Часть 4

      Всё шло относительно хорошо. Джек давал ему дела, никак не связанные с Потрошителем. Фредди мешала всего несколько раз — неслыханная щедрость с её стороны. За годы Уилл научился игнорировать это.       Лекции шли своим чередом, ничего особенного. Студенты были внимательны и усердны, но это мало что значило в их деле. Тут важно особое чутьё. Поэтому Джек всегда самостоятельно выбирал своих ищеек.       Официальная работа была скорее скучной. Другое дело личная жизнь.       Они с Ганнибалом начали видеться чаще. Не только в опере или концертах. У них были периодические прогулки по городу, тихие ужины в доме Ганнибала и даже редкие, но всё же, встречи в нескольких приличных ресторанах. Они там не ели, но пили кофе или вино, в зависимости от времени суток.       Но Ганнибал ему не раскрывался.       Конечно, они разговаривали обо всём, однако Уилл чувствовал себя вампиром, стоящим перед открытой дверью без разрешения войти. Вынужденный видеть и знать, что внутри, но не смеющий перешагнуть порог.       Это порой действовало на нервы, но в целом он старался быть терпеливым. Одно общение, хоть и было невыразимо приятным, не являлось для Ганнибала хоть сколько-нибудь серьёзным доказательством взаимопонимания. Он не снимал своего человеческого костюма ни на секунду.       Теоретически, Уилл мог бы инициировать углубление их отношений и даже перенос на горизонтальную плоскость. Но, как показал опыт, секс для Ганнибала значил даже меньше, чем совместные ужины или походы в театр. Это был один из способов достижения цели и никак не влиял на привязанность Ганнибала к человеку.       Пока что Уилл лишь лениво размышлял, как ему поступить. Играл в шахматы с самим собой, высчитывая наперёд два, три, четыре шага. Этого всё равно было недостаточно по его собственным меркам.       Но идея пришла, когда Уилл оказался с Ганнибалом в опере.       Они сидели плечом к плечу, ощущая тепло друг друга. Оперная певица, красавица по имени Этери, брала нереальные ноты, и Уилл видел, какое действие её пение оказывало на Лектера. Тот погрузился в священный транс, будто пение являлось молитвой. Закрытые глаза, расслабленное лицо. Ганнибал был не здесь — он был где-то в глубине своего сознания, чутко улавливал и представлял откуда рождался звук.       Уиллу не столько нравилась эта опера, сколько нравилось украдкой смотреть на такого Ганнибала. Вдохновлённого, довольного, показательно мягкого.       Когда Ганнибал открыл глаза с последней нотой, в уголках стояли слёзы. Уилл захотел, чтобы они пролились на кожу. Чтобы была возможность слизать их. Он словил себя на мысли о схожести этого действия с тем, что постоянно вытворял Мэйсон с Марго. С изрядным напряжением и отвращением от подобных мыслей пришлось отказаться. Но чувственность этого мужчины, серийного убийцы, беспощадного Иль Мостро Италии и Чесапикского потрошителя, действительно поражала воображение.       Ганнибал первым встал, издавая оглушительные аплодисменты. Уилл присоединился скорее из вежливости и краем глаза увидел, как вскакивает пациент Ганнибала, тот самый, что врезался в Уилла в прошлый раз. До этого он не замечал мужчину, сосредоточившись на Лектере.       После окончания выступления все привычно собираются в холле, и Уилл остаётся. Ганнибал приложил некоторые усилия, чтобы уговорить его познакомиться с парой его друзей — кажется, те изрядно надоели ему расспросами.       Уиллу представляют директора выставочного зала Балтимора, ту самую оперную певицу, которая так впечатлила всех, а так же Алисию Комеду, которая позволяет себе сделать мягкий, полушутливый выговор Ганнибалу за то, что тот давно не устраивал званый ужин. Ганнибал же переводит внимание на Уилла, оставив вопрос об ужине без ответа. Друзья Лектера заинтригованы Уиллом, как диковинным животным. Они ни в коем случае не грубы и не задают ни единого вопроса о характере их взаимоотношений с Ганнибалом. А задай они, Уилл бы и не знал, что ответить. Они даже не друзья, хотя Ганнибал и говорил именно так. Уилл рассчитывает на большее, гораздо большее. С некоторых пор для него идея о дружбе кажется недостаточной.       Даже если в прошлом Уилл и отвергал слухи об их романтической близости с Ганнибалом, сейчас он ясно видел, что это являлось гораздо более подходящим вариантом, нежели оставаться на тонком крае платонических отношений.       Он хотел Ганнибала целиком.       Иронично, что как раз погрузившись в свои мысли, Уилл как-то совершенно пропускает момент, когда перед ним и Ганнибалом оказывается тот самый человек. А за ним, будто коршун, стоит долговязый, серьёзный Тобиас Бадж.       Мышцы напряглись автоматически. Уилл помнит, как выглядел Ганнибал после схватки с Тобиасом. Сама мысль, что этот бессмысленный, неприятный человек коснётся Лектера, заставляет внутреннего зверя Уилла рычать, готовясь к нападению. И не имеет ни малейшего значения то, что Ганнибал может сам себя защитить.       Тем временем Франклин мнётся, а Тобиас раскрывает его тайну. Оказывается, всю оперу тот пялился на Ганнибала. Ревности нет, Уилл скорее считает это забавным. И позволяет улыбке скользнуть по губам, а одной из рук мягко лечь на плечо Ганнибала. Одного взгляда на них Франклину хватает, чтобы осечься. Настаёт неловкое молчание, следом сыпятся сбивчивые извинения, после чего, громко дыша, Франклин и его так называемый друг, всё же отходят.       Руку с плеча Ганнибала Уилл так и не убирает. Ганнибал поворачивается к нему лицом. В блестящих карих глазах сияет веселье.       — Твои действия были расценены Франклином как проявление… собственничества. Ты сделал это специально, не так ли? — спрашивает он, не делая попыток уйти от прикосновения Грэма.       — Он утомителен, — пожимает плечами Уилл, — ходит в те же места, что и ты. Наблюдает за тобой, выдвигает какие-то нелепые предположения. Практически сталкинг. Ему стоило бы найти себе другого врача. Желательно того, на кого он бы не стал вешаться и выслеживать даже в собственном кошмаре.       И хотя Ганнибал не смеётся, а лишь тонко улыбается, Уилл знает, что его мнение оценено.       — А что до проявления собственничества… Может, так оно и есть.       Лектер не удивлён, даже несмотря на показательно приподнятую бровь.       — Уилл, прости, но я должен уточнить, правильно ли мы друг друга поняли.       Они долго смотрят друг другу в глаза, пока Уилл не улыбается. Это немного неловко и заставляет отвести взгляд.       — Я думаю, Ганнибал, мои действия трудно прочитать как-то двояко, — тихо говорит Уилл, не зная, чего ему следует ожидать.       Является ли это правильным шагом, или же слишком рано? Нет никаких гарантий, что Ганнибал может счесть отношения с ним в достаточной мере безопасными для себя и своего образа жизни. И всё же, другой такой шанс вряд ли представится в ближайшее время. А ещё Тобиас Бадж активизируется совсем скоро и станет опасен для Ганнибала. Этого нельзя допустить.       После оперы они делят поздний ужин у Ганнибала, и тот предлагает Уиллу остаться на ночь. Это не первое предложение, но до этого Уилл всегда уклонялся, стремясь вернуться к собакам в Вулф-Трап. В этот день он соглашается.       Они перед камином, пьют и разговаривают. Жар от горящих поленьев обдаёт ноги, не позволяя замёрзнуть. Алкоголь также согревает. Уилл не в первый раз замечает, что Ганнибал не толерантен к холоду.       В разговоре они оба ходят вокруг, не поднимая основную тему. Не Франклина, конечно, а их собственные отношения. Уиллу неловко. Таких, именно таких разговоров с Ганнибалом у него никогда не было. Это новая, неизведанная территория. Его знаний в этой области удушающе недостаточно. Хотя, конечно, он мог просто спросить — именно так и поступили бы нормальные люди. Горькая ирония заключалась в том, что нормальными они оба если и были, то только формально.       Лектер явно смелее или скорее менее вовлечён эмоционально, так что действует первым.       — Я никогда не позволял себе спросить о твоих романтических интересах в прошлом, — говорит он практически отстранённо. — Будет ли это уместно сейчас?       Уилл кивает, делая на сегодня последний глоток виски, и откладывает бокал, обращая внимание на Ганнибала.       — Ты хочешь спросить о моей ориентации или об опыте вообще? — подталкивает он Лектера дальше.       Уилл позволяет себе признаться, что ему немного страшно. Он хорошо знал Ганнибала много лет. Знал его манеру поведения, вычислял его действия и образ мышления, но вот что-то столь низменное как ориентация его всегда интересовали мало. Тогда это не казалось чем-то значимым. Что, если он ошибся в предположениях и Ганнибал всё же предпочитал исключительно женский пол? Глубокие платонические отношения, доверительные и всеобъемлющие построить было бы куда труднее, нежели что-то подобное на основе уже имеющихся романтики и секса. Впрочем, с Лектером всегда было трудно угадывать.       — Думаю, меня интересует и то и другое, — признаётся Ганнибал чуть застенчиво. Так не похоже на него. Это не пробитая человеческая маска — это попытка нарисовать новую. Уилл видит его насквозь.       — Я холост. Отношения были с женщинами, не длительные и без влюблённости, скорее из-за интереса и желания вписаться в общепринятые рамки. Позже я от них отказался. Позволял себе короткие встречи с приятными мне женщинами, в основном ради секса, — честно и достаточно подробно отвечает Уилл. — О собственной ориентации я не думал раньше, считая себя гетеросексуалом. До тебя. Но, чтобы уточнить, я чувствую к тебе не сексуальное влечение. Это не похоть, это… голод. По всему, что ты, чисто теоретически, мог бы мне дать. Духовная близость. Но кроме этого… время, общение, касание, секс.       Ганнибал впечатлён, иначе и не скажешь. Уилл вывалил на него целую кучу информации, которой хватит на несколько недель анализа и обдумывания. Но времени Уилл ему не даёт, наклоняя голову и задумчиво пялясь куда-то на галстук.       — Я не насильник, ни физически, ни психологически. Поэтому никогда не стану настаивать на чём-то, что ты сочтёшь неприемлемым. Я возьму только то, что ты захочешь мне дать. — Уилл дёргает уголком губ, вспоминая, как Ганнибал дал ему «улыбку» на животе. Это воспоминание болезненное, но это часть их истории. Теперь далёкой и потерянной. Истории, которой этот Ганнибал не знает и которую больше не имеет шансов прожить. — Я бы хотел попросить тебя тоже ответить на эти же вопросы.       Он поднимает цепкий взгляд на Лектера, готовясь следить и ловить каждое его слово и каждый жест, впитывать мельчайшие детали и язык тела.       Ганнибал медленно кивает, поигрывая вином в бокале, обдумывая ответ. Будет ли он честен?       — Я не очень люблю ярлыки, Уилл. Даже понимание, что это формирует ощущение групповой принадлежности, не примиряет меня с фактом, что на меня вешают бирку, по которой собираются судить. Я не зацикливаюсь на поле или гендере, меня гораздо больше интересует личность. Однако бо́льшая часть моих связей, будь то кратковременных или достаточно длительных, была с женщинами. Связи с мужчинами были больше двадцати лет назад, когда я жил в Италии.       Ганнибал останавливает объяснение и вздыхает, не тяжело, но громко. Он откидывается на спинку кресла, расслабляясь, и смотрит на завораживающее пламя в камине.       Это хороший ответ, он более чем устраивает Уилла и даже заставляет его коротко улыбнуться. Как он и думал, для Ганнибала строение половых органов было вторично. С этим можно работать.       Уилл чувствовал себя прогнившим манипулятором, вот так играя с Ганнибалом, несмотря на то, что Лектер делал так множество раз сам, несмотря на травмы, физические и ментальные, что он ему нанёс. Уилл питал некоторую нежность к этому чудовищу и желал его обезопасить. Это было противоречиво. Ложь и манипуляции, чтобы защитить его персонального монстра, который и сам неплохо мог бы справиться с этим. Уилл вздыхает устало. Ему не хотелось быть писателем их судьбы, но и пускать всё на самотёк было бы величайшей глупостью.       Он не мог контролировать всё и направлять всех, но у него было несколько целей, которые уже частично были достигнуты.       Самая важная цель для него — Ганнибал. Можно отказаться от всего: от желания минимизировать количество жертв, от собственной совести, от работы и привычной жизни, от безоблачного будущего. От Ганнибала отказаться невозможно.       Уилл облизывает пересохшие губы.       Они поделились друг с другом информацией весьма щедро и в достаточной мере честно. И, раз уж его собеседник сделал первый шаг и начал этот разговор, Уилл должен быть тем, кто продолжит.       — Заинтересован ли ты… — Уилл прикусывает губы, чувствуя острое разочарование в себе от испытываемой неловкости.       Ганнибал с любопытством склоняет голову в его сторону, наблюдая. Они молчат, и эта тишина столь мучительна для Уилла, что он начинает обвинять себя, что вообще начал этот разговор. Не время, не место, да и едва ли Ганнибалу это интересно. Никогда за всю их прошлую историю Лектер не пытался сделать шаг в сторону романтики. Но Ганнибал удивляет его, улыбнувшись и скользнув ближе, прижимаясь своими губами к его. Так мягко и не настойчиво, будто бы это он не был уверен в желании Уилла. Поцелуй стоило бы назвать сдержанным. Они аккуратно исследовали губы друг друга, без языков, без пошлости и лишней слюны. Просто касания, нежные и терпеливые.       Уилл открывает глаза лишь после того, как Ганнибал чуть отстраняется, чтобы взглянуть на него. Стоило им встретиться взглядами, как Уилл, спонтанно, едва успев подумать, уже сам тянется к Ганнибалу, целует жёстко и голодно, прикусывая мягкие губы, заставляя Ганнибала открыть рот, чтобы исследовать его языком. Борьба, попытка завоевать. И Ганнибал ему позволяет всё это сделать, покорно впуская. Его руки мягко лежат на плечах Уилла, не сжимая ткань рубашки, но и не отталкивая. Он держит себя в руках, даже несмотря на то, что Уилл буквально пожирает его.       Когда он наконец отпускает Ганнибала, губы у того покрасневшие, местами покрытые небольшими кровавыми ранками от укусов. Его дыхание сбившееся, хоть и едва заметно, а глаза… в них бушует океан эмоций, отражение реальных чувств, а не только вежливый человеческий костюм.       — Я не стану тебя оскорблять вопросами о заинтересованности, — хрипло бормочет Ганнибал, на секунду отведя взгляд. — И, должен признать, это было неожиданно.       Уилл тянется ладонью к голове Ганнибала, испытывая сильнейшее желание зарыться пальцами в уложенные волосы, испортить укладку, растрепать пряди. Увидеть Ганнибала чуточку живее, яростнее, реальнее. Мечом прорубить себе путь через лианы здравомыслия и сдержанности Ганнибала, чтобы увидеть его сущность, его Вендиго.       Вместо этого он лишь коротко поглаживает его волосы, скользит кончиками пальцев по шее и отступает, убирая руку.       — Я не знаю, чего ты жаждешь от партнёра, — говорит Уилл, глядя Ганнибалу в глаза, прямо и неотвратимо. — Я не идеален. Моя одежда не изящна, как и манеры. Я не вхож в общество любителей искусства. Архитектура не привлекает меня в той же степени, что тебя. Я не из тех старых собак, которых можно дрессировать. Однако… я вижу тебя. Я чувствую тебя. И я бесконечно лоялен ко всему, что есть ты.       Уилл пытается вложить в слова всё, что чувствует, априори зная о безуспешности такого проекта. И всё же он не может удержаться, глядя на Ганнибала как на личного бога, который его создал. Между ними никогда не было, не будет и не могло бы быть здоровых отношений. Лишь что-то кровавое, ревнивое и тёмное, что может разрушить их обоих или разрушить мир вокруг.       — Это очень громкие слова, Уилл, — осторожно говорит Ганнибал. — Я уверен, что ты веришь в то, что говоришь, но вера не равно истина. Мы знакомы лишь несколько месяцев.       Уилл коротко смеётся. Конечно, Ганнибал и правда знает его несколько месяцев. Никакой истории между ними, никакой крови, убийств, энцефалита. Он не занимает Ганнибала так же, как энцефалитный профайлер ФБР с нестабильной психикой, который по совместительству является вторым суррогатным отцом для маленькой убийцы.       Он мог бы начать убивать, чтобы привлечь внимание Ганнибала. Убийственные валентинки, подаренные сердца, метафоры познания, поддержки и преданности. Но он не станет плодить жертв ситуации, с этим и так прекрасно справляется Ганнибал. И тем не менее Лектера нужно увлечь. Не сексом или отношениями, а интеллектуально. Дать ему загадку, подпитать его любопытство и тщеславие, вернуть их игру в кошки-мышки с ФБР.       Как вовремя Тобиас Бадж попался им на пути. До убийства тромбониста оставалось пару дней, а после у него будет несколько возможностей доказать Ганнибалу лояльность. Например, покрыть его убийство Баджа. А может, и самому его убить, чтобы защитить Лектера. А может, всё вместе.       Он сыто улыбается, тянется пальцами к губам Ганнибала и проводит по ним сверху вниз.       — Я не жду, что ты поверишь на слово, — говорит он мягко, — у меня полно времени, чтобы всё показать, объяснить. Чтобы позволить тебе увидеть и убедиться.       Ганнибал задумчиво наклоняет голову вбок, и они снова оказываются близко. Стоит ли отказывать себе в удовольствии, если они уже переступили черту? Уилл тянется к нему, чтобы снова поцеловать, и встречает губы Ганнибала на полпути. Не так нежно, но теперь и не агрессивно. Один поцелуй перетекает в другой. Руки Ганнибала на его шее и плече, его руки обвивают талию Лектера, удерживая его сидящим на подлокотнике.       — Ты мог бы остаться ночевать в моей спальне, а не в гостевой, — шепчет на ухо Ганнибал.       — Я мог бы, — подтверждает свои намерения Уилл, скользя ниже и целуя шею Ганнибала. — Не переживай, я не оставлю видимых следов. Или следов вообще, если только ты не хочешь обратного.       Тихий выдох служит ему ответом.       Уилл никогда не занимался сексом с мужчиной. Более того, он не хотел. Но Ганнибал выбивался из всех привычек, всех норм и рамок, которые когда-либо существовали в сознании Уилла. Тело реагировало на Лектера, омывая пылающей лавой каждую клеточку, концентрируясь в паху, отключая мозг и запуская самый очевидный и древний протокол. Уилл упивался прикосновениями и ласками, брал и отдавался со всей чувственностью, до последней капли, получая экстатическое, непередаваемое удовольствие, которого до этого никогда не испытывал. Смятые простыни становятся декорациями, сброшенная одежда и телефоны — реквизитом. Один кадр, идеальное мгновение запечатлённого блаженства. Они гладят кончиками пальцев лица друг друга в трепетном жесте. Они обнажены и смотрят в глаза друг друга. Игры разума отложены на следующий день, а ночь наполнена только удовольствием.