Глава 6. Тень

      — Тень — это отсутствие света. Простая фраза, и осознать её как будто легко! Но сколько же нюансов таится за всем этим… — Грациан любил задавать тон очередной их встречи с Юстином. Нынче они пришли в храм поздним вечером, пожелав увидеть своды в тёмное время суток, когда солнце уже садилось. Целую неделю дискуссии на тему возвышенности и низменности будущего образа не утихали: Юстин со строгой выучкой провозглашал торжество священного образа над простыми сюжетами и рассказывал о высшей цели, возложенной на них, как на художников церкви, а Грациан ловко уводил рассуждения в плоскость бытия, сражая наповал фактом, что «даже Иисус был наполовину земным существом, жившим среди нас и бывшим таким, как мы все». И если простой мирянин, войдя в церковь, не узнает ни в одной из фресок самого себя, свои пороки, мысли и желания, то не разочаруется ли он в силе религии, которая от него так далека и которая его, на самом-то деле, не понимает?..       Споры толклись на месте, мало к чему приводили, но, повторенные из раза в раз, под серебряной дымкой воскурений и ажурной сеткой узоров, оседали в памяти и крутились перед сном. Грациан понемногу начинал понимать суровость Юстиновых воззрений, а тот всё более смягчался, слушая его славные россказни о земных, роскошных, чуть ли не порочных ангелах — то, что раньше мог слушать лишь с широко распахнутыми от гнева глазами.       Но сегодня они начали с другого и пришли в иное время, нежели обычно: последнюю литургию отслужили два часа тому назад, и церковь, хотя ещё приятно пахла ладаном, потихоньку засыпала, багряно-масленая в свечных бликах. Нужная им вима утопала в лиловом бархате сумрака — то, что ещё процеживалось пунктиром окон с улицы, ласкало выбеленные своды тусклым цветом крадущейся ночи. Богородица в центре совсем пропала во тьме, её контуры выделялись лишь из-за богатого, золотого фона. Чем дольше они, прислонившись к стене, слева от апсиды, смотрели на эту мозаику, выполненную в тёмных цветах, тем сильнее убеждались: художник, безусловно гениальный и мастеровитый, ошибся в выборе главного тона. Одежда на Богородице была мрачной, и вся она из-за этого пропадала и сливалась с ночью. Только светлый младенец удачно выделялся на её руках.       — Я и не знал, какая густая тень падает на эти две вимы в столь поздний час… — задумчиво прошептал Юстин, спрятал руки за спиной и тяжело вздохнул. — Конечно, мы, может быть, и зря думаем над этим — редкий посетитель зайдёт сюда в это время…       — Но сколь он будет чудаковат, внимателен и особенен! — с улыбкой возразил Грациан, подошёл ближе к Юстину и скопировал его позу. — А мы должны любить каждого нашего посетителя, каждого зрителя, который решится удостоить наше творение взглядом. Поэтому, хотя мы ещё даже не пришли к консенсусу, предлагаю закрепить вот что: основной тон наших мозаик будет светлым, если даже не белым. Никаких чёрных мантий и одежд! Ангелы и так будут скрываться по бокам, ночью же их вообще никто не заметит…       — Согласен! — только произнеся эту фразу, Юстин осёкся и удивлённо посмотрел на Грациана. Обоюдная усмешка вдруг вспыхнула на их губах, а затем переросла в искренний, чистый смех.       — Наконец-то мы хоть в чём-то сошлись! — спустя неделю утомительных споров осознать это было так забавно и легко, что они радовались, будто утвердили окончательный эскиз.       Отсмеявшись, мозаичисты притихли, обдумывая каждый своё. Юстин придирчиво всматривался в наклонный свод и наверняка мысленно высчитывал идеальную высоту образов, пропорции и белизну одежд. Грациан же, хотя тоже складывал воображаемые кубики смальты в картинку, витал немного вдалеке от предстоящей работы. Завтра отец устраивал пир в честь важного заказа, доверенного его сыну, и пригласил всех многочисленных родственников — из тех, кто не жил в их огромном доме. Среди них были двое… видеть их Грациан противоречиво желал больше и меньше всего. К счастью, брат Дамиан, старший его на десять лет и рождённый первой женой их отца, отказался от поездки и прислал вежливо написанную грамоту, где сослался на огромный поток учеников, но передавал «горячие поздравления способному мозаичисту, моему милому брату Грациану». Грациан не поверил ни одному его слову и, вздрогнув от заскорузлого в душе страха, возблагодарил Бога за то, что его жестокий учитель, сомнительный друг и высокомерный наставник (а в самую последнюю очередь брат) не приедет лично. Вздымать пласты тяжёлого прошлого уж точно не хотелось в разгар творческих изысканий и радостного подъёма…       Зато второй брат, младший на год, Симеон, с восторгом и трепетом откликнулся на письмо и обещал приехать как можно скорее! Его полная готовность бросить текущий заказ и оторваться от кропотливой работы осчастливила отца и напугала Грациана. Но делать нечего — придётся вытерпеть назойливого, прилипчивого и ревнивого братца. Грациан всё ещё злился на отца, что тот без его согласия устроил пир и созвал всю бесчисленную родню; но ведь даже не это раздражало его — бесконечные поцелуи и восторги милых тётушек он снесёт. Гораздо страшнее то, что всколыхнулось со дна мутного прошлого, со дна человеческой души под именем Симеон… Зря, очень зря он напомнил о себе именно этому братцу! Теперь в груди блуждало тягостное предчувствие, что нечто проснулось и скоро взорвётся — в их сердцах и судьбах. Как же Грациан хотел ошибаться…       — Что это с тобой? Мне казалось, задумчивость тебе не к лицу! — с иронией произнёс Юстин, давно заметивший в нём перемену. Грациан, упавший в тягостные раздумья, настолько долго искал ответ, что Юстин добавил мягче и тише: — Что-то случилось?       — О, нет! — с наспех натянутой улыбкой отмахнулся Грациан и нервно покрутил на запястьях браслеты. — Просто завтра будет семейный пир в мою честь. Приедет много родственников… А это всякий раз выливается в скандалы и ссоры!       — Вот как, — Юстин поджал губы и хмыкнул, явно не разделив его волнения и верно не поверив в высказанную причину. — Что ж, надеюсь, всё пройдёт удачно. Ты заслужил поздравления и славу.       Опять он скрылся за раздражающей вежливостью и ледяным снисхождением! «Что за человек! — сокрушался Грациан, ища в приятном лице напротив признаки усмешки или игры, но видя лишь честность. — Только кажется, что мы поняли друг друга, как сразу же прикидывается монашеским отпрыском!». То ли он сказал что-то лишнее, то ли у Юстина был лимит искренности, который быстро расходовался…       — Знаешь, а ведь я за последнюю неделю объездил те особняки и церквушки, где ты создавал мозаики, — Грациан уже научился отвлекать Юстина от благочестивого образа и тошнотворной вежливости; тут же позабыв о любимой игре, юноша впился в него испытующим беспокойным взглядом. — И готов высказать своё мнение о твоих работах. Хочешь ли ты его услышать? — Грациан наслаждался этим искренним волнением, вкушая его, как самую сладкую амброзию. Видно было, что Юстин не привык находится в столь уязвимом положении и принимал критику только от старших коллег, к коим относился с благоговением. Уж точно не городскому мозаичисту с отцом в гильдии учить его!       Не готовый защищаться с остроумным достоинством, если Грациан начнёт уничтожать его мозаики, Юстин неразборчиво пролепетал согласие и кивнул. А Грациан только и добивался этой слабости, этого пусть и короткого, но страха, чтобы радостно вцепиться в него:       — Буду откровенен, Юстин… — уж сыграть прискорбность он сумел так натурально — опустил голову, заговорил тише и нахмурился, что даже различил испуганный сиплый вдох в груди напротив, а затем повернулся и уже с насмешливым видом удивил: — В твоих мозаиках много страсти, много любви к жизни вокруг, и это изумительно не вяжется с твоей монастырской историей! Ну же, расскажи, почему ты сопротивляешься новому именно сейчас? Неужто из-за того, что это церковь?.. — вопрос был скорее риторическим, и, пока Юстин безуспешно искал на него ответ, Грациан договорил начатое: — А вообще, в твоём стиле сошлись природная необузданность, изящная грация, которую ты вряд ли подсмотрел у грубых монахов, и чистота, точность образов. Есть, конечно, небольшие огрехи в пристрастии к слишком красочным, малозначимым деталям, но это не беда… — Грациан выдержал паузу, поглощая яркий румянец ошарашенного Юстина, и добил речь: — Ты — сильный мозаичист, и я рад, что мы вместе будем работать над заказом. У тебя есть чему поучиться… При этом я задаюсь вопросом: неужели такие знания и умения дают в простой монастырской мастерской?       Юстин успел прийти в себя, согнал румянец с щёк и посмотрел на него более равнодушно.       — Студийский монастырь не так уж и прост. Тётя не зря отдала меня именно туда — она придирчиво изучила все мастерские и выбрала именно эту, потому что в ней давали много свободы ученикам, не монахам (а я не принимал монашеский постриг), и примеры их мозаик показались ей исключительными и прекрасными. Она в этом кое-что понимала… — лёгкая нота грусти проскользнула в его голосе, и Грациан заподозрил, что тёти больше не было в живых. А как подойти к расспросу о семье этого юноши — ещё возьми да выдумай…       — Значит, ты воспитывался у родственников? — Грациан кивнул в сторону подножия колонн и пригласил Юстина сесть на каменный уступок. Грубо сколоченные скамейки, и так немногочисленные, они игнорировали. Юстин сел на краешек и показался расслабленным, но прямо натянутая, как струнка, спина и сжатые кулаки на коленях выдавали в нём нервозность.       — Да. У тётушки. Свою мать я не помню — она скончалась при родах, а отца — очень смутно, ведь он погиб, защищая восточные границы, когда мне было два года, — говорил Юстин спокойно и ровно, имея вместо скорби иссушенную временем пустошь. Долго горевать по людям, которых ты толком и не знал — невозможно. — Его сестра, моя тётя, забрала меня в свой дом и семью, поэтому всю осознанную жизнь я считал её матерью, хотя и знал, кем она на самом деле мне приходится. Её семья жила в Кастории, небольшом городе. Помимо меня, в доме было пять человек детей, дальние родственники и уйма слуг. Муж тёти не очень жаловал эту её выходку, ведь к тому моменту у них уже родились все отпрыски и брать лишний в рот семью — всегда накладно. Но тётя, конечно, знала, на что надавить — если бы по городу разлетелся слух, что их досточтимая семья отказала сироте в крыше над головой, их заклеймили бы позором до конца жизни! В целом со мной всегда обращались хорошо… хотя остальные дети меня не очень любили, видно, под влиянием своего отца, и строили мне много козней. Но это всё детские шалости, которые под силу преодолеть! — Юстин казался искренним и даже слабо улыбался, блуждая глазами по золочёному главному куполу и одновременно — по своему детству. Нужда рассказать о себе так долго томилась в нём — ведь не монахам же слушать его истории и отвечать участием, что изливалась сейчас чудесным доверительным потоком. Грациан, стараясь и дышать тише, жадно ловил каждое слово этого удивительного юноши.       — Тётушка относилась ко мне, как к родному ребёнку, и смогла подарить чудесное детство и прекрасное отрочество. Я обучался искусствам и наукам наравне с её детьми и пользовался всеми привилегиями. Однажды на уроке свободного творчества, где мы учились составлять простейшие мозаики, я продвинулся дальше и создал более сложный рисунок. Тогда учитель заинтересовался моими способностями и попробовал позаниматься со мной. Об успехах тут же было доложено тётушке, и она не пожалела денег на моё дальнейшее образование. Мне было двенадцать, и только что обретённое увлечение вдохновляло и радовало — на фоне остальных неприятностей… — Юстин противоречиво рассказу улыбнулся и коротко глянул на Грациана, словно спрашивал его: тебе всё ещё интересно? Грациан мягко кивнул и подвинулся ближе. Не плечи, но концы их накидок соприкоснулись, и крохотное, но приятное чувство единения вспыхнуло теплом в груди.       — С каждым годом, что я рос, муж тёти со всё большей обеспокоенностью воспринимал моё проживание у них в семье как ужасную ношу и неустанно давил на всех, как бы намекая: а когда он покинет наш дом? — Юстин насмешливо поморщился, чем выдал своё полное спокойствие, даже в моменте рассказа. — Дети же хорошо ловили его настроение и отягощали мне жизнь пакостями и шутками. Однако время шло, мне исполнилось четырнадцать, и благополучие семьи пошатнулось, когда дядя потерял работу. Денег сразу же стало не хватать, слуг сокращали, а после них первым на выход оказался я. Тётушка, могущая повлиять на многие решения, здесь не могла дать серьёзный отпор — иначе бы навлекла гнев и негодование всей семьи. Дядя говорил: пускай Юстин уходит, нанимается подмастерьем и сам зарабатывает себе на пропитание, ведь он уже большой! — юноша презрительно фыркнул. — Сам-то он в те годы сидел на шее у отца и лениво ухаживал за кузиной своей будущей невестки!.. В общем, так я и оказался в монастыре: тётушка сама изучила все мастерские, ведь не хотела отдавать меня в унизительные подмастерья, с которыми иной раз обращаются хуже, чем с животными, и выбрала Студийский монастырь. В тайне от мужа она накопила приличную сумму и всё отдала мне: плата за обучение, проживание и на мелкие расходы. Дяде же сказала, что меня приняли в монастыре просто так и я буду работать у них после окончания учёбы. Мы встречались затем редко — всего раз в пару месяцев, и я очень скучал… Через три года тётушка слегла от непонятной болезни и больше не могла ко мне ездить. Я навещал её, как мог. Потом пришло письмо: она писала, что болезнь прогрессирует и счёт идёт, возможно, на дни… Мне разрешили с ней проститься. — Юстин опустил голову и задумчиво провёл пальцами по краю выступа. — Так я стал сиротой во второй раз, хотя, казалось бы, куда уж ещё больше, при мёртвых родителях… У меня остался только монастырь и мозаичное искусство. В него я и ушёл с головой…       «Предоставленный сам себе, убитый горем и одиночеством юноша с одним только интересом и страстью, а перед ним — целый мир, распахнутые ворота монастыря, который он мог покидать когда угодно, плодородные угодья вокруг и разнеженная свобода! — думал Грациан, осмысливая услышанное. — Теперь понятно, откуда у него такая экспрессия в линиях и цветах — страсть сложно замять в таком возрасте, но и выплеснуть трудно, когда вокруг — одинаково постные монастырские лица…»       Юстин, вздрогнув, очнулся от горькой пелены и пристально взглянул на него, с уязвлением ища насмешки и осуждения. Защитная реакция на только что облечённую в слова искренность — это Грациан знал по себе. Мягко, при этом стараясь не упасть в снисхождение, он ответил:       — Грустная история, Юстин, я сожалею, что ты потерял тётю…       — Брось! — отмахнулся коллега, быстро поднялся на ноги и оправил накидку. — Я считаю, мне очень повезло. Многие сироты испытывают судьбу гораздо хуже моей… И мы опять отвлеклись! — меланхоличная поволока, так шедшая этим карим глазам, мигом слетела, когда Юстин повернулся к нему и жадно вцепился в него своим острым, болезненным вниманием. — Начали-то с разбора стилей друг друга, а в итоге я повёлся на твои расспросы, и ты мастерски увёл меня от темы! Отправимся теперь в левую галерею, и я расскажу тебе, каким вижу твой стиль.       Грациан тяжко вздохнул и закатил глаза, пока Юстин не видел, и неохотно поднялся с нагретого места. Отвлечения от темы он любил и считал их жизненно необходимыми для современного, городского темпа, выверенного до мига. Юстин с его строгой выучкой и лихорадочным возвращением к прежней нити разговора умел раздражать. «Уверен, тебе понравилось раскрывать душу перед другим человеком! — скрывая довольную улыбку, размышлял Грациан, смотря на тёмный затылок. — Ты же потому и всполошился, что почувствовал опасность: вдруг я много узнаю? А вас там учили, и я это понимаю, скрывать свои чувства и эмоции. Даже если ты не был монахом, они, ледяные истуканы, заразили тебя своей гнусной заразой!».       Делая вид, что с интересом разглядывает цветные орнаменты, Юстин поверхностно бежал по ним глазами и весь сосредоточился на речи:       — Твои работы полны изящных линий, энергии и жизни. Цвета, в отличие от моих, гармоничны и даже спокойны, при этом нет ощущения блеклости мозаики. Одного взгляда на фигуры и сюжеты достаточно, чтобы понять: это делал хороший столичный мастер, крутящийся в обители современных мод и веяний и при этом имеющий свой стиль. Однако, — Грациан улыбнулся, так и почувствовав ещё с самого начала, что терпкий привкус критики разбавит мёд похвалы, — я уже говорил, по-моему, что для серьёзных работ тебе не хватает понятия возвышенности, не хватает отстранения от земных красот и абстрактного, не стянутого опошленными эмоциями! Ты балуешься, заигрываешь с красотой, наделяешь порочными чертами даже спрятанного в уголке ангела и любишь двусмысленность поз — поверь, я это прекрасно увидел по твоим настенным мозаикам в библиотеке…       Юстин, плохо скрывая восторг и ещё хуже отыгрывая презрение, говорил о цикле работ в читальной зале; на них Грациан изобразил невинные сцены чтения свитков и книг группой молодых юношей и девушек. Сидя за наклонными партами, они перелистывали пергаментные страницы или держали закруглённые концы рукописей и переглядывались друг с другом. На первый взгляд, ничего особенного, но Грациан радовался, зная, что Юстин тоже увидел это: в игривых позах, в жестах и улыбках крылся сумасшедший флирт и заигрывание друг с другом. Девушки сидели, оголив плечи, и намеренно прямо держали спину, дабы подчеркнуть тонкость стана. Их пальцы то оправляли юбку, то ласкали золотую кудрявую прядку, выпавшую из причёски. Юноши тоже не отставали: в воздухе, по задумке, уже летела крохотная записка с предложением встретиться сегодня под луной (разглядеть её можно было только вблизи), а улыбки и блестящие взгляды говорили всё за себя. Учёные труды были только прикрытием.       — Я передаю жизнь в её настоящем, чувственном проявлении! — поспешил защититься Грациан, хотя и не без шуточной иронии; он подошёл к Юстину ближе, но аккуратно обогнул его. Их плечи соприкоснулись, и тут-то Грациан остановился, словно невзначай и забыл договорить. Юстин вздрогнул от его хитрого замысла и близости. Грациан договорил тише, чуть наклонившись к коллеге: — Кто не испытывал вожделения, сидя в душной библиотеке, в разгар чудесной весны, когда напротив тебя — красивое создание?.. — выждал миг, насладившись красными кончиками ушей. — А, разве что в монастыре вряд ли так…       Юстин вспыхнул, как застигнутый врасплох школьник, и чуть ли не отпрыгнул от него, однако сдержался, сразу почувствовав, какое удовольствие доставит это Грациану.       — Какая чушь! — осудительно возразил он и ушёл к ближайшей колонне — куда угодно, только бы на безопасное расстояние от дерзкого смутьяна. — Вот об этом я и говорю! Ты всюду вплетаешь свои… — Юстин запнулся и посмотрел на него с обвинением, будто Грациан откусил у него словарный запас, — свои… свои желания! Не самые чистые и невинные, особенно для выставления на публику… Но более того: ты осознанно насмехаешься над искусством, откровенно провоцируешь людей и только будишь в них низменные стремления!       — О, поверь, Юстин, я не беру на себя такую большую ответственность! — усмехнулся Грациан и вскинул руки вверх, требуя срочного перемирия. — Каждый осознаёт искусство в меру своего… воспитания, восприятия и нравственности. Художник просто изображает жизнь вокруг, — говоря это, он повернулся боком и не расправил чуть сползшую с плеча накидку; ткань тяжело поползла за застёжкой и оголила бледный рельеф ключицы. Конечно же, Грациан встал в эту позу намеренно и чуть склонил голову, зная, каким загадочным и чуть ли не ангельски невинным будет его образ в рассеянных брызгах свечного блеска.       Юстин и правда не сразу нашёлся, что сказать, но сумел удивить, когда голос его раздался недалеко от Грациана, сладкой вибрацией оттолкнувшись от уязвимой шеи:       — В тебе есть некая притягательность… чарующая и опасная. — Каждое слово чувствовалось физически — клеймом, но клеймом приятным и желанным; Грациан задержал дыхание, осознав, что чуточку уступил в этой игре. — Уже догадываюсь, чем ты располагаешь людей и какие эмоции вызываешь… Глядя на тебя и твою вечную игру, недолго примириться со всеми твоими мнениями! Но я не рассматриваю тебя как личность, партнёра или друга… только как коллегу, — его шёпот резал холодными лезвиями, и Грациан едва подавил в себе желание посмотреть на него сейчас. — Поэтому твоё очарование для меня безразлично.       Грациан уловил в голосе проскочившее, маленькое сомнение и резко поднял на него взгляд. Юстин ошарашивал словами, но выглядел задумчивым, расстроенным и как будто поверженным. «Ты что же, обманул и уже очаровался?». А может, то привиделось в церковном сумраке… Грациан, улучив момент, схватил юношу за локоть и с мягкой улыбкой попросил:       — Если захочешь… приходи завтра в мой дом. Оставаться не предлагаю, особенно на глазах у моего отца, но могу передать тебе изысканные яства, которые наготовят к пиру. За домом есть сад, я заранее открою дверцу туда, можешь войти незамеченным… — Юстин покраснел и опустил взгляд на его пальцы, стиснутые на рукаве; Грациан понял и отпустил его. — Да и вообще, я тебя жду ещё на своём спектакле… Про луну, помнишь? — Юстин уже пришёл в себя — в свою жестковатую, суровую оболочку, скрестил руки на груди и безразлично кивнул. — А мне уже пора… Увидимся завтра!       Грациан решил обречь Юстина на разглядывание мозаик в одиночестве, раз он так укорял его за притягательность, и, усмехаясь про себя, пошёл к выходу. Но остановился на другом конце галереи, повернулся к юноше, так и не сдвинувшемуся с места, и выдал:       — Ты, Юстин, более близок к неприличному искусству, чем я! Подумай об этом на досуге… — по тому, каким негодованием блеснули глаза юноши, Грациан узнал, что попал в точку. Он уже несколько раз опасно надавливал на неё и всё хотел приложиться сильнее… вывести пылкого, но скрытного Юстина на страсть и разглядеть его творческую силу подробнее.              Дом загудел от суеты ещё на рассвете: громыхающие тележки с продуктами выдернули Грациана из сна. Лучшее мясо, птицу, овощи, ягоды и фрукты спешно везли на кухню; весь день до ночи работа будет кипеть, а из печных труб повалит густой ароматный дым. Грациан уже ознакомился со списком блюд, подаваемых сегодня, и до сих пор не мог поверить, что их слуги и кухарки выдержат это испытание. Многие родственники приехали с вечера, но кое-кто подъедет в течение дня; брат Симеон был среди последних. Грациан тяжко вздохнул, предрекая себе ужасный день…       Он бы с радостью пошёл в храм и в очередной раз бессмысленно поспорил с Юстином о дидактичности искусства (точнее, о размеренности дидактики в нём), однако воскресные дни они оставляли по-церковному выходными и сворачивали работу. К счастью, в театре проходила репетиция, и Грациан ухватился за неё, как за возможность хоть чем-то занять себя до утомительного праздника. Однако отец не разрешит ему задержаться на ней долго и потребует идти домой… Наскоро позавтракав, Грациан вышел из огромного семейного дома в квадратный внутренний дворик, а оттуда, через заднюю круглую арку, в нежный благоухающий сад. Поступь ласковой весны ощущалась и здесь: бутоны цветов набухли и покраснели, яблони, вишни и груши покрылись сеткой белоснежного и розового пуха, огороженная грядка с душистыми травами и специями уже вовсю разрослась и кружила голову, словно первой безумной любовью, терпким запахом розмарина, мяты, кориандра, тмина и корицы.       Сад разбили ещё до прадеда Грациана, ведь и сам особняк был старинным и заставшим времена чуть ли не правителя Юстиниана, поэтому всё здесь дышало славной античностью или, по крайней мере, трепетной любовью и уважением к ней. Сохранился неровный, природный рельеф земли, которую нынешние садоводы точно бы сравняли, а крохотные рощицы из кудрявых миртов, кругленьких самшитов и серебристых лавров росли в своём темпе, нетронутые, почти священные и всегда переносившие Грациана в иной, далёкий от него и давно уж погибший мир первой империи. Лилии, ирисы, нарциссы, фиалки тянули свои белые, жёлтые, оранжевые, лиловые головки к свету в полной свободе и любви, лишённые цветочной скованности в виде подвязок, ограждений и строгих клумб. Здесь же, увитая плющом и дикими розами, пряталась чудесная беседка с колоннами и пожелтевшими, забытыми статуями в вуали трещин и подтёков. Роскошное место для тайного свидания! Грациан подумал о том, что было бы неплохо, подойди Юстин именно сюда, и тут же смутился, осознав, как двояко это прозвучало вкупе с его прошлой мыслью.       Открывать калитку было ещё рано, поэтому он, обойдя сад по кругу и насладившись размеренным спокойствием, вышел на улицу и медленно направился к театру.       Репетиция пролетела безыскусно и обычно, Грациан толком не испытал удовольствия, весь пребывая в раздумьях о будущем пире, но отыграл достойно. Автор пьесы, худощавый брюнет с большими печальными глазами, страстно похвалил его за верно прочувствованный характер Луны и долго не отпускал, всё силясь найти повод для разговора. Грациан заметил чрезмерную возбуждённость и издёрганность в его движениях и правильно расценил, к чему клонили блестящие голубые глаза, смотревшие лихорадочно и восхищённо. Когда они остались наедине, юноша обнял его за плечи одной рукой, наклонился к уху и, нежно гладя по рассыпавшимся прядям, шептал что-то дико безумное о том, как бы хотел оказаться на месте возлюбленного Луны по сюжету. Грациан, не столь презирающий близость, как Юстин, который шарахался от любого касания, позволил юному творцу дойти до крайности и осыпаться поцелуями на шею, но сразу же увильнул из объятий, напустил на себя вид оскорблённой невинности и строго осадил его вольность. «Вряд ли тебе захочется повторить судьбу возлюбленного Луны, поэтому забудь!» — Грациан сам себе показался недотрогой, и его даже передёрнуло от неизбежного сравнения с Юстином, чьи помыслы и поступки были чисты… по крайней мере, такими казались, если не думать об источнике вдохновения его мозаик. Хотя жажда запретной сладости уже который год зудела в Грациане, и отказаться сейчас, когда подвернулся столь чудесный, наверняка аккуратный юноша, было так трудно…       Желая остыть после пресной репетиции, где он бессмысленно растратил столько жара, и откровенного разговора с молодым автором, Грациан направился к общественным баням — самым лучшим и дорогим в городе. Он мог бы, конечно, дойти до домашних терм — их построили с не меньшим размахом и богатством, но семейный особняк сегодня кишел людьми и прокрасться сквозь них, не нарвавшись на разговор, какое-нибудь поручение или поцелуй, было невозможно. К тому же, общественная баня сейчас наверняка пустовала — знатные ромеи любили ходить в неё вечером.       Грациан вручил несколько монеток на входе и прошёл внутрь одноэтажного элегантного здания. В комнате для переодевания он оставил на себе одну набедренную повязку и вышел к главному бассейну, окружённому колоннами и галереями. Вода серебрилась чистой лазурью на солнце, и ни одна тень не баламутила её прозрачности, но Грациан всё равно свернул к боковым галереям: быть открытым взору любого, кто мог сюда войти, он не хотел. Внутри каменных комнат, декорированных резьбой, пышногрудыми статуями и наивной мозаикой, пахло сандаловым деревом, густыми маслами и сладкой амброй. Грациан тихо проскользнул дальше, сквозь кальдарии — горячие термы, к тёплым. Сначала он хотел остыть и уже свернул к фригидариям — холодным термам, но в последний миг передумал и не смог отказать себе в удовольствии понежиться в тепле и ароматной дымке. Да и отсутствие людей подстёгивало тело к кое-чему опьянительному…       Грациан зашторил два полукруглых выхода из квадратной термы, сполоснулся в чаше и сбросил с себя повязку. Потом коротко проплыл туда-обратно, окунувшись с головой, и скрылся в круглой нише, примыкавшей к воде. Там имелся подогреваемый выступ, украшенный барельефами и сиренами; по задумке создателей, здесь достопочтенные ромеи могли без лишних глаз и ушей обсудить важные государственные дела и одновременно насладиться тёплой водой. Грациан совестливо подумал о том, как были бы возмущены гордые ромеи, узнав, для чего именно пользовались их знаменитыми банями… К счастью, он выбрал не самый главный и красивый тепидарий — иначе бы под зорким взглядом атлантов и персонажей с мозаик оробел бы и остыл скорее, чем во фригидарии.       Грациан до последнего мига думал, что тело сыграло с ним злую шутку, и сейчас он немного поотмокает в приятной воде, скинет опасное напряжение и пойдёт домой. Но ладонь, скользнув по груди, медленно поползла вниз, и вспышка горячего, томного наслаждения растеклась по телу. Грациан откинул голову назад, к прохладному камню, и привалился к ближайшей сирене. Странные картинки блуждали в его голове, пока он удовлетворял себя… вовсе не те, что ожидаешь увидеть, познавая страсть, пусть и в одиночестве. «Наверное, я слишком заработался», — он встряхнул головой, пытаясь избавиться от будущего образа ангела и отчего-то очень прилипчивого Юстина… В затылке покалывало от туманного страха, но, кое-как отбросив всё, Грациан смог довести себя до пламенного, сверкающего от вспышек состояния, называвшегося в запретных трактатах оргазмом. Тем он был сладостнее, чем изощрённее добивался его Грациан, на сей раз обезумев до того, что второй рукой ласкал себя ещё и сзади. Он коротко, нежно простонал и устало соскользнул на тёплый камень. Сердце грохотало в груди, тело звенело от истомы, а волосы облепили горячее, красное лицо. Тяжело дыша, Грациан откинул пряди и подложил ладонь под голову. Тёмные очертания сводов начали проступать из дымки забытья, а совесть резанула по дремотной оболочке фантазий, затмивших голову.       Грациан, хотя и не спешил менять развратную позу — одна согнута, вторая свешена с выступа и касается воды, отчаянно жалел о содеянном. Он знал, что религия подобные наслаждения не одобряла… но ведь если подумать, то она много чего не одобряла и не всё из этого было ужасно, греховно и душеразлагающе! Её каноны нарушают даже монахи и священники, о чём тут говорить простым мирянам? Грациана ещё одолевала лёгкая вина — всё же они воспитывались на тех же трактатах, нравоучениях и догмах, что и их предки, но ему повезло оказаться в свободомыслящей, творческой группе, выпрыгнуть из рамок навязанных ценностей и взглянуть на другой мир, пропитанный чарующими идеями и бунтарскими мыслями. И всё меньше доверия вызывали святые отцы, сами грешившие налево и направо, имевшие по десятку любовниц, а вслух говорившие о воздержании и чистоте… Успокаивая себя, Грациан приводил довод, что совершённое им — даже не грех вовсе, а скорее, разрядка беспокойного тела, чей лихорадочный жар, никуда не выплеснутый, мог привести к более тяжким последствиям.       А вот то, что он делал в прошлом, вызывало большие споры… Но он привык не копать так глубоко и быстро соскользнул в воду, чтобы смыть с себя пот и греховную жидкость.       Надев на бёдра повязку и остыв во фригидарии, Грациан почувствовал себя удовлетворённо и спокойно, а потому отправился искупнуться в главный бассейн. Иначе его долгая задержка в скрытых термах могла вызвать подозрения у работников бань, тихо подметающих коридоры или проверявших качество воды — обычно все старались занять центральную чашу, самую просторную и красивую; она позволяла хоть немного ощутить себя императором в простейшей из его терм. Грациан без стеснения проплыл два круга, сверкая чудесно сложенным, стройным телом, лишённым набухших мышц, но аккуратно накаченным. Отец привил им с детства любовь к физическим упражнениям и считал, что важно развивать не только умственные и творческие способности, но и телесную силу. Вынырнув, Грациан отправился переодеваться, а влажные, блестевшие рыжиной на солнце волосы оставил сохнуть так.       Прогулка по цветущему, яркому Константинополю не принесла прежней радости: на улицах, вымощенных белым камнем, уже пылало от жары, слабый солёный ветерок с залива нёс лишь кислый запах водорослей и ничуть — прохлады, люди суетились и толклись, несмотря на разгар трудового дня, осклизлая дымка парила над раскалённой черепицей домов. Чайки кричали настырно и пронзительно, зелень, густо посаженная в центре города, распустилась и благоухала, но запахи её созревших, приторных цветков мутили рассудок и отравляли чудовищной сладостью, склоняя мысли в прежнее, тёмное русло, от которого Грациан недавно кое-как отвязался… Столица империи казалась светочем изящества и богатства и, вероятно, им являлась, но лишь для тех, кто о ней страстно мечтал, просиживая годы в провинциальном захолустье. Грациан, выросший тут, успел привыкнуть и к безумной роскоши дворцов, и к пышным празднествам, и к безграничному источнику знаний, которые давала местная библиотека, тянувшая великие умы со всех концов империи.       Поэтому, не найдя отдыха даже в уютной и сумрачно холодной церкви Святой Ирины, он пошёл домой. Это значило добровольно отдать себя в руки суеты и хаоса, зато потом отец, может быть, отпустит его с этого праздника жизни раньше. Приготовившись испытать на себе десятки восхвалений и объятий, Грациан свернул к родовому особняку.              Дом вздрагивал от бесконечного топота, коптел от дыма и жарки, взвивался нервными окриками слуг и гостей, а ещё вспыхивал от смеха, громких разговоров и хлопков. Грациан оказался в центре этого сумбура и удачно расправился с каждым жаждущим его поздравить, узнать о здоровье и похлопотать на тему его брачной жизни, пока глухой и пустой, как поля за городскими стенами. Одни тётушки сокрушались, горестно вздыхая о том, почему же такой достойный и прекрасный юноша ещё не связал судьбу с какой-нибудь приличной девушкой; другие, посмекалистее, с усмешкой парировали, что такому сильному, здоровому юноше не грех и пожить в свободе и удовольствии, ведь потом, с женой, уже не забалуешь… Их цветистую болтовню всегда прерывал отец, заявляя, что сын сам решит, когда и с кем будет обвенчан в церкви. Цену своей свободы Грациан прекрасно знал: её заплатили старшие сыновья и дочери, ещё от первого брака, и все нужные отцу связи были налажены. Лишь однажды это обстоятельство вылилось для него горечью, но не в такой радостный вечер следовало к нему возвращаться…       Пир начали сразу после вечерних колоколов. Длинный стол в просторной, убранной букетами гортензий столовой наконец-то выглядел органично, от края до края заставленный посеребренными блюдами, кувшинами, кубками, соусниками и приборами. Плотная, расшитая золотой ниткой скатерть впервые за много лет накрыла стол. Гирлянды из цветов украшали полукруглые окна, а свечей зажгли так много, что вечер тут же превратился в день. Грациан мало удивился подаваемым блюдам — всё это он уже пробовал, но изумился их количеству и подаче, а ещё размаху, с каким сегодняшние повара хотели удивить хозяев и гостей, сменяя один кулинарный шедевр за другим. Пёстрые, безумно вкусные салаты с оливковым маслом, зеленью и грецким орехом сменялись изысканными паштетами разных цветов и ароматов, которые предлагалось попробовать вместе с пышным, ещё горячим хлебом. Затем принесли рельефные, декоративные котелки (в них, конечно же, ничего не варили) с настоящей, жёлтой ухой, которую, Грациан знал, готовили долго и сложно. На вкус она оказалась потрясающей, и гости наконец-то сместили внимание с виновника торжества на хозяина дома и одобрительно высказались о его радушии и выборе блюд.       Затем в столовую бесконечной румяной цепочкой влетели основные блюда, с ювелирной и художественной точностью обрамлённые сырами, орехами, фруктами, изюмом и даже перьями. Птица, баранина, оленина, рыба — Грациан ощущал себя бродягой, лёгшим спать на голодный желудок, которому приснился настоящий гастрономический рай. Редко в их доме устраивали пиры, подобные сегодняшнему. Да, бывали праздники или значимые семейные события, и на них даже готовили примерно всё то, что и сегодня, но настолько роскошно и грандиозно это никогда не было. Грациан думал: или он у отца и правда любимый сын, или же Михаил хотел этим широким жестом показать свою состоятельность, напомнить о себе разросшейся семье и, может быть, наладить очередные полезные связи… В любом случае, пир проходил даже как-то на удивление спокойно и приятно, мелкие ссоры любовно улаживали, назойливое внимание Грациан с себя сбросил, а вино — крепкое виноградное, сладкое из граната и лёгкое грушевое — текло не просто рекой, оно омывало берега их дружной компании тремя морями, совсем как родной Константинополь. От насыщенных соусов горело во рту, и чудное празднование не прекратилось и тогда, когда Грациан впервые приметил за другим концом стола брата Симеона…       О нём быстро удалось забыть, потому как внесли очередную порцию мясных и рыбных изысков. Грациан лишь мельком наткнулся на равнодушный взгляд Симеона и кивком принял его молчаливое, искреннее поздравление в виде поднятия кубка и быстрой улыбки. «Может, он и правда изменился…» — Грациан то и дело всматривался в младшего брата, беспечно беседовавшего с двумя родственницами вокруг себя. Ничто не выдавало в нём прежней лихорадочности и ревности, а жесты были мягки и даже чуточку небрежны — от вина и тепла. Грациан скованно выдохнул и вернулся к разговору, из которого выпал, а заодно и к десертам, уже начавшим возникать на столе.       От вина он как-то быстро захмелел и размяк. Пять видов сладких пирогов, сочащихся мёдом и переливающихся тёртыми орехами, липкие мучные кольца, засахаренные фрукты и один большой торт, украшенный мастикой, ещё сильнее отодвинули его от истины и ударили приторной волной в голову. Грациан сомневался, что опьянел теперь только от вина; нечасто они позволяли себе столько десертов, в обычной жизни обходясь медовыми и фруктовыми блюдами. Чувствуя, что необходимо проветрить голову, он поднялся с места и сначала нетвёрдым шагом, а затем уже бодрее, направился по сумрачным коридорам. Его не должны хватиться ещё долго — пир уже проходил не в его честь, а скорее, в честь поданных яств! Он побрёл в сторону кухни обходным путём, дабы не встретиться с бегущими нервными слугами.       Калитка в сад была открыта. Интересно, пришёл ли Юстин? Грациан не до конца верил в это, понимая и сам, насколько могло быть неприятно и даже унизительно его коллеге приходить сюда. Может быть, он вообще питает к нему злость из-за того, что заказ достался целиком не ему, а Грациан получил свою долю славу лишь из-за отца в гильдии?.. Ужасные, непролазные дебри чужих мыслей! Грациан тяжело вздохнул и отбросил лишнее: если бы он был так противен Юстину, то почувствовал бы это. Но приглашение вкусить яств с их стола всё равно звучало как-то… снисходительно. Юстин мог воспринять это предложение как укор его, что уж тут скрывать, скромному достатку: откуда бы у юноши из провинции взяться большим деньгам? Он и жил-то в многоэтажной инсуле, терпя соседство каких-нибудь ремесленников… Грациан всё это знал и только хотел помочь ему. На кухне под предлогом благотворительности — отдать часть пиршества беднякам у церкви — он попросил ужин на одного человека, чтобы положили всего понемногу, и спустя минуты взял тяжёлый квадратный свёрток, обёрнутый в несколько слоёв холстины и вощёной бумаги, чтобы жир не промаслил оболочку.       В саду застыла лиловая, благоуханная ночь с чистым, шёлковым небом, припудренным румянами звёзд. Грациан прошёл мимо заснувших, тяжело склонившихся бутонов, прошелестел розовым ковром из опавших лепестков вишни, обогнул рощицу и направился к беседке. Никого… Грациан разочарованно вздохнул, покачал головой и опустил свёрток на скамью. Сочные листья плюща ласкали ему щёку, когда он привалился к колонне, жадно высматривая тропу от ограды до подножия чуть приподнятой над остальным садом беседки. Минуты текли вечностью, и Грациан уже решил последовать тому, что сказал на кухне — раздать еду нуждающимся у церкви, но тут позади него раздались негромкие шаги. Грациан обернулся, и голос, всегда звучавший с ноткой обличения, заставил его улыбнуться:       — Ты знал, что у вас самый неудобный сад для прогулок ночью? Никакой симметрии, никакого порядка и разбивки по клумбам! — Юстин подошёл ближе, попав под свет луны, и Грациан почувствовал, как в груди защекотало — всего лишь от чудесного, подправленного серебряным светом лика… Два тугих витка по-прежнему игриво падали на высокий лоб, а глаза смотрели задумчиво, изучающе, настороженно. Грациан так оторопел от неожиданности и вина, что промямлил не сразу:       — Я… сомневался, что ты придешь. Рад тебя видеть! — он спохватился и передал ему увесистый свёрток. — Держи! — Юстин принял подарок неохотно и с лёгким смущением, держа в руках чуть на расстоянии от себя и ощущая явную неловкость. — Там всего понемногу, ничего грандиозного… Поужинай в удовольствие! Если угодно, не вспоминай, в честь чего эти лакомства… — теперь Грациан казался себе ужасно глупым и высокомерным. Пальцы беспокойно взъерошили волосы и сбили ровный пробор.       Юстин, наконец, собрался с мыслями и глухо ответил, опустив взгляд на подарок:       — Я ведь пришёл не ради этого. Я хотел поздравить тебя, — исподлобья он посмотрел на него и добавил тише: — Искренне поздравить… Ты дошёл до своей славы, невзирая на конкуренцию. Никакой отец не помог бы отсутствию таланта, так что… — Юстин осёкся, осознав, какую честную высказал мысль, но Грациан подбодрил его улыбкой и подхватил разговор:       — Спасибо, Юстин! Я ценю твоё внимание… Поэтому прими эти кушанья просто как дар от твоего коллеги. Мне было бы приятно, — Юстин перестал стесняться груза недоступной ему еды, прижал свёрток ближе и, коротко улыбнувшись, благодарно кивнул. Грациан, ещё дымный от вина и сладостей, не нашёлся, что сказать новому другу… или коллеге — с этим было пока трудно. Юстин мог быстро раскусить его пресыщение вином и тут же осадить строгим выговором, едва ли он двинется к нему, навстречу сближению и дружбе. Поэтому Грациан верно промолчал, хотя с иным человеком, пожалуй, стал бы отчаянно заигрывать, без тени пошлости и разврата, а забавы ради.       Юстин направился к выходу из беседки, но на ступенях обернулся, внимательно посмотрел на него и с неожиданной мягкостью в голосе проговорил:       — Я рад, что всё сложилось именно так…       Как именно и что всё, уточнять не стал, и тихо выскользнул в тёмно-изумрудные кулисы сада. «Как и всякий настоящий актёр, он закончил на двусмысленной фразе и покинул сцену вовремя», — Грациан даже коротко усмехнулся такой внезапной метафоре. Он, конечно, догадался, какой смысл вложил Юстин в прощание, но испытывал удовольствие не только от этого… Вино умело подкрашивать и самые разнузданные аспекты жизни, однако Грациан не верил, что оно могло порождать настолько нежные и хрупкие чувства, лишённые страсти, похоти и желания. Он смотрел на Юстина в лунном свете и видел не простого, благородного в чертах юношу, но ангела. Ангела, которого, быть может, им сейчас не хватало для образа…       Лицо обдало жаром. Пошатываясь, выходя из беседки, Грациан осадил себя за очередное низвержение священного лика в смертный, греховный мир. Юстин бы нашёл не одно острое словцо, чтобы накрыть флёром позора одну лишь мечту об этом! Или же… Грациан побрызгал ледяной водой из фонтана себе в лицо и решил, что если когда-нибудь предложит это безумие, то очень аккуратно и мягко, сбросив как можно больше земных черт с архангела. И пусть Юстин будет в расположенном, уязвимом настроении, когда он охотно прельщался его идеями…       Возвращаться в тёплую столовую, где тело само подкосилось бы от тепла, винной дымки и густых воскурений, Грациан не хотел — иначе прогулка по освежающему саду окажется тщетной. Кое-как он вернул себе ещё местами туманный, но способный на адекватное разум! Поэтому выбор пал на сплетение пустых, холодных комнат в другом конце особняка, откуда вынесли всю мебель и даже красивые рельефные вазы, чтобы заполнить ими гостиные, комнаты для приехавших родственников и музыкальную залу. Грациан избегал коварных маленьких лестниц, уводящих на верхние ярусы, и шёл по прямой, сквозь череду тёмных комнат и охранявших их атлантов. Особняк был выстроен в соответствии с античными вкусами и услаждал глаз размеренностью, сдержанными линиями и природными цветами. Минимум ажурных украшений, ярких лепнин и вычурных статуй; больше свободных пространств, повторение кудрявых природных узоров и только в редких комнатах, доступных гостям дома, замечательная настенная и потолочная живопись и пёстрые мозаичные полы. Грациан скользил по гранитным плиткам, цеплялся за простые каменные колонны и с улыбкой размышлял о том, когда он дойдёт до более освещённых коридоров и отыщет хотя бы подобие кушетки или лежака… Хоть в библиотеку иди!       Думая так, он совершенно упустил из виду тень, скользнувшую к ближайшей стене. Здесь горели только букеты свеч, и их огоньки светили тускло, плохо рассеивая тьму глухих коридоров. Слуги унесли все факелы поближе к столовой и гостевым комнатам, чтобы разморенные алкоголем люди без проблем могли там ходить. Грациан подошёл ближе к арочному проходу, обрамлённому двумя колоннами, и сразу за ним увидел притаившегося в сумраке человека. Человека, которого менее всего хотел видеть в этом уединённом, скрытом ото всех месте; разный сумбур охотнее кипит и полыхает вдалеке от гласности и публики…       Прислонившись к стене и скрестив руки на груди, его поджидал младший брат Симеон. Светлые, пушистые волосы, подстриженные чуть ниже уха, элегантно украшали меланхоличное, немного вытянутое лицо двумя взъерошенными волнами, падавшими по обе стороны от пробора. От матери Симеону достались изнеженные, почти капризные черты лица: вздёрнутый нос, пышущие жаром щёки, тёмно-голубые, как и у Грациана, глаза, полные губы, вечно тронутые лукавой смешинкой, размашистые брови, умевшие собираться в грозовую тучу при надобности, и лёгкое, стройное тело, гибкое и атлетичное, как и у всех братьев. Такова была внешняя порода примерно всех отпрысков Михаила от второго брака: как ярким пламенем, матушка перебила почти все его черты своей звенящей, лукавой красотой и позволила им остаться лишь в виде соломенного цвета волос и формы лица у некоторых. Дети от первого брака были вообще другого рода… Симеон загадочно улыбнулся и первым поздоровался с ним:       — Наконец-то мы увиделись, братец! Рад тебя приветствовать, — нечто в его шелковистом, обволакивающем голосе всегда пугало Грациана, заставляя покрываться ледяными мурашками. Симеон разомкнул руки и шагнул к нему, глядя с таким таинственным выражением, что Грациан засомневался, в себе ли он и не скрыл ли безумие под напускной болтливостью с гостями. С Симеоном всегда было так… Что ни сделает, как ни скажет — Грациан уже вздрагивает от дурного предчувствия. Да, все художники эксцентричны, но этот был ослеплён какой-то внутренней, не истощаемой жаждой…       — Здравствуй, Симеон, — сохранив в голосе спокойствие, Грациан даже выдавил из себя улыбку. — Как поживаешь? Отчего ушёл с пира?       Симеон, мягко усмехнувшись, наконец перестал пронизывать его взглядом и, ступая грациозной, почти кошачьей поступью, обошёл вокруг. У Грациана похолодело в груди.       — О, у меня всё отлично! Как ты знаешь, я продолжаю работать на вилле богатого землевладельца вместе со своим подмастерьем. Мы украшаем мозаикой его бесчисленные залы. Ещё работать и работать! — Симеон завершил полукруг и остановился рядом с его плечом, близко-близко, так что руки их почти соединились. Грациан, не хотевший его обидеть резким, в стиле Юстина, прыжком назад, не тронулся с места и затаил дыхание. Брат был немного ниже его ростом, но, когда пристально изучал взглядом, как сейчас, пронизывая каждую стыдливую мысль и каждую сокровенную тайну, казался выше и властнее. — А пир я покинул, потому что хотел увидеться с тобой! — обдав его потоком сладкого от десертов дыхания, Симеон встал перед ним и кротко, невинно улыбнулся.       Грациан оторопел и застыл, не в силах пошевелить телом; за годы разлуки он успел отвыкнуть от странной, сомнительной манеры поведения Симеона и теперь даже не знал, какую тактику лучше избрать, чтобы не всколыхнуть со дна вечно пылающей, взбудораженной души едкий осадок, способный всё разрушить.       — Наверное, у тебя было много работы, и эта поездка сильно помешала… — аккуратно вставил Грациан, надеясь этим хитрым ходом вызнать у брата, как долго он здесь задержится. Симеон рассмеялся — так искренне и чисто, что всякие мысли о его безумии тут же казались хулой. Откровенно говоря, Грациан знал, что с его рассудком всё в порядке, но изредка тьма, что подымалась из его сердца, потопляла всех рядом.       — О, не беспокойся! — Симеон игриво откинул волнистые золотые пряди назад и склонил голову набок. — Мой подмастерье справится, там осталось сделать простые элементы. Хозяин разрешил мне отдохнуть. А когда узнал, по какому поводу я еду в Константинополь, сказал, что будет большим грехом, если я лично не поздравлю брата с важнейшим шагом в его карьере… — Симеон шагнул к нему ближе, чем сократил и так жалкое, опасное расстояние между ними. Грациан мало надеялся, что смог бы перехитрить братца, и теперь, собирая плоды своего поражения, мысленно ужасался тому времени, которое выделил благодушный хозяин Симеону для тщательного празднования. А ведь каждый знатный ромей высоко ценил семейные узы и общение, так что вряд ли пожалел бы в россыпи отпускных деньков…       — Ты изменился, — Грациан честно не знал, о чём говорить с родным братом, которого не видел много лет, да ещё в такой сковывающей близости. — Возмужал и подтянулся ростом.       — Стал привлекательнее?.. — приторно нежно улыбаясь, Симеон привстал на носках, чтобы уравнять их головы. В его красивых, блестящих после вина глазах плескалось бурное море порока, с затаившимся кознями-ракушками на дне. Грациан всерьёз теперь боялся и его слов, и его поведения.       — Да, и, думаю, уже нашёл себе жену, верно? — мрачная пелена накрыла хорошенькое лицо яростным раздражением, и Симеон брезгливо фыркнул.       — Мы с тобой заложники одинакового пристрастия, поэтому брось эти шутки! — брат чуть ли не по-настоящему обиделся на него и смотрел исподлобья намеренно холодно. Но Грациан уже хорошо изучил хотя бы эту дурацкую манеру строить из себя обречённого на одиночество, несчастного любовника и его фальшивую игру в поддразнивание и заманивание.       — Тебе бы не помешало обзавестись семьёй, — выбранная линия разговора была чревата ответными выпадами в сторону его безбрачной жизни, но Симеон не бросился к этим унизительным методам и, сменив гнев на ласку, вновь приластился к нему и даже коснулся ладонью его рыжеватых локонов.       — Мой чудесный Грациан, ты, как и прежде, суров! Но ещё и также красив… — Грациан задержал дыхание, позволяя пальцам накручивать пряди и пропускать их между. Безобидные нежности взорвались тянущим соблазном в животе. Симеон отлично умел совращать чужие души…       — Если я и женюсь, то только после тебя! — вернул колкость с самой безобидной улыбкой в мире и вдруг резко прижался к его груди, смяв одеяния в пальцах. Взгляд полыхнул смертельным огнём, лицо сменило маску беззаботности на маску дьявола. — Ничего не изменилось, поверь! — шептал настойчиво, сипло, яростно, сверкая лихорадочным румянцем на щеках, и губы мазали в греховной близости от губ Грациана, беспомощного перед сумасшествием брата. — Я всё также живу ради тебя и только и жду, что ты меня пригласишь — точнее, разрешишь, — выплюнул это слово с наигранной мукой и скривил лицо. — Хоть какой-нибудь весточки! И если присланная отцом просьба — это не оно, не знак, то мы оба — чудовищные лгуны! — Грациан с опозданием понял, что брат имел в виду: отец писал приглашение за него и наверняка рассыпался в любезностях и уверениях в том, что он скучает и готов возобновить потерянные братские связи. Для отца их разъединение всегда было горьким…       — А ты сам… — Симеон трясся от лихорадки, всё крепче стискивал его накидку и шептал теперь обвинительным тоном — столь пошлым и грязным, непохожим на чистое негодование Юстина, — а ты сам-то, думаешь, поменялся? Я буквально чувствую, как в тебе клокочет страсть, как она разрывает твоё прекрасное тело, не найдя выхода! Или находит… — Грациан вспыхнул от вспоминаний сегодняшнего визита в бани, и Симеон, как хищник, радостно ухватился за эту деталь. — О да, находит, но это так скудно, так пресно для тебя… поверь мне, я знаю, что такое долгое воздержание. Ты весь горишь, полыхаешь… я ощущаю это, едва прикоснувшись к тебе, — ладонь медленно погладила его щёку, и Грациан вздрогнул, отравленный картинами прошлого, уже давно спрятанного подальше от разума. — И даже тот юноша в беседке — кем бы он ни был, поверь, он не поможет утолить тебе этот жар… и никто не поможет, кроме меня! — продолжал ласково увещевать Симеон и с жадным стоном припадал к его шее сильнее. Грациан выдохнул и закрыл глаза. — Мы вечность были друг у друга и ещё вечность будем. Прости мне старые обиды и разреши вернуть всё, как было!       Симеон оторвался от его шеи и посмотрел в глаза. Одурманенный щекотливыми поцелуями и приятным, всепоглощающим теплом знакомого, гибкого тела, Грациан подался слабости и не сумел скинуть грех, так давно грызущий его душу. Брат подобрался к его лицу и крепко поцеловал в губы. Не стесняясь и не давая усомниться в происходящем, что это была всего лишь братская невинная ласка, он с пошлым, животным стоном проник в его рот, сплёл их языки и обласкал так нетерпеливо и грубо, что Грациан потерял равновесие, весь обмяк в его объятиях и ощутил постыдную твёрдость в штанах. Симеон держал его за затылок, властно гладил тело, будто проверяя, всё ли осталось, как прежде, когда они были вместе в последний раз, и наслаждался его лицом, облизывая, целуя и шепча ужасные богохульства, когда прерывал основную ласку.       Грациан кое-как оттолкнул его, красный, разгорячённый и униженный. Ругательства сами скользнули с его языка, недавно утопавшего во грехе вместе с братом:       — Дьявольское отродье! Что ты делаешь? Глупый, мерзкий, порочный мальчишка!       — И всегда им был… — Симеон сладко, тщательно и вызывающе облизал губы, только что испившие поцелуй Грациана, как самое лучшее вино, и глядел в ответ победителем, беспощадным, жестоким и хитрым полководцем, в один миг разбившим долго строившуюся армию соперника. Страх и желание — вот чем манипулировал этот на первый взгляд простой и весёлый юноша! А Грациан, словно никогда и не барахтался в этих порочных липких сетях, попался сначала на страх, затем — на гулкое, звеневшее в его теле желание, а теперь снова на страх…       Шатаясь и ненавидя себя, Грациан отпрянул к колонне, развернулся и бегом рванул подальше от одной из мерзких и очаровательных тайн своей жизни. От милого брата, в чьём облике к нему вернулось наказание за какой-то ужасный проступок, о котором он не помнил…       Наслаждаясь триумфом, Симеон крикнул ему вслед:       — Это неизбежность, мой прекрасный Грациан! Мы были созданы друг для друга и ничто не прервёт этого извращённого, проклятого круга…