Глава 4. Небесная сфера

      «Мозаику можно сложить из смальты. Образ — только из боли, любви и света»

      — Нам позволили прикоснуться к великому и недостижимому — к небесной сфере храма, — раздался голос позади Грациана, пока тот, остановившись под центральным куполом Святой Софии, разглядывал три дальние ниши под потолком, боковое крепление одной из которых им предстояло украшать мозаикой. — Единение земного и небесного — вот что значат эти мозаики, и мы должны продолжить славную традицию. Первый взгляд мы всегда устремляем ввысь, к сводам, — Юстин поравнялся с ним и коротко кивнул в знак приветствия. — А затем обессиленно падаем обратно, стекаясь по колоннам в нашу земную и грешную жизнь…       — Хорошо сказано, — Грациан, правда, совсем не любил нудные рассуждения учёных своего века и прошлого о религии, искусстве и значимости образа — если эти жутко умные мужи начинали лить воду из своих мелодичных, красивых, но безумно лишних слов, то в сон клонило мгновенно. — Сам придумал или мастерски скомпоновал из знаменитых трудов?       Юстин недовольно скривился от очередной его «смелости», но ответил рассудительно:       — Всё, что мы есть — это компоновка, как ты говоришь, трудов — знаменитых, а когда и не очень.       «Режешь словами остро, будто ножом. Видно, так учат в монастырях», — с улыбкой думал Грациан, а на деле перешёл к трудной части своего плана по сближению с этим чудным юношей. И первое, что следовало сделать — признать вчерашнюю разнузданность.       — Послушай, Юстин… — Грациан понизил голос, хотя никого, кроме них, в соборе не было; даже если бы кто и остался, любой звук, любой голос тут растворялся и стушёвывался под натиском священной громады, выстроенной не людьми, но человеческим гением. — Я должен объясниться за моё вчерашнее поведение. Оно, возможно, показалось тебе недостойным и сомнительным для того, кто собирается делать императорский заказ… Я прошу прощения, если мои слова задели тебя, и могу объясниться только скудными причинами своей усталости и заигранности.       — Всё в порядке, — Юстин бросил это так легкомысленно и просто, что Грациан впился в него взглядом, ища иронии или издёвки. Но не в характере Юстина было настолько кривить душой, и чувственное лицо, поднятое к потолку, удивило блаженной расслабленностью. — Мы все в творчестве безумцы. Я уже высказал, что думаю о том представлении, но ты в нём, как я говорил, был хорош. Был почти так же высоко надо всеми актёрами, как будущий архангел — над нами…       — Мы поднимемся к галерее, что опоясывает купол апсиды? — Грациан быстро сообразил, что не стоило акцентировать внимание на былой неловкости, и посмотрел на тоненькую балюстраду, вившуюся под золотым сводом и новой мозаикой Богородицы.       — Нет, сегодня мы только подойдём ближе и будем рассматривать поверхность вимы, — чётко обозначил план Юстин и первым двинулся в сторону центральной апсиды, не дожидаясь вопросов и протестов. — Времени нам дали много, образы для увековечивания у нас есть — два архангела. Поэтому не будем торопиться с прорисовкой фигур — сначала тщательно изучим падение света и тени в разные периоды дня, поглядим на вимы с разных углов, и только потом…       — Осмелюсь уточнить, — Грациан, удивлённо вскинув брови, всё же бросился за ним, — как долго мы планируем созерцание?       — Куда ты спешишь, Грациан-вихрь? — Юстин обернулся к нему и одарил лукавой улыбкой; медовые тёплые отблески выхватили его силуэт в центре мраморного пола, и нечто роковое, таинственное и при этом до дрожи земное проступило в его выразительном облике. — Наслаждайся храмом, ласково формируй будущий образ в голове и вообрази себя каждым из той тысячи человек, что придут на грядущую литургию послушать божественные гласы и узреть чудесные лики!       Сегодня Юстин казался другим. Точнее, будто кто-то щёлкнул — и он вмиг переменился. Холодная учтивость, засевшая комом в горле, опала, как одежды с блудницы, и наружу жадно вылез тот, кто создал ту весеннюю мозаику с пастушком и девичьим хороводом. Грациан с удовольствием последовал совету нового коллеги и, догнав его у алтаря центральной апсиды, отпустил взгляд теряться в храмовом сплетении куполов, золота, теней, мраморных колонн и чарующих серебристых лучей из окон.       Сколько писателей тщетно пытались низложить огромное святилище, названное в честь Мудрой Софии, в россыпь простых и презренных слов, коими достойна описываться лишь будничная жизнь земного народа! Эти начитанные зрелые мужи приходили сюда, также вставали под центральный купол или сбоку, в тёмных галереях, и вели тщетные заметки на пергаментных листах. Но храм не укладывался в скучные абзацы и филигранно выточенные эвфемизмы; бессмысленно разбирать его части — золотые своды куполов, мраморную облицовку, изящный плиточный пол и ярусы нескончаемых колонн. Цельный образ в таком случае ускользнёт от внимания, а глаза зацепятся за вычурные излишества. Будь Грациан писателем, до жжения нуждавшимся запечатлеть Святую Софию в своих наивных текстах, он бы охватил святилище целиком и сказал, что храм — метафора божественного мира на земле. Поэтому он такой огромный и необъятный, что взгляд улетал в золото мозаичных небес, а влево и вправо можно было идти бесконечно долго, блуждая среди коридоров, галерей, лестниц и ниш, как сквозь человеческую жизнь, разлитую здесь на стеновых фресках эпизодами из Библии и хроникой церковных праздников.       Грациан отлично знал, какое впечатление внушал этот храм на того, кто входил сюда впервые. Семилетний он, удостоившись чести сходить вместе с родителями на вечернюю литургию, обомлел ещё на пороге и решил, что это просто небеса и мир вокруг решили преобразиться для служения и воспевания Его воли: облака свернулись мозаиками, деревья выросли до стройных колонн, цветы распластались нежнейшим соком для картин, а ветки кустарников изогнулись для тяжёлых люстр. Приторный, тонко мускусный аромат щекотал горло, а рассеянный серебристый свет украшал храм зыбкими тенями. Маленький Грациан вспыхнул от торжественного, высокого чувства, ещё не осознанного до конца; тогда-то он, наверное, и решил, что хочет посвятить себя созиданию, а не опустошению и обману. Если Господь вдохновил людей на постройку такого здания, то как можно сидеть с пустой головой, холодными руками и убогой душой, ничем не занятой и тянувшейся только к вину?       Выделенный им участок для мозаики терялся на фоне остального храма, Богородица, чистая и воздушная, стягивала на себя всё внимание. Но такие одинокие, забытые зрителем сюжеты и создавались лишь для особых ценителей, для тех, кто не поленится пройти глубже, поднять голову у алтаря и, вглядевшись в славное, чуть вытянутое лицо, влюбиться безответно и невинно. Закрыв глаза, Грациан уже начал мечтательно складывать образ будущей фигуры. В его фантазиях, покусанных раскованностью вчерашнего героя, архангел получался скорее как квинтэссенция порока, сладострастия и наваждения, чем благости и святого духа. С такой головой приступать к рисовке было скверно — может, Юстин здесь оказался даже прав, и две недели как раз хватит на очистку образа…       — Так как ты меня всё-таки вчера нашёл? — Грациан выдернул партнёра из творческих поисков, заставил терпкий взгляд карих глаз упасть с божественного сонного купола на него. — О нашем театре знают… скажем так, далеко не все, и расположен он в гуще домов, среди паутины улочек — как раз в том глухом и забытом районе между ипподромом и форумом, где так легко затеряться!       Юстин, стоявший у соседней колонны, скрестил руки на груди и привалился к холодному мрамору. Смотрел равнодушно, а говорил ещё небрежнее:       — Я пришёл в здание гильдии, как только получил записку о том, что решение принято. Его мне высказал твой отец: мы оба будем делать мозаику для храма. Насколько я понял, он же и был автором этой задумки… Неплохо для его статуса, а я ведь считал, что он будет до конца проталкивать твою кандидатуру, наплевав на возрастающие недовольства! — сказанное Юстином стало удивлением и для Грациана; правда, он не то чтобы подробно расспрашивал отца, посчитав итоговое решение плодом общих дискуссий…       — О каких недовольствах ты говоришь? — нахмурившись, уточнил Грациан. Юстин легонько покривился, видно, пожалев о том, что вообще заикнулся о подобном.       — Начали поговаривать, будто твой отец, Михаил, пользуясь своей властью, потворствует кумовству в гильдии мозаичистов, неизменно отдавая своим сыновьям все самые лучшие заказы… а голоса на собраниях подкупает. Но то лишь слухи! — нетерпеливо отмахнулся Юстин от его возражений. — Да и вообще, я рассказывал о другом… Когда мне стало известно решение, Михаил признался, что не смог найти тебя дома, и попросил меня наведаться к твоим друзьям, где ты мог быть, и рассказать хорошую новость. Я отчаянно не хотел наведываться к совершенно незнакомым мне людям, однако твой отец ловко смог обставить свою просьбу как приказ и событие мне же во благо — дескать я познакомлюсь с городом и его жителями лучше, поэтому я отправился. На месте, недалеко от восточного порта, мне сказали, что ты на репетиции, и пригласили сходить на вечернюю постановку. Твои друзья, Грациан, конечно, те ещё люди… эксцентричные и неугомонные, как ты!       Юстин задумчиво почесал затылок, а Грациан искренне расхохотался. Нетрудно было представить, как приняли тихого, воспитанного в монастырской среде юношу эти умытые уже с полудня в вине и наслаждениях тела! Грациан и со смехом, и с пристыженной виной воображал, что Юстин кое-что не договаривал, и его вчера могли спутать с мальчиком для услад и потащить в термы на радостный пир. Отец, безусловно, догадывался, к кому посылал чистого непорочного мозаичиста, и, кажется, вдоволь над ним поиздевался!       — Странный у вас театр… в подвале и мрачный такой, — прервал неловкость Юстин и уже внимательно поглядел на Грациана — своим привычным, цепким и утончённым взглядом, каким отсеивал божественное и приземлённое для своих будущей задумок; Грациан, конечно же, попал в известную категорию… — Я успел сходить на одну постановку в Константинополе, и всё происходило под открытым небом, в амфитеатре, полностью продолжая славные традиции древних предков. Вы в подвале пытались сделать нечто подобное — даже табуреты расположили на грубо вырезанных ступенях, но всё равно это выглядело… печально и бедно, в сравнении с официальным театром!       — А мы и не официальный театр, — лукаво усмехнулся Грациан и обошёл свою колонну вокруг, обхватив её рукой. — Печаль и бедность — не слишком серьёзные пороки, вполне преодолимые. Мы стараемся украшать наш театр, наполнять его недорогими, но приятными глазу вещами. Конечно, после похода в главный амфитеатр в нашем покажется темно и тесно. Однако люди, приходящие к нам, идут вовсе не за богатством интерьера и роскошью сцены, — Грациан перепрыгнул к колонне Юстина, остановился в двух шагах напротив юноши и положил ладонь рядом с его плечом. — Они идут к нам по разным причинам: кто за облегчением, кто за утешением, а кто и за простым смехом. Мы дарим то, что не дарит обычный театр: смелость, свободу слова, выражения и творчества! Мы можем посмеяться над глупостью высших мира сего, мы обличаем пороки людей, рассуждаем о природе любви и разбиваем в прах навязываемые ценности сегодняшней власти! — почувствовав, что увлёкся и перешёл с плавного рассказа на жаркую риторику, Грациан остановил себя и убрал ладонь с колонны — Юстин уже напряжённо стиснул свои руки, смущённый его раскованной близостью. Или очередной фамильярностью.       — В общем, мы стараемся дать людям в искусстве то, чего они не могут найти в официальной афише, но то, что мы считаем важным обсуждать и понимать, — закончил Грациан на мягкой ноте и, откинув волосы с лица, легонько шагнул назад. Юстин, придя в себя, снова мелко нахмурился и разрешил себе тонкую улыбку.       — Это опасно. Как за вами ещё никто не пришёл?       — Для текущей власти и их проблем мы, видно, пока не так сомнительны. К тому же, наш театр существует в узком кругу зрителей, каждого из которых мы тщательно отбираем и допускаем к просмотру… По большей части, к нам ходят молодые люди, как мы с тобой. Но изредка попадаются и зрелые ромеи.       — Я бы не сказал, что вчера меня тщательно отбирали… Кажется, меня и поняли-то с трудом! — насмешливо парировал Юстин и испытующе глянул на Грациана: как отвертится на сей раз? Тот привалился к задней колонне и расслабленно улыбнулся.       — О, поверь, Юстин, мои друзья, даже если напьются вдребезги, до унизительного состояния, вполне способны отличить жажду перемен и свежих сюжетов в чужих глазах! Они бы не стали приглашать подозрительного человека с улицы, способного пожаловаться на вычурность постановки…       — Я вчера это и сделал. Только лично тебе…       — В том-то и разница, Юстин, — Грациан склонил голову и с тем же вниманием, с каким осматривали его, поглядел на партнёра. О, как бушевали в груди залежавшиеся восторги от витиеватой нити разговора с кем-нибудь непростым и одарённым! Похожие чувства дарило лишь общение с молодыми драматургами в их уютном театре. — Мы открыты для здравой критики, для споров и дискуссий о том, что есть красота, что есть любовь, где её границы и деления на правильную и порочную… И ты критиковал как раз это. Другой же сорт людей так и пыжится облечь всё, что ново и чуждо для них, в предлог для унизительной жалобы!       — А если кто-нибудь из таких людей узнает о месте, где расположен ваш театр?.. — Юстин спрашивал так участливо, будто всерьёз переживал о судьбе их маленького творческого закутка. Грациан купался в любознательности этого юноши, как в море сладкого вина!       — Не узнают. А если узнают, то их не пустят. И, предваряя вопросы о том, как именно, покажу… — Грациан быстро и ловко метнулся к Юстину, не успевшему отпрянуть ради приличной дистанции между ними, и тронул место под застёжкой на его плаще. Там, незаметная для первого взгляда, спряталась нашивка в виде круга из светлых жёлтых ниток. Пока Юстин отбивался от друзей Грациана, те успели «отметить» его для вхождения в круг своих. — Каждый зритель имеет такую… — Юстин удивлённо вздохнул, наверняка спросив себя, как же он не увидел этот знак, хотя тот и располагался не очень удобно — как раз у плеча.       — Так что приходи к нам на здоровье! — Грациан чувствовал густой, зарождавшийся интерес к нему от Юстина; интерес больше творческий, чем дружеский: так писатель снисходит к бродяге, дабы узнать все превратности его судьбы и точно их описать. Грациан вовремя выхватил живую, страстную радость, затеплившуюся в прежде спокойных глазах, и насладился тайным рвением души, которой вновь открывался безграничный источник вдохновения. «Но ты, конечно же, не сознаешься, что тебе понравилось…»       — А если не захочешь, то отпори нашивку, это сделать легко, — добавил он в конце и снова ушёл к своей колонне; облегчил назревавшее сопротивление ещё дышавшего монастырскими правилами Юстина — и тот, вспыхнув на миг, прокашлялся и согласно кивнул. Как будто и правда оторвёт ненавистные жёлтые нитки, едва переступит порог дома…       — Грациан, давай вернёмся к делу! — строго сомкнув руки за спиной, Юстин прошёл в середину апсиды и взглянул наверх. — Мы с тобой обсуждаем пока всё лишнее и претенциозное. Поговорим о заказе. Ты прочёл рекомендации к исполнению мозаики?       Грациан изогнул бровь в сценическом недоумении и, ухмыльнувшись, подошёл к Юстину и встал рядом.       — А они разве менялись? Кажется, ещё мой дед работал по ним…       — Там десять листов, исписанных мелким почерком! — Юстин, работавший вдали от столицы, явно не привык к строгим формальностям и даже осуждал их. — Я, конечно, всё изучил, но в чём же тогда отличие ремесленника от художника, какого требует гильдия для исполнения мозаики? На мой взгляд, любой, кто научился собирать кусочки смальты в осмысленное изображение, мог бы с этим справиться…       — Если ты вчитаешься в эти полотна, дорогой коллега, то поймёшь, что все формулировки размыты, а требования, как таковые, отсутствуют, — воодушевил его Грациан и, хотя тоже поднял голову, чтобы глядеть на обласканный золотом свод, всё же скосил взгляд на обеспокоенного Юстина. — Что там говорится в подходе к выбору образов? «Это должен быть высоконравственный, божественный, идеальный и — ещё с десяток подобных описаний — образ, достойный нашей церкви!» Так? Ну, сократим до: это будут два чудесных архангела. И ты ведь уже понимаешь, кого именно мы возьмём?       Юстин поглядел на него с восхищённым изумлением — как ученик на учителя, разложившего на простые детали сложнейшую задачу, и неуверенно, робко, но всё же кивнул.       — Если я правильно понял твою мысль, то это должны быть… архангелы Михаил и Гавриил? Оба верховные стратиги и часто изображаются рядом с Богородицей. Однако даже их образы чётко прописаны в наставлениях для мозаичистов… где же тут место для воображения?       — Оно кроется в том, что там перечислены лишь важные атрибуты таких персонажей, — объяснил Грациан, прошёл вперёд, расставил руки в стороны и крутанулся вокруг себя. — Остальное — на твой вкус, только бы общий облик не выходил за рамки святости и нежной красоты! — взгляд сам нашёл девственно чистые вимы, подкрашенные багрянцем уходящего дня; о, как легко вообразить блестящие кубики на их месте и пёстрый пожар из чудных красок! Грациан залюбовался своими мечтами и упустил, как Юстин подошёл к нему ближе.       — Нам надо помнить, что это всё равно должны быть образы недостижимые, божественные, принадлежащие не нашему миру — Раю, — остановившись в шаге от него, назидательно говорил Юстин — фальшиво серьёзный и уже распалившийся будущим вдохновением. Кончики пальцев у него подрагивали, а дыхание участилось, как у безумного влюблённого! Грациан почувствовал, какая страстная натура дремала в нём и как сильно он желал растормошить её. Чуть расширившиеся зрачки выдавали в монастырском ученике земную сущность, юношеское, чисто творческое возбуждение. — Но я вижу в тебе, Грациан, неуёмную жажду приблизить этот священный образ к земному, к человеку. Опошлить красоту до греховного порока, исказить выражение добродетели каким-нибудь сладостным экстазом… Это неправильно! Уж если ангелы будут глядеть на нас настолько свысока, — Юстин поднял ладони и указал на парные вимы, — то пусть и будут существами из иного микрокосма, далёкими, мечтательными, предостерегающими тех людей, что возжелают познать их красоту!       Грациан, только и добивавшийся запальчивости своего коллеги, приблизился к нему ещё на полшага ближе и улыбнулся так соблазнительно, как улыбался вчера его Ангел, совращавший невинного человека. Юстину перехватило дыхание от его наглости и распущенности; щёки расцвели рваными лепестками роз.       — А разве красота, мой милый Юстин, не влечёт к себе познающего? Разве не является она и образцом, и творческой причиной всего сущего, источником всего прекрасного?..       — Знаю, откуда ты черпаешь эти строки, Грациан, — судорожно выдохнув, Юстин отпрянул назад и спешно закрылся своей хвалёной, безжизненной вежливостью. — Все мы учились на одних и тех же трактатах, а восприятие красоты в нас вскормлено ещё античностью, хотя всё чаще сегодня её стремятся отрицать… Но, боюсь, во многом мы с тобой не сойдёмся и будем спорить — насчёт образа, его значения, символики и сближения с миром земным!       — Раз уж ты заговорил о спорах и античности, — Грациан крутанулся на носках и повернулся к нему спиной, — то уж должен знать, где именно рождается истина. Мы вместе будем её создавать! И то, что мы разные и не схожие во мнениях — полезно и здоро́во. Искусство не может стагнировать. Иначе оно и не искусство вовсе…       — Расскажи это патриаршей коллегии!.. — иронично усмехнулся Юстин, и Грациан с удовольствием отметил, что кое в чём они всё-таки согласны. Конечно, от воспитанника монастыря это было странно слышать, но ведь и его радостные, дышащие жизнью мозаики — вовсе не унылые картинки во вкусе монотонной священной иерархии… «О да, мы с тобой будем жарко и красноречиво спорить о будущих образах! Всё-таки в тебе живо церковное искусство, полагающее всякий предмет и деталь украшения священными и возвышенными! Я постараюсь разбить эти устои о земное», — непривычный жар сомкнулся на теле магическим ярким крылом. Давненько Грациан не воспламенялся так от предстоящей работы!       — Насчёт приземлённости образа, в котором ты меня так винишь, — Грациан повернул голову и распрямил плечи, зная, как утончён и завораживающ профиль его лица; не зря от вчерашнего Ангела у многих закружило голову. — Позволь опять отвлечь тебя от важной темы и рассказать одну историю…       — Дай угадаю, она снова про театр? — Юстин успел неплохо изучить его за эти короткие дни встреч и теперь иронично улыбался. Грациан, обезоруженный прямым и метким вопросом, с самым смиренным видом кивнул. — О, Боже! Почему ты не стал актёром? Ведь твои способности… — Юстин запнулся, осознав, что придётся хвалить игру Грациана, и вместо саркастической издёвки получится восторг. — Твои способности очень изящны и высоки… Уж поверь мне, я видел и официальных актёров: многим даже следовало бы поучиться у тебя искренности.       — Мой прекрасный напарник, у нас будет ещё много времени, чтобы обсудить, кто из нас и кем именно не стал! — беззаботно усмехнулся Грациан и прошёл вперёд, к алтарю. — Скажу одно: в официальном театре мне не нравится всё выхолощенное, приглаженное и холодно равнодушное. А это и есть три столба, на которых он держится… Впрочем, это спор для другого раза, вижу, ты горячо не согласен со мной! — Грациан обернулся к партнёру как раз вовремя, когда его возражение уже вздулось лихорадочным пламенем на губах, а глаза ярко горели от желания разобрать вчерашний спектакль на косточки и сравнить его с мёртвым, бездушным произведением, которое ставили в главном амфитеатре. — Я всё это к чему говорил… Через две недели готовится постановка одной занимательной истории, где мне досталась главная роль — роль Луны. Сама история рассказывает о том, как с любовью справлялись двое существ из разных миров: человек и, собственно, Луна. Они полюбили друг друга, но ведь Луна не может быть вечно рядом с человеком — её время только ночью, как и человек с ней — она вечна, неизменна и всегда далека, а он смертен, подвержен старости и низменен в своих мыслях. Она довольна и платонической любовью, а он, раб страсти и чувств, жаждет обладать тем, чем не может… — Юстин, начав слушать его с издевательской улыбкой и недоверием в глазах, сейчас расстроенно и нетерпеливо ждал, чем же закончит Грациан историю, но тот, насладившись чутким вниманием привередливого коллеги, оборвал сказку: — Сюжет я тебе не раскрою, но вот что важно: готовясь к этой роли, я думал поначалу, что использую, как ты любишь выражаться, недостижимый и чуть ли не священный образ. Ведь Луна так далека, аккуратно плывёт себе между звёзд и чернил неба и ничуть не думает о людях внизу!.. Да и такой образ у меня очень хорошо получается… не правда ли? — Юстин отчего-то вспыхнул и вновь захотел кинуться со спорами — Грациан это предвидел и быстро заговорил дальше: — В общем, я думал использовать свои излюбленные приёмы для обозначения возвышенного, холодного героя, но затем перечитал сценарий и реплики ещё раз, пообщался немного с автором и вот что понял… Даже такой неземной персонаж, как Луна, требует черт, присущих каждому из нас, черт грешных и раскованных, непритязательных и порой даже глупых! — лицо Юстина вытянулось от удивления, и Грациан довольно закончил: — Да, Луна кажется нам далёкой, но полюбила человека она вовсе не из-за своего внеземного происхождения, а потому, что испытала вполне себе приземлённые, греховные чувства! И делать её образ ледяным и безжизненным — всё равно что губить затею. Мне будет важно показать и её страхи, и её горечь, и обязанности, от которых она не может отказаться… Но делать её одетой в белое марионеткой — ошибка, ужасная ошибка! Так же и с нашими ангелами, я уверен… Надо лишь разобрать их образы и ощутить их, — ласково улыбнулся Грациан, заметив, в какие глубокие раздумья ушёл Юстин; ему было не чуждо подискутировать над чужим мнением и даже принять рациональное в нём зерно. Это и обрадовало Грациана: «Скоро ты станешь частым посетителем нашего театра!».       Наконец, что-то решив, Юстин тяжело вздохнул и покачал головой.       — Говорить искусно и убеждать ты настоящий мастер, я чуть не подумал о Луне в человеческом облике на своде храма! — они оба коротко усмехнулись, затем Юстин добавил серьёзнее: — Мне кажется, что ты смешал понятия одушевлённого светила и Его, божественных, существ. Там — творческое изыскание, красивое допущение, свобода в том, как раскрыть образ. Здесь же — результат многовековых научно-теологических трудов, серьёзность дидактической миссии, возложенной на нас, и святость как места, так и образа, выпавшего нам в нашей работе… Но, думаю, на сегодня достаточно споров! Нам обоим есть о чём подумать на досуге, — примирительно закончил Юстин их нелёгкие дебаты о том, должен ли быть архангел слишком возвышенным или всё же чуточку человечным. Грациан и сам задумался над словами коллеги…       — Придём сюда завтра, в это же время, — сказал Юстин и развернулся к выходу. — Продолжим изучение и споры, — выдержав паузу, он всё-таки поглядел на Грациана из-за плеча и тихо спросил: — Хочешь взглянуть на мозаики в правом крыле церкви? Наверное, ты их много раз видел, но они хороши…       — Давай взглянем на них! — Грациан с радостью составил ему компанию до выхода из собора — ведь именно об этом просил одинокий в чужом, огромнейшем городе Юстин, обрётший пока только одного интересного себе собеседника… Когда они ходили по галереям, залам и коридорам, расцелованным алыми и рыжими цветами заката, и разглядывали пёстрые, лёгкие, как стайки мотыльков, украшения сводов, колонн и портиков, Грациан выкрал минуту и, взяв Юстина за локоть, быстро прошептал ему рядом с ухом:       — Приходи на будущий спектакль… Знаю, ты хочешь прийти. Так разреши себе безумие.       Юстин замер на секунду, а затем резво пошёл вперёд по коридору, будто ничего и не было. Но Грациан знал: он придёт, он должен прийти…