Глава 3. Небесная сфера

      «Ты ищешь рай в мозаике, но находишь ад в себе»

             В верхней зоне, небесной сфере храмового микрокосма, византийцы помещали изображения только наиболее священных лиц. Сводчатые потолки значили бесконечность и фантасмагорию Рая, жизни небесной, далёкой и пока что для них, грешников, недостижимой. Золотые смальтовые кубики, располагаясь на неровных, изогнутых поверхностях куполов и сводов, выгодно поблёскивали на искажении прямых линий, а свет, беспрестанно льющийся в окна, обволакивал чарующей томной дымкой серьёзные божественные лики, обрамляя их в сказочность Райских кущ. Таким должны были видеть храм византийцы, когда подходили ближе к алтарному возвышению. Богородица — по центру, а два чудных архангела — по бокам.       Однако теперь от высочайшего искусства мозаики осталось немного, и небесная сфера грозилась рухнуть обманутой надеждой к ногам последователей.       Валентино рыдал, спрятав лицо в подушку, и с каждой мысленной попыткой пристыдить себя распалялся лишь сильнее. Открыв ангельский лик, восхитительный, страстный и невинный одновременно, он приступил с лихорадочным безумием реставрировать и раскрывать варварски замазанную мозаику. Аккуратно, но не позволяя себе и минуты на перерыв, Валентино снимал пласты старой штукатурки, проверял прочность крепления смальты к своду и протирал потускневшие со временем камни. Марко, зная его увлечённость, если даже не одержимость византийскими мозаиками, остался подле верным и чутким помощником и подавал то нужный скребок, то уже замешанный раствор, а то и меткую подсказку.       Валентино, безумный и взъерошенный, как те карикатурные учёные в своих кабинетах, мысленно благодарил его за всё. Они должны успеть открыть всю мозаику, или большую её часть, пока не придёт остальная команда! Пользы от них будет мало, а вот шума и возни — на весь храм… Да и потом чуть ли не каждые четыре часа придётся отвлекаться от работы и прятаться в тёмных каморках здания: турки использовали Святую Софию как место своих богослужений, и это, откровенно говоря, злило и раздражало Валентино.       — О нет! — прошептал он тогда, добравшись до чудесной изящной шеи архангела и спустившись с неё на левое плечо. — Марко… эта мозаика частично утрачена!       Его горький возглас застыл в пыльных канделябрах собора и взъерошил купольную темноту. Марко, бросив инструменты, подбежал к нему на другую сторону лесов и вгляделся в наклонную стену. Но что тут было смотреть, всё и так стало ясно… По крайней мере, левое плечо и часть крыла остались утрачены в буре жестоких веков и непростой судьбы, постигшей как этот храм, так и империю целиком.       Валентино знал, почему расстроился — в обломанных статуях, осыпавшихся фресках, отбитых мозаиках всегда тлела частичка падшего величия, какое, думалось, стоило лишь однажды познать, чтобы затем навечно быть счастливым! Но он не мог понять, отчего зияющие пустоты архангела пробили в нём такую воспалённую брешь… Он принялся с ожесточением и болью в сердце отколупывать куски штукатурки, пока не раскрыл святого по плечи и не убедился, что хотя бы его правое плечо сохранилось. Марко тронул его за руку, и Валентино только тогда обнаружил, как сильно дрожало и трепыхалось его прежде выносливое тело. Он отдёрнул ладонь и выронил скребок. Сверкнув напоследок, инструмент с глухим стуком пропал в небытии галереи, опоясывавшей основание свода, и утонул в самом нутре храма.       Марко слабо улыбнулся и коснулся его плеча.       — Не переживай, я схожу за ним… А ты лучше сделай перерыв, хорошо? — Валентино чувствовал, что стоял на грани чудовищной истерики — но она была следствием не только погибшей мозаики, а ещё многого, многого в его дурацкой жизни. Чужая страна с чужими, неприятными нравами, пугающий до ледяной дрожи призыв муэдзина по утрам, ужасно пахнувшие рынки с толпой воров и назойливых продавцов, а дома и улицы грязные и неухоженные… Валентино терпел всё это ради возможности прикоснуться к священным мозаикам, к неизведанному и долгие века спрятанному от глаз невежд. Но даже в работе его поджидало ядовитое разочарование.       — Я… я аккуратно реставрировал, Марко, честно! — спрятав дрожащие руки за спиной, судорожно начал оправдываться Валентино, подыскивая слова и тут же их теряя. — Я не мог бы утратить такой кусок картины! Не мог ошибиться… ведь правда?       Пелена боли заволокла ему разум. Он теперь сомневался, а не испортил ли архангела сам, этими неверными грубыми руками? Каждый раз одно и то же, каждый раз одинаковые испытание и грусть, пытка и скорбь по умершей задумке какого-то гениального человека, который так надеялся на будущее поколение!       — Эй, посмотри на меня, Вал… — Марко повернул его к себе за плечи и заглянул в лицо. — Ты в этом не виноват. Этим мозаикам, кто знает, может быть больше тысячи лет! Ты и сам знаешь, какая жестокая судьба преследовала и этот храм, и всю империю… Мы же вместе изучали падение Константинополя! — Марко печально улыбнулся и погладил его по светлой макушке. — Ты ещё так сильно расстроился, что мне пришлось уговаривать тебя продолжить чтение главы, иначе бы мы не сдали экзамена…       Валентино прекрасно помнил, какими уговорами красавец Марко возвращал ему веру в человечество, но вспышка совести, укоры былой страсти, утраченной так же, как и эта несчастная мозаика, только сильнее увлекли его в пучину отчаяния. Не видя ничего перед собой, он шёпотом сказал Марко, что уйдёт на обед прямо сейчас, так рано, и спустился по хлипким, плывущим из-под ног лесам. Его «коллега» (мерзкое и ужасное название тому, кто раньше высчитывал губами сеточку родинок на его ключице!) спросил, уверен ли он, что справится и не нужна ли помощь, но Валентино горько отрезал: он хочет побыть один. Сроки реставрации не могли гореть — впереди была целая весна и даже лето, если они того захотят!       Так, пробежав семь минут до их общежития — выкупленного трёхэтажного домика с ужасными затхлыми квартирами и крутыми лестницами, Валентино оказался в небольшой комнатке, которую они делили с Марко. Две кровати поодаль друг от друга, напротив — жалкое подобие кухни, а слева — убогая ванная, откуда первые пару дней Марко усердно выгонял слизней. Всюду пахло старым, пыльным и заплесневелым домом — о, это вовсе не тот уютный запах нагретого камня, благородной патины и отцветших штор, к каким привык Валентино в родной Болонье!       Марко заволнуется и скоро начнёт его искать, но оставаться сегодня в храме, перед печально глядевшим на него ангелом, юный реставратор больше не мог…       Слёзы, истраченные на рваную подушку, быстро обратились в судорожное излияние души. Неделя застопорилась вечностью, и Валентино теперь не знал, как выдержит остаток весны в этом огрызке цивилизации, с совершенно диким невоспитанным народом и перед лицом буйного нрава их жестоких предков, разрушивших гениальное творение таинственного мозаичиста! Даже семь минут до дома всегда пугали юношу, когда он шёл без Марко… Чёрные блестящие глаза пристально, когда враждебно, а когда и жадно, следили за ним, где бы он ни появлялся. Копна светлых кудряшек, стройное гибкое тело, золотистый загар и страсть к нежного оттенка шарфам легко превращали его не просто в смешного иностранца, а в объект сомнительных желаний… Чувствуя себя цирковой зверушкой на показе у сотен внимательных глаз, Валентино с неохотой расстался со своими любимыми шарфами и достал из саквояжа тёмные пиджаки и рубашки.       Но даже так всё вокруг вызывало у него мерзость и страх! «Надоел, засел в печёнках этот дикий дурацкий Константинополь! Как жаль, что Византия пала именно от османов… Лучше бы никто не владел этими землями, чем они!». Валентино чувствовал себя воспалённой, разбитой и потрёпанной куклой, даже кудряшки застыли в соли слёз… Грань, чудовищная грань невозврата приближалась, когда он был готов бросить всё и вернуться в Италию.       — Вот ты где, ангел моего сердца… — прошелестело где-то совсем недалеко, над головой, и Валентино запоздало опомнился, что, выплеснув боль, всё же задремал. — Так и думал, что ты пошёл домой. И правильно, нечего сегодня в храме делать, работа подождёт…       — Не называй меня ангелом своего сердца, — отвернувшись к стене, глухо и сурово попросил Валентино; кровать податливо скрипнула и прогнулась — Марко присел на её край. — Ты знаешь, как это неправильно и лживо.       — Это чистейшая правда, и это уже хорошо знаешь ты… — Марко коснулся ладонью его макушки и легонько погладил; опустился ниже и щекотливо провёл пальцами по спине. Жаркая волна хлынула на Валентино, погребя в пене ласковых воспоминаний. Он резво поднялся на локтях, а затем сел и уже приготовил строгую, даже злую речь для Марко, только зря распалявшего его, но увидел печальное, измученное лицо, кроткую улыбку на тонких, привыкших к обману губах и сдался.       «Зачем мы отвергли друг друга? Зачем я… разрушил всё? Уже и не вспомнить, а это падает ещё одной тяжёлой монетой в банк моих несчастий…» Валентино, силясь затолкнуть страдание и разочарование последних дней глубже в себя, лишь переполнил котлован эмоций, и плач сладостный, облегчающий и язвящий, исторгся на бедного Марко. Тот подхватил бледного, истерзанного бесконечными думами юношу и тепло спрятал в своих объятиях.       — О, я так слаб… Переживаю из-за какой-то мозаики! — Валентино успокоился и пришёл в себя около сердца Марко — бьющегося ритмично и гулко, быстро и трепетно, так, как когда они оба были заняты усладой своих тел. Валентино повержено улыбнулся и с немым стоном покрепче ухватился за пиджак, когда звездопад мелких чувственных поцелуев вспорол пелену непрекращающейся боли и напомнил о бренности собственного тела. Марко обнимал его, сомкнув руки на плечах так же ласково и осторожно, как раньше, и безрассудно целовал в макушку, в виски, в лоб, в солёные щёки и только чудом избегал губ, в радости бы раскрывшихся перед ним.       «Так-то мы прекратили наши отношения?» — испытывая удовольствие уже давно не душевное, а конкретно телесное, и укорял, и смешил себя Валентино. Едва оторвавшись от нежного утешения, Марко приподнял его лицо и заставил взглянуть на себя. Опьяняющая близость и терпкость их переплетённых дыханий лишила Валентино какого-либо разума.       — Я всегда говорил, что твоя впечатлительность, твоя тонкая натура — признаки духовного торжества, верные спутники творца, в чём бы ни заключалась его работа, и то, что я, Валентино, готов оберегать в тебе от превратностей жестокой судьбы, — Марко мог бы воспользоваться его помутнением и сорвать желанный поцелуй — а то и больше, Валентино бы сейчас разрешил что угодно, выпотрошенный и уставший. Но короткий и чувственный поцелуй в шею — вот и всё распутство, которое позволил себе Марко. Там же и настиг его бархатистый шёпот: — Но как я хочу уберечь твоё сердце от неизбежных страданий, ведь ты — будущий реставратор, ты просто обязан будешь соприкасаться с утраченными произведениями искусства… Но сумеет ли кто-то отреставрировать твоё треснувшее сердце?       «Пожалуйста, будь это ты…» — проваливаясь в дрёму, взмолился Валентино.