намерен отстаивать свою точку зрения до конца, но оба очень любезно позволили своим последователям записать то, что Они когда-либо говорили в прошлом. Всё, что нужно было сделать ученому — это просмотреть рукописи, и истина ему откроется. Конечно, время от времени молодой ученый, который ещё не получил свою впечатляющую шляпочку выпускника и не занимал впечатляющую должность, мог прийти и сказать: «Подождите минутку. Конечно, я могу признать, что Бог является Источником всей истины, но Аристотель даже не был христианином, и как он может утверждать про линейность времени. Так почему же мы считаем, что он прав?» В ответ на это множество других ученых, которые уже давно получили свои впечатляющие шляпочки и должности, стонали от раздражения, потому что они уже проходили через это несколько тысяч раз и просто хотели просто спокойно попивать свой эль. Иногда, любезный прохожий, у которого из-под впечатляющей шляпочки выглядывали белоснежные волосы, говорил: «Это просто непостижимо, понимаете?», на что все остальные учёные возмущались: «Удачи в получении должности с такими взглядами», перед тем как обязательно добавить: «Это не значит, что это неправда. Очевидно, что всё так. Нет смысла даже говорить об этом, учитывая, насколько сильно мы все в это верим, не остаётся никаких сомнений». Говоря это, они были очень довольны, в частности, тем, что ни разу не оглянулись, чтобы посмотреть, не слушает ли их разный состав мужчин, которые не только всегда были рядом, но и имели свои собственную немного другую впечатляющая шляпочку и, вместо стажа, они всегда знали на что и на кого можно надавить. Таким образом, молодому ученому приходится очень усердно работать, чтобы найти достаточно синонимов для слова «непостижимо», чтобы защитить целую диссертацию и самому получить впечатляющую шапочку и должность. Это подводит нас к первому пункту, касающемуся социальной эпистемологии: когда вы находитесь в поисках истины, всегда помните, сколько шагов отделяет вас от людей, которые знают на что или на кого можно надавить. Галилео, к сожалению, пропустил эту важную часть. Ему очень нравились все люди с впечатляющими шляпочками, а также он сам нравился человеку в самой впечатляющей шляпочке. И тогда он подумал: «Ну, а почему бы и нет? Возможно, нам действительно стоит перепроверить Аристотеля». Всё, что ему было нужно, это провести что-то, что сошло бы за «тест», и тут как раз появилась эта новомодная идея, называемая эмпирической наукой, сторонники которой выдвинули радикальное предложение: «Как насчёт того, чтобы попытаться посмотреть на вещи, ну, знаете, нашими собственными глазами и самим докопаться до правды». Галилео это показалось интересной затеей, и поэтому он приступил к её осуществлению: он сбросил с большой высоты двое тяжестей, одну легче другой, чтобы каждый сам, своими собственными глазами увидел, какая из них приземлится первой. Это была не просто проверка физики Аристотеля, но и проверка всей идеи Доверять Вещам, Просто Потому Что Аристотель Так Сказал, А Не Следовать Этой Нелепой Идее Проверки Гипотез Посредством Строгих Эмпирических Наблюдений. Теперь, если вы посмотрите на детали конкретной интерпретации теории Аристотеля, которую проверял Галилей, то более тяжелый груз должен был приземлиться намного раньше. Таким образом, хотя сторонники Аристотеля и не были впечатлены, Галилей и сторонники Давайте Проверять Вещи Эмпирическим Путём интерпретировали результаты в более благоприятном для их позиции свете. Сам Галилей воспринял этот эксперимент как доказательство того, что Аристотель был не прав, и начал воспринимать всю Науку с апломбом. Это подводит нас ко второму моменту, касающемуся присущих эмпирическим наукам ограничений: любые эмпирические данные: любое наблюдение, любой кусочек сенсорных данных имеют смысл только благодаря отсылке ко всему гобелену концепций, предположений и убеждений, которые вы приносите с собой и которым вы сами доверяете. Следует отметить, что по крайней мере некоторые из приведенных выше рассуждений лучше всего рассматривать как апокрифы. В зависимости от того, кого вы спрашиваете, что из вышеперечисленного на самом деле произошло или не произошло. Те, Кто В Теме говорят о том, что Галилео не был первым человеком, кто провёл этот тест. Возможно, он вообще его не проводил, в зависимости от того, как интерпретировать исторические записи. Неизвестно, были ли на самом деле какие-либо аристотелианцы у подножия башни во время теста, и, возможно, мы никогда об этом не узнаем. Существование этого всего с каждым днем становится все более сомнительным. Но если вы в настоящее время не используете историю науки как средство для получения собственной модной шляпочки, вы можете просто спокойно продолжить своё существование, признав, что всё вышеперечисленное верно. Это подводит нас к нашему последнему пункту о социальной эпистемологии и научных методологиях: истина не столько определяется метафизически предшествующими фактами, какими бы они ни были, но скорее тем, что вам нужно, чтобы в процессе жизни справиться с этим миром. Люди не ошибаются, полагаясь на свое социальное окружение и базовые представления, чтобы найти в этом всём хоть некий смысл. Человек является социальным животном, а это означает, что он имеет способность к знаниям, доказательствоам и вере во что-то. Дейви, конечно, являлся социальным животным. У него было довольно хорошее чувство своего социального мира, и поэтому он чувствовал себя комфортно, осознавая, кто именно имел пресловутую способность надавить на что и на кого было нужно, и их позицию в мире по отношению к нему. У него был целый ряд предположений, регулярно подкреплявшихся на протяжении всей его долгой жизни, которые влияли на то, какие выводы он мог сделать, столкнувшись со спутанными данными наблюдений. Колеблющейся переменной в его нынешней ситуации было: что именно он подразумевал под справиться? Сейчас ничего из этого не было в центре мыслей Дейви, уж точно нет. Но он сможет вернуться к этому при решении его нынешней эпистемологической дилеммы. *** — Ну как, помогло? — Спросил Азирафаэль всего несколько мгновений спустя. Дейви, видимо, отвлёкся. — Что? — Ну… То, что я предложил. Спросить насчёт врача. — Помогло с чем? У этого товарища на лице была натянутая улыбка, та самая, в которой читались приглушённые нервозность и сожаление. Однако, в этот раз всё было по-другому, в этот раз всё это было направлено прямо на Дейви. Это казалось немного чересчур. В том, что он настолько растерялся всего лишь из-за какой книги, не было никакого смысла. Ретроспект мог бы что-нибудь подсказать на этот счёт, но его никогда не было рядом именно тогда, когда вам это было нужно. Джимми Баффетт тоже где-то потерялся, и это было проблемой. Дейви напрягся, чтобы вернуть его, но найти мелодию оказалось непросто. … Только время покажет… … есть ли смысл в этой песне … Это не принесло того эффекта, на который он надеялся. — Вы знаете немецкий? — Дейви не следовало спрашивать. Парень положил руки на колени, обдумывая вопрос. — Да, знаю. Дейви не следовало этого говорить: — А вы, конечно, хорошо образованы. — Я хорошо начитан, — изворотливо ответил товарищ. Дейви мог легко отличить высокообразованных людей. В конце концов, они были одного покроя. Он никогда не поднимал этот вопрос сам, потому что ему не нравилось думать, что это имеет значение, а для тех, кого он определял в это категорию, было полезным оставить все свои дипломы за дверью и признать, что они не имели особого значения. Кроме того, это почти всегда приводило к тому, что они пытались устроить соревнование «у кого сколько и каких дипломов», а Дейви на дух это не переносил. Он не любил игры, в которых у него не было возможности проиграть. Разум Дейви не хотел давать ему подсказок почему он считал, что с этим товарищем всё обстояло иначе. Он произнёс: — Arma virumque cano. И он абсолютно точно увидел проблеск в глазах этого товарища, который означал, что он его понял. В наши дни не так уж много людей знали латынь. Разум Дейви все еще не хотел давать подсказки, почему это имело значение. Или почему этот проблеск в его глазах выглядел таким опасным. —…Troiae qui primus ab oris, — завершил товарищ строчку Вергилия абсолютно бегло. Но вот его произношение было странным. И его печальная улыбка полностью сменилась на жалостное выражение. — Et hoc non vis. Дейви, возможно, ещё помнил некоторые строки из стихов, которые его заставляли учить наизусть в подготовительной школе, но в остальном его латынь была ржавее ржавчины. Произношение этого товарища также замедлило его способность переводить. Азирафаэль сказал ему: «Вы этого не хотите». Скорее всего нет. Это было правдой. Он не хотел этого. Что он вообще сейчас делал, это в конце концов был сеанс психотерапии или импровизация выпуска игры «Джепарди» . Во рту у Дейви всё еще было сухо. Он хотел пить. Он подумывал о том, чтобы подняться и налить себе воды, проветриться, но его не покидало ощущение, что это только усугубит ситуацию. Он прочистил горло. — Так вот… Юнг. На лице товарища читалось очень сильное облегчение, возможно, даже слишком сильное. Он разнял свои руки и положил их на колени и стал ждать наводку Дейви на то, что они могут продолжить нормальный сеанс психотерапии. Дейви бы тоже очень этого хотелось. Так вот. Юнг. Юнгианский анализ. Юнг Юнг Юнги Юнг Дейви был знаком с техниками Юнга. Иногда было полезно использовать эти неофициальные техники, которые заключались в… Куда делся портфель? Здесь был портфель. Дейви видел его. Товарищ принёс его с собой, и у него были ясные и отчетливые воспоминания: как товарищ принёс его, как он держал его на коленях, как он достал из него книгу и как положил её обратно. Но сейчас на коленях товарища не было никакого портфеля, в комнате его нигде не наблюдалось. Он бы заметил, если бы товарищ переложил портфель куда-нибудь, ведь так? Как он мог это упустить? Может ему стоит присесть и проверить, не закатился ли портфель под одно из его кресел, но это была такая абсурдная идея. Возможно, не было никакого портфеля. В конце концов, сейчас его не было. Возможно, книги тоже не было. Было бы определённо лучше, если бы книги не было. Может, именно это и требовалось Дейви для того, чтобы справиться. — Я, должно быть, немного приболел, — сказал Дейви. Это объясняло, почему он чувствовал такую жажду, и почему у него внезапно так сильно закружилась голова. — Мне очень жаль, но я думаю будет лучше сегодня закончить пораньше. — Вы уверены? — спросил товарищ. Дейви не собирался притворяться, что он вообще что-то знает об этом товарище, и, как выяснилось, не зря: Дейви даже не был настолько наблюдателен, чтобы понять, был ли у этого товарища на коленях портфель или нет. Тем не менее, он ощутил глубокую уверенность: «Если бы я действительно был болен, Азирафаэль явно проявил бы больше сочувствия». Вот только Дейви точно заболел. Иначе и быть не могло. И вот так клюква, почему Дейви ожидал, что этот товарищ будет знать о его состоянии лучше, чем он сам? Возможно, он чувствовал себя немного виноватым из-за досрочного завершения сеанса, но это не имело особого значения. Все мы в конце концов люди, и всякое случается. Он поднялся с кресла, чтобы выпроводить товарища за дверь. — Сегодня, конечно, без оплаты. Я знаю, что мы немного ушли от темы. — Но вы уверены? — товарищ всё еще не понял намёка и не сдвинулся с места. Дейви усмехнулся. Затем он улыбнулся. Затем снова усмехнулся. Он собирался выпроводить этого товарища и сделать это прямо сейчас. — Ну же, увидимся на следующей неделе. Товарищ не был рад этому, но он не собирался возражать. Он встал с кресла, как и должен был, и направился к выходу, как Дейви и хотел. Однако он не торопился. Он сказал: — На следующей неделе, я полагаю… Вам будет лучше? — Мммм. — И вы снова спросите меня про врача. Ведь так? В этом вопросе был плохо поставленный акцент, и это усложняло вещи для Дейви. — Даже больше, нам придётся серьёзно об этом поговорить. Он не собирался это говорить. —Лучше не надо. — Ну… Дейви решил больше ничего не добавлять. Он не совсем доверял себе прямо сейчас, чтобы не выпалить что-то вроде: «Вы всегда сами решаете, приходить на следующий сеанс или нет». Наконец, товарищ покинул его офис. Руки Дейви тряслись. Это не могло быть хорошим знаком. Память его кувыркалась вокруг книги-которая-не могла-быть и портфеля-которого-не-было. Ему было плохо. Возможно, ему самому следует обратиться к неврологу, и эта мысль была далеко не утешительной. Нет, прямо сейчас Дейви не справлялся. Но, по крайней мере, он был в своем офисе. Он сделал это место уютным всеми возможными способами и чувствовал себя здесь в безопасности. У него были его барабаны. Он чувствовал себя плохо, и его разум не был сговорчив, и Ретроспект нависал угрозой, но, по крайней мере, у него были его бонго, и он всегда мог найти успокоение в ритме.