Глава 2. Тихий шёпот за спиной

      Человек боится неизведанного.       Когда-то давно, когда Эва ещё училась в средней школе, мама рассказывала ей о том, как в их маленьком городке однажды показали фильм ужасов. Это было огромное событие — первый ужастик на их экране, исторический момент так-то, ух! Разнообразием жанров, к сожалению, кинотеатры в те годы похвастать не могли, поэтому при малейшей же возможности все подростки тотчас побежали пугаться — да с большим удовольствием.       Сюжет фильма мама толком не запомнила, что неудивительно. Зато она запомнила, какие эмоции испытывал зал на сеансе: все кричали, ахали и восторженно аплодировали под конец кино. Публика была поражена и взбудоражена — ужас, перед лицами у них щёлкали острые зубы, а тела актёров обвивали зелёные щупальца! Неизвестные твари будоражили в зрителях кровь, а от вида ненастоящей крови, которую проливали герои кино, по позвоночнику проскальзывал вполне себе настоящий холодок. Иначе говоря, впечатление сеанс произвёл ярчайшее. Вероятно, сильнее были ошеломлены разве что гости братьев Люмьер. Жаль лишь, что во второй раз тех же эмоций фильм уже вызвать не смог. Пересматривая его через несколько лет, мама обнаружила, что страшные чудовища, которых она когда-то видела в кошмарах, оказались обычными куклами, смешными и даже — местами — нелепыми. Подобное теперь не только не напугало её, но и вызывало улыбку: реакция героев на кривое чудище из папье-маше больше походила на пародию, нежели на действительность.       — И вам реально было страшно? — погружённая в рассказ, поражалась Эва.       Мама смеялась.       — Ещё как! Но это тогда. Потом мы увидели «Техасскую резню бензопилой» и узнали, что такое страх… — она задумчиво поднимала глаза, восстанавливая в памяти события минувших дней. И молодость, которой было не вернуть. — А сейчас посмотри, какие жутики выходят. Нас ведь уже и «Резня» не впечатляет. Противно немного, но страшно ли?.. Мне вот — нет.       Эва слушала её и понимала, что абсолютно была с ней согласна. Наверное, единственные фильмы, которые до сих пор были способны вызвать у неё мурашки, изображали не кровь и не жестокость, а мистику и на таинственность. Полтергейсты, иссохшие мертвецы, глядящие в кадр из зеркал, когтистые лапы упырей, протягивающиеся к тебе со спины прямиком из мглы, чтобы удушить… Эва никогда не считала себя трусихой — да и особой впечатлительностью она не отличалась, — но образы, порождённые ночью, порой пускали морозец и по её спине. Всё-таки ночь — это пора уязвимости. Ночь — пора пряток и охоты, пора мифов и небылиц. Это в человеческой природе — бояться того, чего не получается увидеть или почувствовать.       Того, чего не получается объяснить.       Эва чертыхнулась, обнаружив свой каблук прямо посредине лужи. Брызги разлетелись, пачкая и её туфли, и оголённые лодыжки, и даже подол юбки, как бы она ни задирала ту наверх. Грязь потекла по коже, щекоча и обволакивая тонкие косточки. Гадость.       Такси вызвать не получилось. Пожарные машины, скорая помощь, полиция, разнообразные службы спасения — казалось, вокруг торгового центра собрались практически все организации страны. Сигналки моргали и верещали. Красно-синее марево заволакивало обзор и пробуждало головную боль, тупую и досадливую. Хотелось заткнуть уши и зашить нитками веки — окончательно оборвать связь с реальностью, раствориться во сне, отдохнуть в кои-то веки нормально, без происшествий. Тыльную сторону шеи пощипывало от пота, но, благо, ветерок хотя бы обдувал плечи, успокаивая.       — Я понимаю, что дорогу перекрыли и транспорту теперь не пробиться… — стонала Эва. Оттирая серые кляксы с икры, она едва не потеряла равновесие, когда мимо уха, противно пища, пролетел комар. — Но отрубать электричество было необязательно.       Она хлопнула в ладоши, намереваясь раздавить докучливое насекомое.       Промазала.       — Что там хоть произошло? Ты же разговаривал с пожарником. Он рассказал что-нибудь?       — Спокойствие попросил сохранять, — Амен шумно опустошил лёгкие. Усталость, скопившаяся в нём за день, вышла разом. — В новостях, видимо, уже узнаем, в чём было дело. А пока скрывают.       Переулки петляли ловчее, чем кишки. Где-то вдалеке, у входа в арку на повороте, мигал одинокий фонарь. Лимонно-жёлтый свет насмешливо прерывался, точно хихикая, а вьющиеся вокруг него мотыльки то и дело исчезали, как призраки. Эвтида прищурилась, всматриваясь в его очертания, но это ей не помогло: его края расплывались и подрагивали, точно помехи на телевизоре, не позволяя разглядеть ничего поблизости.       Она попытала удачу ещё пару раз, однако не преуспела. Тогда она аккуратно, чтобы не размазать макияжа, протёрла глаза и мысленно добавила к негласному списку обязанностей приём у офтальмолога. Наверное, учёба сказалась на ней хуже, чем она предполагала. Ещё не хватало ослепнуть после всех этих курсовых и дипломов…       — Нам же туда? — кое-как Эва нащупала руку Амена. Пакет с носками снова зашелестел, протестуя. — В арку?       Амен сжал её пальцы крепче. Когда на периметре показалась очередная подсыхающая лужа, он проконтролировал, чтобы Эвтида миновала её чистой.       — Останешься у меня сегодня?       Эвтида, впрочем, не была бы Эвтидой, если бы у неё всё проходило гладко.       — Ай! — икнула она, споткнувшись о порожек. Амен подхватил её раньше, чем она успела разбить себе нос, и она повисла у него на локте, как ребёнок. Выпрямившись, она отряхнулась и приняла поражение с достоинством: — До своего дома я точно не доберусь… Так что да. Просто встану завтра пораньше и поеду собираться на вручение. Ты же придёшь? Скажи, что придёшь.       — Конечно.       Она подняла взор. Всеобщий мрак поглощал контуры нещадно, но даже он не был способен потушить тепла, которым полыхала улыбка Амена. Пусть Эва и не подала виду, но внутри она ликовала оттого, насколько внимательный и заботливый мужчина ей достался. Разве это было не чудо? В чём-то ей всё же да повезло. Наконец-то!       Она прижалась к нему сильнее.       Под руководством Амена они направились вперёд, в обитель беззвёздной ночи. Мимо порой проезжали машины, освещая дорожки фарами. Сверчки, которых в это время года всегда разводилось до неприличия много, отчего-то умолкли, а единственным звуком сделался шум шарканья обуви по полусухому асфальту. Воздух был пылок, но одновременно тих и едва-едва подвижен. Этого, правда, хватало, чтобы бесформенные тени, сливавшиеся в кучу, колыхались и танцевали, когда ветер покачивал ветки деревьев, как куклы в театральной постановке. Казалось, будто это были и не деревья вовсе, а самая настоящая нечисть, рождённая подземным миром, и та всё извиваясь, змеилась, корёжилась, склизкая и омерзительная.       Становилось не по себе.       — Ты темноты не боишься? — Эва испустила протяжный вздох, возвращая дыхание в норму.       — Нет.       — Ну, ты раньше работал ночью — привык. А мне вот вечно всякое мерещится, — она нервно поёжилась. Разыгравшаяся фантазия подкидывала ей новые образы, и оттого ей постоянно чудилось, будто по телу у неё бегали ядовитые пауки. Она почесалась. — После того, как на Исмана напал какой-то больной ночью, я теперь вздрагиваю от каждого шороха.       Амен нахмурился.       — На Исмана напали? Когда?       — Да давно уже. Лет шесть назад, наверное… Он тогда только права получил. Поставил машину на стоянку и пошёл домой. Вот тогда всё и случилось…       Даже вспоминать о той ночи было страшно.       Эва заночевала у него дома. Дома у его семьи, если выражаться точнее, — для всех это было в порядке вещей. Их родители познакомились больше двадцати лет назад на детской площадке, прогуливаясь, когда Эвтиде не исполнилось и двух. С тех пор обе семьи водили прекрасную крепкую дружбу, а их младшие дети, карапузы, которые ещё вчера лупили друг друга палками и лазали по деревьям, постепенно росли, пока не превратились в выпускников вузов, гордых и деловитых. Вместе они пережили не только счастливые моменты, но и печальные: например, будучи подростком, Исман потерял дедушку и некоторое время жил у Эвы. Его мама и папа настаивали на том, что ему не следовало ночевать под одной крышей со стынущим трупом, лежащим посреди коридора в гробу, и родители Эвтиды сразу же предложили приютить Исмана у себя. Так и сделали. Эва поддерживала его без устали и непрерывно старалась отвлекать. Жаль, что боль его не могла забрать себе. Могла лишь преуменьшить — тем и занималась. После, уже уезжая, друг так и не поблагодарил её, но она ничуть не обиделась: он и не должен был. В такой дружбе, какая связывала их, любые слова были излишни.       Двери дома Исмана для Эвы тоже были открыты всегда — не нужно было даже и разрешения спрашивать. Поэтому он не удивился, когда в тот злополучный вечер поздно вернулся с учёбы и обнаружил подругу на кухне с матерью.       — А вот и ты! — помахала ему мама. — Эва сегодня у нас побудет. Только фильмы свои не врубайте громко, хорошо? А то я вас знаю: вечно аж стены дрожат! Нам всем завтра рано вставать.       Она уже было поставила чайник и пригласила сына ко столу, но тот внезапно отказался:       — Давай потом? Я зашёл вещи закинуть, — удаляясь в свою комнату, он повысил голос. — Ща, машину отгоню, в магазин забегу и приду. Вам что-нибудь нужно? Видел утром, молока в холодильнике не было.       Мать кивнула и выдала ему поручения — письменный список. Устные она перестала ему доверять после того, как наказала купить хлеб, а он в итоге приволок с плесневелый батон. Ещё и надгрызенный. Отныне хлеб в списке числился исключительно так: «Чёрный хлеб (не батон!)» И все каждый раз смеялись над этой ситуацией. Исман же качал головой:       — Да хватит вам уже. Мне было всего десять лет! — и смеялся сам.       У него был очень милый смех — низкий и бархатный. От него поневоле хотелось расхохотаться в ответ. И Эва хохотала. Она вообще обожала эту семью за отменное чувство юмора — и за то, сколько положительных эмоций получала от каждой их встречи.       Когда друг уже обувался, она попробовала напроситься к нему за компанию, однако он почему-то не согласился — сослался на то, что в одиночку получилось бы быстрее. Почему он так поступил? Неясно. Они всё делали вместе: учились завязывать шнурки, получали первые медальки за дополнительные занятия, влюблялись и расставались. Но именно в тот момент Исман оттолкнул её.       И тем самым защитил.       Возвратился он всего минут через пятнадцать — столько и требовалось, чтобы добраться до стоянки и купить пару продуктов в супермаркете поблизости. Пока он отсутствовал, Эва с его мамой решили испечь кексов из того, что имелось, и взбить ягодки для коктейля. Мука, сахар, фрукты и яйца — пакеты и коробки валялись по всему столу, ожидая своей очереди. Странички старой поваренной книжки шуршали под смех вперемешку со сплетнями. По телевизору крутили какую-то развлекательную передачу, и ничего не предвещало беды. Благодать…       А потом скрипнула дверь.       Эвтида никогда не забудет, как звон посуды заглушил проворачивание ключа в замке. Друг зашёл на кухню беззвучно. Голубенький венчик, истекающий желтками, ещё дрожал у неё в руке, когда Исман привлёк к себе внимание, а она сама будто бы оглохла.       Он должен был принести молоко. Однако принёс запах улицы — на ткани куртки и сливовый туман — на физиономии.       Мать, словно завороженная, выронила мерную кружку, стоило Исману пересечь порог комнаты. Пластик загремел о пол и, рассыпая муку, как первый снег, укатился прочь.       — Боже мой… Боже мой! — с криком, полным ужаса, она бросилась к сыну, оставляя на паркете хаотичные следы ног. Черты её лица заострились от страха. — Что произошло?       Исман не смотрел ей в глаза. Эва, расположившаяся сбоку, у окна, вновь и вновь ловила его бегающий взгляд на себе и не могла пошевелиться. Точно стыдясь, он растерянно косился по углам, периодически сталкиваясь с ней взором, и быстро отворачивался, пряча в тени левую сторону лица. Не то синеющая, не то чернеющая, область вокруг его века всё раздавалась и ползла ниже — на скулу, к виску, до самой челюсти…       Мама затащила сына на кухню, усаживая его под люстрой. Трясущимися руками она шарила по холодильнику в поисках льда и, хлопая губами, сипло твердила:       — Почему молчишь? Ну почему ты молчишь?       Эва не двигалась. Медовый свет ложился на Исмана саваном, и у неё никак не получалось выкинуть это сравнение из головы. Одутловатая форма его черепа, искажающаяся с течением каждой секунды, наливалась кровью и вином. Фингал разрастался, и вместе с ним нижнее веко уплывало вниз, роняя на щёки багряные капли. На шее же прожигались два пятна. Чем больше проходило времени, тем меньше Исман становился похож на себя.       А в доме тем вечером никто более не улыбался.       Грудь жгло. Эва не понимала: как такое могло приключиться? Кто стал бы поступать подобным образом? И почему? Она ни за что не поверила бы в то, что Исман сам ввязался в драку. Это ведь был Исман! Её лучший друг! Кто подкармливал всех собак в округе? Исман! Кого благодарили все бабушки-соседки за безотказность, за помощь? Конечно же, Исмана! Он и мухи не обидел бы!..       Пересилив себя, она подала ему стакан воды. Попрохладнее, чтобы после он позже мог приложить стекло к ране.       Тяжело дышащий, Исман в несколько глубоких глотков выпил содержимое. И, обмякнув от боли и от изнеможения, заговорил.       Эва шмыгнула носом, приникая к Амену плотнее. Темнота давила.       Вспоминать было трудно. Не потому, что слова друга не отпечатались у неё в памяти… нет, как раз-таки наоборот — потому, что они были так же ясны и разборчивы, как и шесть лет назад.       Собравшись с духом, она продолжила рассказ:       — Исман деталями не разбрасывался. Он объяснялся-то с трудом: рот онемел и отёк, сам понимаешь… Сказал только, что на всей улице погасли фонари, когда он вышел со стоянки. Взорвались, как банки с огурцами. Все! Разом. Остался один-единственный на углу, у магазина, так что он ориентировался на него…       «Их» фонарь, такой же исключительный и востребованный, издевательски моргнул.       — Может, это было спланировано? — Амен непроизвольно напрягся. — Бандиты нападали на дезориентированных людей и грабили?       Эва пожала плечами.       — Не знаю. Исману показалось, что человек был один… Огромный мужчина — налетел и с размаху вломил ему ни с того ни с сего. Исман потерял равновесие. А как поднялся — сразу же побежал прочь, даже не пробовал отбиваться. Повезло, что ему бег давался хорошо. В школе всегда первый приходил на всех соревнованиях.       — За ним не погнались?       — Погнались. Он не упоминал об этом при маме… а потом, когда мы остались наедине, уверял меня, что его преследовали аж до самого фонаря. Причём преследовали впритык: дышали в спину, царапали за локти, наступали на пятки… Но не ловили. Он ускорялся? Человек сзади — тоже. Замедлялся? Человек сзади — тоже… И так до дверей магазина. Там уж он выдохся и из последних сил рванул внутрь. Заманить думал: знал, что там всё-таки были камеры и охрана, — Эва не заметила, как перешла на шёпот. Именно так Исман и поведал ей эту часть истории. — И вот — ботинки урода застучали по ступенькам. Страшно было… Но Исман заставил себя обернуться. Перестал убегать, короче. Если бы мужик не решился заходить вслед за ним в магазин, то всё равно спалился бы: его было бы видно сквозь стеклянные двери. Хотя бы его спину и общие приметы.       Амен слушал её с интересом. Переварив рассказ, он переспросил:       — И что он увидел? Только не говори, что огромным мужиком оказалась лысая наркоманка.       — Хуже…       Эва сглотнула. Ком встал у неё в горле, а голос сел.       — За дверями никого не было, Амен. Совсем.