Глава 5. Тень

      Глубокая, подёрнутая жемчужной дымкой тень лежала пятнами на частично утраченной мозаике. Ровно такая же разверзлась внизу, за портиком и лесами. Валентино, переходя из одного сна в другой, всё же упал в бездну давнего, заскорузлого кошмара; вскормленный утренним разочарованием, тот с ехидством выполз наружу и потянул юношу за собой, сомкнув на шее чернильные плети…       Огромный, укутанный в синеву дом с воздушными балясинами и нежнейшей, казалось даже, сахарной лепниной на потолке теперь подвергался сомнению: а был ли он? Существовал или вырос на пепелище сожжённого революцией детства Валентино? Родители всегда с ностальгией говорили о чудесном родовом особняке, из которого сейчас, вероятно, сделали обшарпанное общежитие… Валентино — а если по-настоящему, то просто Валентин — помнил о прежнем доме мало: когда они бежали, ему было три года. Мраморные гиганты колонн, водопады белоснежных лестниц, калейдоскоп сверкающих комнат, в которых всегда лихорадочно пестрело от шкатулок, изысканной мебели, дорогих тканей и картин. Как скудны те воспоминания! А ведь за домом ещё располагался изумительный сад, чьи ароматы Валентин помнил — одурманивающие розы, терпкие молодые ели, чудные веточки розмарина, — но чей вид стёрся из головы, сколько ни выцеживай из себя покрытые изумрудом картинки…       Зато один эпизод оставил тяжёлый отпечаток — на его здоровье, нервах и снах.       Как предсмертная судорога потрясала город перед революцией, Валентин не мог сказать — ему было три и весь его мир сосредоточился на большом уютном доме. Жизнь за порогом долетала обрывками тревожных перешёптываний матери и отца, плачем старшего брата Александра и редким гулом улиц, по которым текли серые реки из клетчатых беретов. Валентин поглядывал на всё с детским любопытством и восторгом, считая застывшую в воздухе катастрофу началом какой-то занимательной игры. А когда в обширном холле с хрустальной люстрой выставили гряду коричневых кожаных чемоданов, радости его не было предела: они готовятся к величайшему путешествию! Александр, старший его на три года, ходил мрачный и бледный, нервно отвязывался от его игр и ласк и что-то, видимо, всё-таки понимал в разговорах взрослых…       Как получилось то, что в итоге стало их кошмаром, нервозной точкой отсчёта и выжженным пятном на сердце, никто до сих пор сказать не мог. Все причины и случайности сошлись воедино, чтобы отравой выплеснуться на их души… Родители покинули дом буквально на час или два, но буря, разыгравшаяся в людских головах, накрыла город стремительно и безумно. Маленький Валентин не понимал, отчего уже с утра его мутило, а дурнота скопилась в горле истериками и придушенными слезами. От улицы несло смертью и кровью, гнилостным запашком сотни невинных жертв и страданий. Валентин ещё не сталкивался в своей короткой жизни с настоящим злом мира и весь день не отходил от брата.       Когда «началось», как прошептала их нянечка, молодая девушка, с улицы донеслись крики, топот, лязг и напугавший Валентина до истерики выстрел. Перед глазами заметались искры, из горла, ободрав нежную кожу, вырвался вопль, и он в лихорадочном бешенстве побежал вглубь дома. Спустя минуты Александр кое-как нашёл его в гардеробном шкафу, среди пропахших мускусом и табаком пиджаков отца, и, вытащив чуть ли не за волосы, силком увёл за собой. Он ругал его за внезапное исчезновение и то грубо дёргал за руку, то резко обнимал, высушивая в златокудрой макушке свои слёзы. Они пришли к нянечке, и та, утирая слёзы, спешно отвела их в часовню. «Спрячемся там и будем молиться, чтобы ваши матушка с батюшкой вернулись целыми и невредимыми!» — грустно прошептала она и упала на колени у маленького золочёного алтаря. Девушка была хорошенькая, милая и очень набожная… Валентин так и не понял, чей образ хранил в памяти: её или печальной, светлой мадонны, обнимавшей на иконе несчастного младенца Иисуса — уж так походили друг на друга эти одухотворённые, тонкие лица с большими, трагически полузакрытыми глазами…       В полукруглой часовне дрожали десятки огненных мотыльков — свечи, растапливая восковые цветки под собой. Начищенная позолота сверкала тепло и живо; иконы смотрели отрешённо и ласково; у всех мучениц было матушкино лицо, и маленький Валентин, уставая неподвижно сидеть на скамеечке, иногда с криком «Мама!» бросался к образку. Александр недовольно ловил его за подтяжки и усаживал обратно; встряхивая, тщетно пытался объяснить малышу, что мамы здесь нет и ещё долго не будет, а им надо сидеть тихо. Нянечка успела захватить из кухни лимонное печенье, и на время беспокойного Валентина удалось отвлечь.       Наверное, прошло много времени; на деле, конечно, не больше часа. Валентин задремал на коленях своего брата, а няня вновь ушла к алтарю и покрепче закрыла дверь. Когда же Валентин проснулся, вокруг разлился острый запах несчастья, а часовенка, прежде охряно-тёплая, золотая и спокойная, загрубела до вязкой черноты. Брат, схватив его на руки, крепко прижимал к себе. Они уже не сидели на обитых атласом скамеечках, а прятались за каменным алтарём. Валентин сразу заметил, как дрожал Александр, потянул его за рукав и шёпотом (догадался же!) спросил: «Что случилось, братец?».       А братец испуганно и отчаянно глядел куда-то вперёд, стирал беззвучные слёзы и сдерживал хрипы. «Там… нянечка, — пролепетал Александр, показал ладонью куда-то в тёмную гущу часовни и тут же сжал Валентина в объятиях. — Но он… он ещё здесь!». Валентин ничего не понял, но, учуяв опасность, чуть не расплакался, а брат, в свою очередь почувствовав его истерику, крепко прижал его голову к своей груди, чтобы он лучше уж выпачкал его чудесную батистовую рубашку в соплях, чем выдал их. Но всё же развернувшись в руках брата, Валентин одним глазом разглядел сумрачную тень, мечущуюся по часовне с раздражёнными криками и проклятиями. В темноте (все свечи погасила нянечка, дабы они не привлекали внимания) бродила какая-то пугающая фигура; уличный свет выцепил в его руках блестящее нечто — ствол оружия или нож, Валентин не понял тогда, да ведь и слов таких не знал… Но что это точно опасно — почувствовал издалека и всхлипнул. Среди густой тишины его короткий плач полыхнул огнём.       Фигура насторожилась и повернулась к алтарю; Александр задрожал и крепче стиснул у себя на груди брата, чуть ли не душа его. Валентин закапризничал и только от слабости не смог вырваться из братниных объятий. Но куда же делась нянечка? Почему она их не защищала?       — Мерзкая буржуазия! Понастроила тут церквей, в золоте и камнях! — орал басистый мужской голос, и что-то с грохотом упало на пол. — Переплавить бы это всё на нужды пролетариата, а в часовне организовать слушания речей в поддержку реформ! А эта тварь ещё и до самой смерти защищала крестик… — смачный плевок окропил полы часовни. Валентин не понял ничего из сказанного, но слово крестик было ему знакомо, а нервозность брата, услышавшего чуть больше, передалась ему и взъерошила чистую детскую душу смрадом трагедии. Под ботиночком хлюпала густая жидкость; Валентин не мог перестать шаркать ногой, пытаясь отогнать от себя плохо пахнувший ручеек, как бы брат ни одёргивал его от этого бесполезного занятия.       Они прятались за каменным алтарём, перед которым молилась их нянечка; теперь её нигде не было видно, но терпкий зловонный ручей всё тёк и тёк… Фигура в центре пошатывалась, изрыгала ещё какие-то ругательства и крушила всю обстановку в церкви. Валентин дрожал от шума, тихо хныкал, а брат тщетно старался закрыть ему уши ладонями. Наконец, так невовремя тёмный человек замер, будто прислушиваясь, а Валентин не успел замолкнуть, и его тяжкий, уже более громкий всхлип поразил громом затихшие во тьме церковные фрески. Теперь злой человек точно знал, что ему не послышалось, а мысли о приятном правосудии не могли его отвлечь…       — Кто это там? — скрежещущим голосом спросил он и покрепче перехватил в руках блестящий предмет; Александр запоздало укрылся за алтарём, но его светлая макушка всё равно сверкнула в сумраке. Валентин нутром почувствовал, что они пропали — его детский, размазанный страхом взгляд уловил животную ярость, вспыхнувшую на исхудалом бледном лице, на которое внезапно излило свет витражное окно.       Зло их заметило. Теперь они, наверное, встретятся с милой нянечкой… Александр поцеловал свой крестик и Валентина — в макушку, прижал его к себе и залился слезами. «Молись, братик, как нас учили… Спрячься подо мной! Может быть, он не заметит тебя и ты спасёшься… Только не кричи!». Шестилетний мальчик думал свернуться комочком и спрятать брата под себя. Валентин снова остался далёк от реальности и только безутешно ревел. Александр как будто прощался с ним, и нежность, старательно воспитываемая родителями в них, затрещала, как хрупкое фарфоровое личико…       И вдруг как будто сам Господь спустился на землю, разразившись молниями и гневом. Мертвенную, уже окрашенную кровью тишину церкви рассёк выстрел, и Валентин с Александром в один голос закричали, понимая, что уже не спасутся — их убьют, убьют, как слепых щенков! Если уж оружие вспороло священную благодать часовенки, то их души разрежет, словно листы бумаги… Но на пороге послышались знакомые голоса — отца, матушки, слуг. Александр сообразил первым и, держа брата на руках, вылез из-за алтаря. Бледные, измождённые страшной догадкой лица родителей залились слезами и благодарностью Богу за то, что их дети остались живы. Отец крепко держал оружие в руках, но тут же убрал его за спину, и они с матушкой бросились к ним. Поскорее, чтобы детские заплаканные глазки не увидали два распластанных трупа в часовне и растёкшиеся мозги…       Матушка схватила Валентина и сокрыла его голову у себя на груди. Но в последний момент он успел охватить взглядом бедное тело их милой нянечки. С дырой во лбу, девушка лежала, раскинув руки навзничь, на спине. Пустой тусклый взгляд её остановился на потолке, там, где в бархате тьмы притаилось спасение в виде священных фресок. Одна рука сжимала маленький образок в пальцах, наполовину залитый кровью из головы. На нём печальная мученица, бурая и потёртая от борьбы и трагичной смерти, печально клонила голову набок, зная, что её образ, навсегда утраченный, останется догнивать рядом с холодным телом девушки. Родители поскорее забрали детей из часовни, и тем же днём семья покинула дом навсегда. Кошмар разбавлялся живительной струйкой реальности, и сон прошёл, как по щелчку.       Валентин потом думал, что, возможно, именно тот болезненный эпизод из детства, травмировавший его на всю жизнь, сподвигнул к выбору профессии реставратора: оттереть, восстановить, возродить из пепла забытые и разрушенные произведения искусства! Со страданием, лихорадочностью и болью — только бы искупить вину перед той молодой няней и её любимым образком… Как мало он запомнил с того дня, но насколько долго этих ядовитых отрывков хватило, чтобы раздирать его на части теперь!       Залитый холодным потом, дикий, взъерошенный и с тяжёлой головой, он дёрнулся и резко откинул одеяло. Грудь вздымалась часто и мелко, как у больного чахоткой, перед глазами плясали острые колючие звёзды, мысли пьяно сплетались в тугие жгуты. Тошнило так сильно, будто он наелся протухшего мяса, в то время как кроме кусочка омлета на завтрак в его желудке ничего и не было за весь день. Кошмар — одинаковый, суровый и неизбежный — в последние месяцы стал преследовать его реже, и Валентин даже обрадовался. Но смена обстановки и горькое открытие взбудоражили его нервы, и вот он снова в мерзейших подробностях увидел тот страшный миг из детства. Да, будучи трёхлетним, он запомнил и правда мало, однако встреча с безумным революционером, завалившимся в их часовню по ошибке, обросла рассказами брата и родителей, хотя они и были немногословны, стремились отнекаться и увильнуть от темы.       «Теперь же я вновь упал в бездну, а ведь так старательно от неё бежал!» — расстроенно думал Валентино, пока наливал себе воды и споласкивал лицо в раковине. Марко куда-то ушёл, за окном горело простуженное янтарно-красное солнце, возвещая приближение вечера. Валентино всё ещё пошатывало, а в голове как будто тряслись раскалённые угли. Только энергичные хлопки по щекам вернули телу чувствительность и твёрдое положение. Он сел обратно на кровать и вздохнул.       «В такие моменты важно напоминать себе, кто я такой, и развеивать печальный, мертвенный флёр сна…» — Валентино проснулся уже давно, но въедливая тревога так и не исчезла из груди. Его разум легко поддавался на обманы и ловушки давнего кошмара, пропитанного детским страхом, и желанно подменял реальность на мрачное нутро залитой кровью часовни; с огромным трудом этот призрак рассеивался. Валентино глубоко вздохнул и мысленно обрисовал свой путь: он — студент третьего курса Болонского университета, учится по специальности реставратора, особенно увлечён искусством мозаики и историей так называемой Византии — двух тесно связанных областей. В качестве практики он был отправлен вместе с группой итальянских молодых специалистов, которым разрешили — после всех политических неурядиц в Турции, ставшей республикой — открыть и восстановить старинные мозаики в храме Святой Софии. Такая удача подвернулась ему после написания грамотного доклада по византийскому мозаичному искусству; как ему сказали преподаватели-рецензенты, подобное по качеству ожидали не ото всех дипломных работ — что уж тут говорить о курсовых… Он подробно разобрал истоки и особенности развития мозаики в погибшей империи и лишь одного не хватало в его текстах, чтобы сделать будущий диплом идеальным: практических знаний. Поэтому советом было решено отправить его вместе со старшим курсом на реставрацию мозаик.       Марко вместе с ним оказался случайно. Он был старше на целый курс, числился студентом очень способным на практике, но ленивым в теории и вечно опаздывал со сдачей письменных работ. Раньше Валентино с радостью печатал и составлял ему доклады, но потом… Они разминулись, и их учебные планы, раньше столь совпадающие и близкие, теперь во многом разнились. Марко как будто продолжал любить мозаичное искусство, но всё больше отдалялся от империи, на которой сейчас расположилась родина его матери. Когда совет выбрал Валентино, то в мыслях сразу же возник Марко — с ним они были неразлучны, и ассоциация казалась естественной. Знание местного языка и отличные практические навыки стали решающим фактором — Марко выбрали в поездку вместе с Валентино, и тот чуть не отказался в последний миг, узнав, кто будет его коллегой. Но глупо было бы лишать себя такой роскошной возможности прикоснуться к истории, к нежному искусству Византии, растерзанному иконоборчеством и новой религией!       Поэтому он сидел здесь, на сером постельном белье в затхлой квартирке, и ждал, когда послевкусие от горького кошмара уляжется в голове.       Входная дверь скрипнула. Марко, улыбнувшись ему, вошёл с сетчатой сумкой, полной овощей и свежих продуктов — только что с рынка, которые Валентино всем сердцем ненавидел из-за толкотни, грязи и навязчивости продавцов. Ответная улыбка сложилась на губах с трудом и смущением; воспоминания о том, что предшествовало сну, жгли и взъерошивали. Валентино ругал Марко за его ласки, а себя — за то, что позволил коротким и, казалось бы, невинным поцелуям спланировать на кожу, подобно бумажным самолётикам. Один такой поцелуй мог вернуть их к началу, что уж говорить о десятке, которым Марко одарил его…       — Ты быстро заснул, и я не стал тебя будить, — пригладив встопорщенные курчавые волосы, Марко разложил продукты на столе и поставил кипятить чайник на газовую плитку. Валентино снова как приковало к его изящному, красивому лицу: в нём чудесно сочетались как восточные черты — густые чёрные брови, притягательная ямочка на щеке, лукавый, неисчерпаемый блеск в тёмно-зелёных глазах (цвета глубокой прохладной заводи в древнем лесу), так и европейские — тонкий заострённый нос, выразительная точёность скул и мягкая линия подбородка. Валентино перешагивал через боль, когда смотрел на бывшего возлюбленного; некогда он мог без всякого разрешения зарываться в густые чёрные волосы, всегда пахшие каким-то тяжёлым, мускусным ароматом, и сбивать ровный прямой пробор, слыша в ответ смех и ласковые угрозы повалить его в кровать — «и вот тогда, Валентино, поверь мне, я разберусь с тобой…»       Тёплое воспоминание, насквозь пропитанное обжигающим солнцем Болоньи и жёлтой сепией старых улиц, выдернуло юношу из реальности и погрузило в зыбкие грёзы. Улыбка, глупая и безумная, уже давно не отвечала на вопросы Марко, и наконец тот обеспокоенно тронул его за плечо.       — Ты меня слышал? — Валентино искренне помотал головой, уже не боясь показаться Марко слабым и омерзительно уязвимым — он таким уже был. Марко же, понимающе тронув его за мелкие светлые кудряшки, заправил волосы за ухо и улыбнулся. — Давай заварю тебе настоящего турецкого чая! Ты быстро взбодришься.       — Я не люблю местный чай… — привередливо фыркнул Валентино и скрестил руки на груди. — У него ужасный привкус и слабая заварка!       — Это потому что ты пил бурду из ближайшего магазинчика! — весело парировал Марко и ушёл к плите. — А настоящий чай надо искать в развалах рынка, который ты так не любишь, — он обернулся к нему и одарил таким нежным взглядом, что по спине Валентино прошли мурашки — словно ничего и не менялось, словно они по-прежнему вместе и после этого короткого чаепития лягут в постель…       Марко вернулся к своей загадочной чайной церемонии, намешал в заварочный чайник листья и специи, руководствуясь лишь каким-то своим рецептам, и залил всё кипятком. Валентино вздохнул и опустил голову; по фирменному чаю от Марко он соскучился — после него пить дешёвое магазинное пойло было тяжким наказанием. Да и только ли по чаю соскучился Валентино? Он ужасно врал и терялся в заблуждениях! Они жили здесь уже неделю, и каждый день с нежной болью окунал в ностальгическое прошлое: Валентино вспоминал мелкие бытовые пристрастия Марко, его чудные традиции и любовь к балованью своего гостя разными сладостями — опять чисто восточная черта характера…       — Кстати, ты сегодня пропустил звонок брата, — чуть глухо и сдержанно заявил внезапно Марко и накрыл чайник дырявым полотенцем, чтобы крепче заварилось. — Он, как всегда, разнервничался и занял всю телефонную линию этого бедного дома своими заявками. После ужина лучше сходи, позвони ему… Я взял на себя смелость ответить и рассказать, что у тебя всё в порядке, ты просто устал и сейчас отдыхаешь, однако твой братец дал понять, что не желает меня слушать и удостоверится в твоём благополучии, только когда ты позвонишь, — Марко скрывал за будничным разливанием чая сильную нервозность, едва ли Александр встревал в их разговор. Взаимная нелюбовь братца и Марко началась ещё с того момента, когда будущий возлюбленный только затесался среди его университетских друзей. Александр брал на себя слишком большую ответственность разделять людей на достойных и недостойных дружбы своего младшего брата, и Валентино бесила эта самоуверенность, граничащая с жадной властью.       Хотя он осознавал, откуда у этой маниакальной заботы росли ноги…       — Хорошо. Спасибо тебе, Марко… — Валентино сжал стакан в пальцах и глянул на него исподлобья. — Вообще за всё. Ты меня спасаешь и уже в который раз… Хотя вовсе не должен.       — Не должен, но хочу.       Марко поставил перед ним пузатую стеклянную чашечку без ручки и со специальным горлышком, которое тоже нагревалось, если брать его в руки. Валентино ненавидел эти стаканы для чая, выдуманные турками, но точно знал, что, поданные Марко, на этот раз они будут жечь не так сильно.       Их взгляды ожидаемо пересеклись. Валентино смутился, чувствуя и яростную нежность, и густоту собственных желаний. Марко чуть приоткрыл свои красивые губы и замер в сомнении. Наконец, решился только на короткую нежность и быстро тронул его за щеку, прошептав:       — Ты ведь знаешь, что это невозможно — вот так забыть всё. Я слаб в любви, и у тебя есть все силы, чтобы оттолкнуть меня, да погрубее… Но ты этого не делаешь. — Марко отошёл на другой конец стола и, схватившись за спинку стула, опустил голову набок. — Значит, что-то осталось? — с терпкой горечью просипел он и резко переключился на холодильник, в который поспешно и беспорядочно начал складывать продукты.       Валентино промолчал, а ведь хотелось исступлённо согласиться: не просто осталось, а приумножилось! И никуда не девалось, если уж откровенно…       Пили чай в грустно напряжённом молчании. Валентино отметил вкус напитка и искренне поблагодарил Марко за такое внимание. Лёд отчуждения и прошлой любви немного треснул, разговор пошёл проще. Набравшись смелости, Валентино всё-таки спросил:       — Тебя же ведь когда-то мучили кошмары? — как будто он не знал… Марко, внимательно поглядев на него, задумчиво кивнул. Лёгкая рябь боли прошелестела по глубокой заводи его тёмно-зелёных глаз. — И… как ты справлялся?       Печальная усмешка дрогнула тоскливой нотой в сердце Валентино — ответ был предсказуем и жесток.       — Рядом со мной находился правильный человек, который меня и спасал… — Марко тяжело вздохнул и опустил голову к чашке, скрываясь за ней. — После него уже ничто не помогало. Все демоны выбрались наружу… — Марко отодвинул чашку и решил не вытаскивать их прошлое снова болячками наружу — рядом друг с другом они и так только и думали об упущенном — поэтому тут же сменил тему: — Тебя опять стали терзать плохие сны? — Валентино смущённо кивнул. — И это… эпизод из детства? — Марко догадывался и потому говорил аккуратно. Валентино дрогнул от нежности — тот всё ещё помнил о нём каждую мелочь…       — Да. Я уже решил, что насовсем избавился от кошмаров, но сегодня… всё повторилось опять, — он не желал пересказывать сюжет сна — по телу ещё бежали ледяные мурашки, стоило вспомнить о кровавой бойне, случившейся на его глазах в часовне. Марко и здесь тактично умолчал, не задал уточняющий вопрос; он коротко знал о той истории, но никогда они не говорили о ней подробно. Валентино и не выдержал бы ещё одного окунания в вязкое прошлое… Марко передвинул стул к нему и обнял за плечи. Как бы разум ни сопротивлялся бессовестной тяге, Валентино опустил голову на твёрдое плечо и закрыл глаза, наслаждаясь шёлком мягких волос, ласкающих его лоб, и терпко-приятным запахом чайных листьев и специй.       Марко умел обнимать так, словно через всю жизнь пронёс этот хрупкий, бесценный момент, полный горечи и сладости, чтобы излить его сейчас на одного-единственного человека. Валентино усмехнулся: он готов сдаться, готов вкусить всю изысканность его любви — в одиночку это всё было уже так невозможно терпеть…       — Знаешь, у меня ведь есть есть одна тайная способность! — прошептал Марко, и Валентино со смешком угадал его улыбку даже не глядя. Тёплый шёпот обжигал волосы, и поцелуи, лёгкие, невинные, падали на кудряшки. — Я отлично охраняю чужие сны от кошмаров. Поэтому, пока ты со мной, никакие разочарования прошлого до тебя не доберутся! Ну что, ты согласен?       Какие банальности, но Валентино всякий раз на них вёлся и таял, подобно крохотной ледышке в ладонях. Марко обладал даром убеждения и подкупающей искренностью — таланты, заложенные в нём любовным единением итальянской и восточной крови. Валентино поднял голову, оказавшись в опасной близости к смуглому, хорошенькому лицу, и, слабо улыбаясь, кивнул. В последний момент что-то ярко вспыхнуло перед глазами, и он дёрнулся вперёд, не целуя, а скорее ища губами — жадно, отчаянно и убито — некоего ответа. Разгадку, сочувствие, тепло? Валентино и не знал… Марко же вздрогнул, задержал дыхание, а затем увлёк его ближе к себе, ласково погладил по щеке, шее, чувственно опустился на ключицы и всё же извлёк из его тела сладостную вибрацию, когда ринулся целовать сам — густо и торопливо, очень хорошо зная, на что и как реагировал возлюбленный.       Валентино не понимал себя. Выныривая из пока что невинных, солнечных ласк Марко, пустившего целую стайку бабочек-поцелуев на его шею, он умолял его: «Не оставляй меня… Никогда больше!», а ведь сам же и оставил его когда-то… Марко, ласковый, податливый и доверчивый более, чем он, верил вновь и с печальной улыбкой прижимал его к груди. Утром Валентино точно откажется от себя прошлого, и хрупкое возведение мостов начнётся заново.